«Океан»

Мы начинаем ненавидеть в человеке то,

за что его и полюбили.

— Ой, — Тэхен бьется об угол в темноте, и Юнги слышит его пьяный смех. Через секунду зажигается свет в ванной, из крана начинает литься вода, а Мин не в силах заставить себя даже стянуть кофту. Упирается спиной в обшарпанную стену их с Чонгуком квартиры, натягивая кепку на глаза, чтобы те перестали различать силуэты. Юнги жалеет. Он не пожалеет, он уже. Прямо сейчас, в эту секунду, в этом моменте он жалеет, что когда-то в своей жизни заговорил с человеком, имя которому Ким Тэхен. И теперь отделаться от этого имени не может. Юнги склонен к рациональному подходу ко многим вещам в жизни и даже самой жизни как самостоятельной единице в целом, что порождает в нем глубокую обессиленную ненависть к своему нутру, ведь ей не чужды эмоции, усталость и прочий бесполезный мусор из букв. Хочется выкинуть их в ведро. Юнги привел Тэхена к ним домой, потому что так быстрее. Или потому, что Чонгук не вернется в ближайшие часы, и теперь Мин уверен в этом. Юнги ошибся. Он прикрывает устало глаза, слушает, как Тэхен бурчит из ванной самому себе, смеется, бросает что-то типа «вака рима ши та», задевает какую-то стекляшку, обо что-то бьется (ванной уже ничего не страшно). — Башка кружится, — Ким цепляется за косяк проема, в пространстве перемещаясь смазано. — Ты чего встал? Мин поворачивает голову в его сторону, смотрит из-под кепки на темный силуэт парня, обрамленный теплым светом, и проходит на кухню, игнорируя выключатели. Ориентируется по памяти, выливая из кувшина остатки питьевой воды в стакан и чувствуя, как чужие, слегка мокрые волосы, щекочут шею. Горячий лоб упирается в плечо, а руки обхватывают живот Юнги, сворачиваясь вокруг него змеей. Мин застывает, не зная, как реагировать на… Это. Недвижимый, как статуя, он чувствует, что в теле позади него теплится жизнь, что Тэхен, будучи живым существом, копошится, неровно стоит на своих двоих, трется головой, дышит немного тяжело и шепчет «жарко», прикусывая резцами кофту Юнги так слабо, что последний этого даже не понимает. Как щенок у ног хозяина. — Пей воду и иди спать, — произносит Мин будничным тоном. Не громче, не тише. Касается своими нездоровыми от явно не одного нарушения холодными пальцами чужих ладоней, но настойчивость не проявляет. А Тэхен пьет его непоколебимость залпом. И, рукой повернув голову Юнги в свою сторону, тянется, губами прикладывается к его сухим губам, чтобы сделать глоток. Мин ему отвечать не спешит, как и оказать сопротивление. У Тэхена мазохистские наклонности, раз он растет против света, а Юнги просто полный идиот, зачем-то ведущийся на поводу у того, в ком спирта больше, чем крови во всем организме, и только за счет этого Ким еще функционирует. Его влажные от воды пальцы обхватывают Юнги за загривок, а сам он тянется к парню под кепку, целуя. Тишина настолько громкая, что Мин слышит каждое соприкосновение губ, каждый звук, ощущает легкий пушок на лице, чувствует содрогание ресниц, и отвечает слабо, приоткрывая рот для того, чтобы Тэхен потянул его на себя, кончиком языка встречая чужой. Если бы у Юнги был выбор, он бы не заговорил с Тэхеном год назад. Юнги одним щелчком сбивает с себя кепку, разворачиваясь к парню, и тянет его к себе за лицо, отвечая на поцелуй так, как парень того хочет. Мин не позволяет себе распускать руки. Он избегает лишних касаний, никогда полностью не оголяется и вынуждает Тэхена чувствовать себя неудовлетворенным практически всегда. Потому что Юнги не может выжать больше того, что ему позволено. Расширение границ опасно для жизни, и сегодняшний вечер не исключение. Ким обеими ладонями мягко обматывает его шею, большими пальцами гладит скулы, получая удовольствие лишь от того, что ему это позволяют, и дрожит от холода ладони Мина, которая его удерживает от падения в овраг с кольями. Будь у Юнги выбор, он бы проигнорировал Тэхена в тот чертов день. Ким прикладывается к его скулам и щекам обезболивающей мазью, обдавая ее раскаленным дыханием, от которого неприятно жарко начинает становиться самому Юнги. Он непроизвольно задирает голову, избегая столь нежных касаний, что провоцируют его лишь на причинение боли, которая даст Тэхену понять, что так делать не стоит. Ничего из всего, что они вытворяют, априори делать не стоит. Но Тэхен пьян, а Юнги до блевоты трезв, и ему выворачивает кости наружу длинные пальцы Кима, проскальзывающие под майку беззаконно и нагло. Так, как Мин ненавидит. Чем Тэхен ближе, тем Юнги страшнее. — Пиздуй отсюда, — бросает Мин небрежно, возвращая голову в прежнее положение, и стоит Киму предпринять попытку завладеть его губами, Юнги прикладывает к ним ладонь, не позволяя этого сделать. Тэхен, растрепанный и бухой, с зауженными игривыми темными глазами, с рукой у рта, смотрится так, что его надо вжимать в кровать и громко трахать сзади, не позволяя даже дернуться, и Юнги претендент хоть и прекрасный, но абсолютно неправильный. Ким дышит в приложенную ко рту ладонь, одной свободной рукой скользя под майкой к груди Мина, а второй спускается ниже, невесомо проходясь по ширинке штанов. Будь у Юнги выбор… Он стискивает челюсть и думает, что сейчас самое время остановиться. — Завязывай, — низкий голос отдается у самого же Мина в голове, но не у Тэхена. — Иди проспись, — кивает в сторону коридора, и Ким сжимает ширинку штанов сильнее, одновременно выдыхая в ладонь, которую Юнги не убирает, и это действует, как бы Мин ни старался убедить себя в обратном. Юнги возбуждается с мыслями о том, что пора сворачиваться. Реально пора. Тэхен языком касается его ладони, выводя на ней узоры вдоль линий, тонкими пальцами цепляется за сосок, словно ничего и не было, ползет ниже, расстегивая молнию, и в момент, когда Ким начинает опускаться на колени, Мин понимает, что проебался еще при рождении, когда его мать умирала, а он не дышал из-за неудачных родов, из которых смог выбраться ценой чужой неоправданной смерти в ржавой ванне в подвале. Это было отвратительно. Чувство этой отвратительности преследует его до сих пор, пока он продолжает и продолжает проебываться по всем фронтам, отдаляясь от «хорошей» жизни, которую женщина ему желала. А, может, не желала вовсе. Правда была похоронена с ней, если была похоронена вообще. Окей, мам, однажды я выберусь из этого дерьма и не закончу в подвале, как ты, из-за ребенка, которого ты, возможно, даже не желала, но не сегодня. Однажды этот день настанет, но пока я торгую наркотой, курю, ебашу на складе днями и ночами и трахаю шлюх периодически, если оказывается удачный тайминг. Это закончится, честно. Однажды я даже не вспомню название этого города и навсегда его забуду. Однажды. Юнги наматывает волосы Тэхена на кулак, углубляясь в них настолько, насколько это возможно, и отказывается на парня у своих ног даже смотреть, пока тот дергает штаны Мина не до конца вниз. У Юнги есть сто способов оказать сопротивление. Сто один, если быть особенно оригинальным. Мин Юнги уходит в минус по своей собственной воле, причину чего может указать в завещании и нотариально заверить, потому что оправданий у него нет. Он переступает черту и поступает, как последний уебок, и, честно, хуй с ним, потому что уебком он будет для Тэхена всегда. Больше, меньше — Юнги уже не хочет контролировать калибровку. Будет больно при любом раскладе. — Аккуратнее, блять, — шипит Мин, когда парень сильно корежит зубами головку члена, и сдавливает шелковистые волосы. Пытается концентрироваться на процессе. Не человеке. Но ни темнота, ни закрытые глаза не позволяют ему этого сделать, и Юнги сдается, опуская голову вниз и наблюдая за тем, как Тэхен наклоняет голову вбок, опускаясь на член медленно, плавно, мокро. Незаконно блядско, с дружеским напоминанием, что Ким не просто хрупкое украшение, зажигающее свечи спичками и треплющее дворовую собаку за уши, а опытный сексуальный молодой человек, смешанный с грязью, в ноги которой он падает по своей воле. Будь Юнги на его месте, его бы стошнило от самой мысли происходящего. Тэхен двигает рукой по члену у основания, потому что количество принятых за сегодняшнюю ночь веществ не позволят ему сделать полноценный минет. Мин ощущает себя странно и неудобно, и эти чувства срастаются с возбуждением. Ким горячий, мягкий со всех углов, неряшливый и живой, и Юнги въебет себе сразу же, как только появится такая возможность, а пока он сводит брови, приоткрывая рот, стоит языку очертить уздечку, толкнуться внутрь. Горячо. Остро. Тэхен себе не изменяет — такой же старательный и усердный во всех сферах жизни, но не получающий за это ни наград, ни признаний. Его мокрые, идеально вырисованные сердечной формы губы, влажно чмокают у головки, целуя ее, а после плавно заглатывают, не прекращая при этом двигать рукой. Веки изредка открываются, голова периодически заваливается, из-за чего Юнги крепче сдавливает его волосы, держа их ровно, а сам запрокидывает голову назад. Если бы только Юнги знал год назад, куда их это приведет, ему бы не пришлось быть таким. Если бы он только не проиграл самому себе. «Если» горит в пепелище. Мин резко отодвигает Тэхена от себя и начинает надрачивать самому себе, в последний момент упираясь головкой в чужие губы, которые обхватывают ее полностью, наполняя рот вязкой безвкусной из-за атрофированных рецепторов спермой. Ким сглатывает беспорядочно, теряясь в происходящем. Мозги в кашу, веки ощущаются воздушными шарами, а руки холодеют. Тэхену за подбородок поднимают каменную голову, и его полуморгающие глаза глядят наверх. Юнги вытирает большим пальцем вытекающую изо рта дорожку белой жидкости, слабо похлопывая парня по щеке: — Хороший мальчик. Тэхен не реагирует, лишь сглатывая по инерции. Глаза, ничего не видящие, наполняются напряженной мокрой оболочкой от перенапряжения организма за день. Юнги не хочет этого делать. Но Юнги просовывает большой палец в чужой рот, оттягивая щеку и размазывая сперму по подбородку, и тихо кидает, бросая Тэхена одного на полу кухни: — Надеюсь, ты будешь помнить все.

***

Чон Чонгуку следует остановиться. Остановить себя и остановить машину, выбросить Пак Чимина у дороги, не довозя до дома, чтобы он пошел на корм дворовым псинам, и без зазрения совести уехать домой, испепелив в памяти это событие как очередной не самый хороший день. Одним больше, одним меньше. Приоткрытое в салоне окно позволяет дышать лесным жгучим воздухом, а не только алкоголем и лавандой, от которой Чонгука начинает укачивать и сводить постепенно с ума. Машина медленно катится по дороге, и Чимин, смотрящий в окно, не задает ни одного вопроса: ни почему, ни куда, ни нахуя? Путь прокладывается в противоположную сторону от его дома. Туда, где за мраком не разглядеть и силуэта. Чонгук трет пальцами губы, напряженно всматриваясь в пустующую дорогу, и начинает Юнги потихоньку понимать. С соседнего сиденья доносится громкое икание. Затем второе. Третье. Чон тянется наощупь к задним сиденьям, доставая из кармашка полупустую бутылку воды, и протягивает Чимину, который не сразу замечает подачку. — Не тормози, — Чонгук ударяет пластиком по плечу парня. Тот моргает, с большими трудностями принимая воду и с не меньшими откручивая крышку. — Тебе запрещено пить. — Да, — хрипит Чимин, с тошнотой запихивая воду в обожженное удушьем горло. — И ты пьешь. — Да, — Пак кивает так, словно его башка, — автобетоносмеситель. — Нахуя? — вопрос этот лучше переадресовать Чонгуку, растрачивающему свое время на эту бухую обдолбанную тушу, раздражающую одним своим тусклым еблетом без доли искренности. — Не знаю? — Чимин пытается закрыть бутылку трясущимися руками. На ощупь. — Ты в курсах, что алкоголем свои проблемы не решишь? — Кто бы говорил, — если бы мог, Пак бы фыркнул. — Я их хотя бы решаю. Чимин косится на сидящего за рулем парня, не понимая, какие тараканы вынуждают его Пака добивать по голове новым ударом, а потом, в принципе, мирится с этим, считывая свое раздражение не справедливым. Чимин занимается тем же самым. Просто так. Чтобы нервы превратить в останки. — Я тоже. — Не, не думаю, — без задней мысли бросает Чонгук, и Пак вываливает сразу же: — Так думай почаще, тебе не помешает. Чон усмехается от того, что так быстро вывел Чимина из себя. Контраст его окаменелости и жара, пробивающего камни взрывным треском, поразителен. Сколько же в этом парне подавленной агрессии? Одни лишь догадки рисуют в голове Чона грани, степени, края. — У меня мозги варят получше твоих. Я в этом убедился с концами минут двадцать назад. Чимин не осторожничает. Раз этот придурок позволяет себе делать заявления о неизвестной ему чужой жизни, принижая ее, то почему Пак должен быть учтивым? — Не настолько, раз ты до такой жизни докатился. За такое Чонгук должен его уебать лбом о бардачок, но, приготовясь морально к физическому или словесному насилию, Чимин в какой-то мере даже разочаровывается, когда слышит простое: — Аналогично. И не поспоришь. Не столь важно, как они оба пришли к тому, что имеет их день за днем по-грубому, вдалбливая в грязный пол и вынуждая давиться кровью. Смысл от этого никак не изменится. Прискорбно. Жизнь продолжает нагибать Чимина и делать из него самого покорного пассива. — Ты врубаешься вообще, что натворил? — в итоге прилетает вопрос от Чонгука, и Пак нарочно делает из себя дурака. — Конкретизируй, а то я часто в последнее время делаю что-то не «то». — Я про твоего ебыря. — А… — Чимин упирается виском в окно, глядя перед собой. — Это. «Это». Даже не «он», а «это». Пак говорит о своем парне, а неприятно становится Чонгуку. «Это». Назвать измену человеку, с которым они прожили несколько лет, «этим». Прикольно, хули. Очень памятно и уважительно, добавить нечего. Чон не может делать выводы об отношениях столь специфического рода, ведь Юль для него крайне мутная персона, но задевает что-то так, будто память о любви вытерли грязью об самого Чонгука. — К сожалению, я нарушил договор, и ты свидетель, который может сделать с этим что угодно. — Договор? — не врубается Чонгук. — Мы так устроены — мы меняемся постоянно. Меняется наш внутренний мир, меняется мнение, меняются устои, меняются потребности. Измена — это нарушение устоя, статики. Договоренности, — то, с каким равнодушием эти звуки прорываются через глотку и преобразуются в буквы, вгоняет в ужас. Без капли чувствования. Чонгук сощуривается. — Ты вообще любил его? — Любил? — Чимин замолкает задумчиво. — Не знаю. Наверное, — трет пальцами грудную клетку, прикрывая веки на мгновение. Его слегка мутит. — Настолько, насколько мне это было позволено. Я, может, и любил этого человека, но не любил наши отношения. — Что изменилось? — Чонгук искренне не понимает, а потому и задает вопросы. Он слишком устал для раздражения или злости. Вместо этого он выбирает иной путь диалога — пытается узнать, как мыслит этот человек. Это тяжело. Очень тяжело. Нет, кажется, ничего более сложного в отношениях с людьми, чем умение их понимать. И, будь Чонгук проклят, но столь дебильную попытку он решает предпринять. — Ничего не изменилось. Мы просто устали. У меня есть примерный образ твоих мыслей касаемо любви, но ты же знаешь, что на одной «любви» не уедешь? — спокойно проговаривает Чимин, предсказывая ответ, себя оправдывающий. — Хуйня. — Да что ты? — снисходительно усмехается Пак и тут же хмурится от колких ощущений внутри. — Будет любовь, будет и все остальное. Нет «остального», тогда и любви нет. Чимин повисает между жизнью и смертью, моментом и течением времени, пытаясь в атрофированный мозг пропустить два простых предложения, дать им оценку, но способен только буркнуть: — Как будто это так просто. — Когда любишь, все просто, — заявляет Чонгук уверенно. — И прыгнуть в пропасть просто, и продаться просто, и сорваться на другой конец света. Любовь упрощает всевозможные трудные решения. Чимин пускает смешок. — Вот это ты сказку рассказал. Я отнесу это к «параллельной Вселенной», где мы обмениваем шишки на ракушки. — Ты можешь отрицать и бегать от правды, пока самого от себя не затошнит, мне без разницы, — припечатывает Чонгук. — Я тебе тут не собираюсь лекцию о «любви» читать, а лишь говорю, что все проще, чем люди привыкли думать. Вопрос приоритетного порядка. Либо «любовь», либо все остальное. — Ага, — кивает Чимин, пробуждающийся от того, что у него возникает желание спустить парня с небес на землю. — Представь, что тебе надо отказаться от себя в угоду любви. — И? — «И»? — Не понял смысла вопроса. Я же сказал: «Либо любовь, либо все остальное». Не бывает ничего другого. Можно страдать в любви, можно быть счастливым в любви, можно уйти от любимого, чтобы не страдать, но продолжать страдать из-за того, что по-прежнему любишь, — разнообразия полно, знаешь ли. Люди выбирают на перепутье либо себя, либо любовь к другому, и ни один вариант нельзя осудить. Просто приоритеты у всех разные, — поясняет Чонгук, надеясь, что его слова были Чимином хоть в каком-то виде обработаны. — Пример для бухих: ты хочешь ребенка, а твой партнер — нет по разным причинам. Выход: либо ты выбираешь свое «хочу» и меняешь партнера, либо выбираешь любовь к партнеру и живешь с ним без своего «хочу». — И вы оба несчастны, — подытоживает Чимин. — Мило. — Это ты так думаешь. Будто от расставания счастья будет больше, — фыркает. — Они по крайней мере могут его обрести с другими. — Потому что любили себя больше, чем друг друга. Чимин молчит. Долго и напряженно, в один момент нахмурившись от того, как постепенно мысль чужих слов оседает в нем тяжелой ношей. Пятнистая ямчатая луна — свидетель. — Это их выбор. Просто «любовь» не была их приоритетом. Теперь понимание моих слов присутствует? — уточняет Чонгук, поглядывая на загрузившегося Чимина, который едва шевелит губами, промычав: — Угу, — Пак разглаживает глазами кровавые подтеки на костяшках Чонгука, интересуясь: — И, значит, любовь — это твоя наивысшая ценность? — Свобода моя наивысшая ценность. Если любовь ее не приносит, то вряд ли я смогу назвать это любовью. — Думаю, это тоже любовь. Просто процент боли в ней зашкаливает, — в итоге произносит Чимин, и Чон с непривычной легкостью соглашается: — Типа того. Чонгук постепенно снижает скорость, в итоге паркуя машину на обочине безлюдной дороги среди поля. Чимин глядит в окно, мало что способный различить, помимо силуэтов деревьев вдали. Чонгук же тем временем нажимает на кнопку, и окно со стороны Пака опускается до середины, а сам Чон достает из пачки две сигареты, одну протягивая парню без слов и предложений. Чимин косится на нее. На пальцы, сжимающие табачный сверток, на буквы, набитые на них, на алую кровь, не видную в темноте салона, и в итоге принимает сигарету осторожно, чтобы избежать соприкосновения кожи. Глотка фантомно сдавливается. Чонгук протягивает зажигалку, когда Чимин зажимает сигарету зубами, и чиркает колесиком, поднося ее к чужому лицу. Оранжевое пламя лижет участки кожи, очерчивая губы, затягивающие в себя дым. Тени скачут по сиденью, и вдруг Пак выдыхает дым, подняв взгляд с языка огонька на скрытые во тьме глаза Чонгука. Свет резко гаснет. — Резко покурить захотел? Посреди поля? Куда ты меня увез? — похоже, у них это уже традиция — быть заброшенным Чонгуком хер пойми куда, откуда без вертолета не выбраться. — От тебя пасет лавандой. Меня уже тошнит, — сквозь зубы бубнит, зажимая зубами сигарету. Пачку убирает себе в карман штанов. — Точно от лаванды, а не от меня? — Чимин упирается затылком в промежуток между окном и сиденьем, разворачиваясь в сторону Чонгука целиком и глядя на его затемненный вид. — Еще не определился, — фальшиво задумывается. — Все в совокупности. — Слова-то какие знаешь… — Я, по-твоему, вообще бестолочь? — наконец, Пак добивается его внимания, и они сталкиваются в зрительном контакте. Честно? Чимину хочется уснуть прямо так, не вынимая изо рта сигареты, но он еще кое-как держит себя в сознании. От никотина дышать становится труднее, а колючки в легких увеличивают радиус. — Да. Ты в школе хоть учился? О социальных взаимодействиях что-то знаешь? — Пак это говорит, чтобы постебаться, но ответ получает вполне серьезный. — Я не закончил, меня числанули в старших, а потом стало не до учебы, — Чонгук до конца открывает окно со своей стороны, выдыхая дым тонкой струей. Наблюдает за тем, как вокруг фар хороводом крутится моль и мелкие насекомые. — За что? — Разбил стремянкой голову чуваку. Чимин моргает пару раз. Пальцами сжимает сигарету, крутит ее, выдыхая дым прямо в салон, раз уж этому типу так противны его духи, и произносит: — Честно? Вообще не интересно. Совершенно. От тебя я ожидал чего больше, — и это не ложь. Слова Чона абсолютно не впечатлили. Это больше походит на рядовой случай в его жизни, так что… — Что я кого-то расчленил. — Ладно, не настолько, — тут же вдогонку кидает Чимин, и Чонгук пускает смешок, который глушит в длинной затяжке. Чимин бывает прикольным. Его реакции… Как там Пак однажды заявил? А. Забавные, во. Он порой выдает сухие слова со столь постным лицом, что нечто в Чоне считывает это интересным. Очень простым, а не таким сложным, каким ощущается вся вязкая оболочка Чимина. Вибрация проносится непозволительно громко по всей машине. Чонгук поглядывает на Пака, который, сжав губами сигарету, достает свой телефон, принимая звонок лишь после долгого всматривания в экран. — Да. «Ты сегодня будешь?» Какой бы тихой ни была громкость, в разряженном воздухе слышно каждое колебание звука. И, вспоминая об этом, желудок Чонгука сворачивается непривычной тяжестью. — Да, — Чимину было бы легче назвать Чона по имени, чем озвучить одно слово. — Ложись спать, — ледяной нежностью его голоса можно накрыть Антарктиду и остановить глобальное потепление. Гудки в трубке и отсутствие ответа. Пак убирает от уха мобильный, глядя на сброшенный вызов. — Вот и поговорили, — шепчет. — Не тебе на него сейчас обижаться, — замечает Чонгук, припомнив, что Чимин так-то свалил после работы пить, так еще и в десна долбился с каким-то незнакомым чуваком, пока его парень дома сидел ждал его. — Обижаться? — оттенок удивления показывается в голосе. — Это не обида. Обижен он, да и зол тоже. Тут много эпитетов можно подобрать. — Неудивительно, — тише кидает Чонгук, выпуская изо рта дым и втягивая его носом. Чимин без малейшего шелеста глядит на то, как никотиновое облако заглатывается через ноздри, и шевелит онемевшими губами: — Я не понимаю, осуждаешь ты меня или тебе все же плевать? — Я не понимаю, хули тебя вообще мое мнение парит, — тут же вытекает из вопроса, но Чонгук не дожидается ответа, делая вдруг резко вид, словно этого сейчас не говорил. — Осуждать? Ты дурной? Я тебе Бог, чтобы осуждать кого-то? Не моли херни. Пак сощуривается. Стряхивает пепел в приоткрытое окно, не чувствуя при этом динамики своих движений. Количество выпитого делает из него окоченевшего трупа на дне реки, и Чимину будет плевать, если Чонгук свернет ему шею сейчас. Вряд ли Пак даже врубится в происходящее. Ему все равно. Хороший выдался бы сон. Крепкий. — Значит, тебе плевать, — подытоживает Пак, зачем-то сплетая звуки в слова. Он бы хорошо поспал прямо сейчас, в этой машине, на этом сиденье, не пошел бы завтра ни на какую работу, но крупицы его воли толкают его на извержение последних сил. Иногда Чимин поражается тому, откуда они берутся. В другие же моменты он думает, что им давно пришел конец. — Не, кое-что мне интересно, — вдруг Чонгук поворачивает голову к парню, и Чимин с готовностью принимает зрительный контакт, от которого клонит в сон еще сильнее. — На чем ты вообще вывозишь эти отношения? На привязанности? На сексе? Он хорошо трахает и поэтому ты… — Секс не имеет никакого значения, — прерывает его Чимин. — Я совершенно не привязан к половому акту, да и не получаю удовольствия конкретно от физического процесса. Так что это вообще глупая причина. Мне нравится думать о личности, — на кой черт Пак это поясняет — неизвестно. — Че? — бровь Чонгука подражает кривой линии. Относится он к чужим словам скептически. Суть вроде он понял, но сам лично не имел дела с подобным. Его изредка волнует подноготная человека. Только его нагота физическая. Даже если человек ему симпатичен, секс остается сексом. — Ну… — Чимин не ожидал, что ему придется пояснять настолько элементарную вещь, особенно такому человеку. — Мне в самом сексе ничего не надо особо, меня сам факт поражает. Человек с высшим образованием, какой-нибудь бизнесмен, или, неважно, глава банды, да хоть сраный президент, стоит передо мной на коленях… — делает на этом акцент, многозначительно замолкая. — Это уже, ну, вау. — Ого, — моргает Чонгук. — Пиздеть о любви тебе попроще, чем о ебле. Ага, блять. Может, потому, что разговаривать о сексе с парнем младше на восемь лет, так еще и убийцей, априори страннее, чем с кем бы то ни было? Самое время провести урок полового воспитания. Чимин никогда откровенных тем не избегал намеренно, но прямо сейчас ощущает себя инвалидом. Ему нечего рассказать Чонгуку — это он явно вещи повеселее ему расскажет. С его-то жизнью сексуальные приключения Пака покажутся заурядными и старперскими. — Перестань так смотреть на меня, — Чимин тычет в его сторону испепеленной сигаретой. — Будто ты сам об этом не думал. Чонгук пожимает плечами. — Нет, меня до такого мысли во время секса явно не доводили, — хмыкает, перебрав все случаи в своей голове. Может, нечто такое и закрадывалось к нему, когда он имел Сестру на столе ее кабинета, но единственное, что возникало в голове в такой ситуации, — это как заставить хуй встать на ту, кто тебе откусит голову, если ступишь и не сгинешь вовремя с ее глаз. Самка богомола. — Ебаненько, — на грани слышимости шепчет Чонгук, нахмурившись, когда Чимин продолжает говорить. Следит за движениями его губ. — Представь кого-нибудь гордого, к примеру, язвительного, успешного, знаменитого. Человек имеет свое мнение, но предпочел заткнуть его твоим членом. Вот это правда возбуждает, а не надрачивание, чтобы кончить, — подытоживает, уже готовясь к тому, что его подъебут на тему вульгарности слов, но Чон выворачивает наизнанку все ожидания Пака, оставляя его пугающе-неудовлетворенным. Чимин глядит в глаза Чонгука, опущенные задумчиво куда-то вниз, будто он пялится на пакову шею, а после их взгляды резко пересекаются, губя друг друга шумным молчанием. Возможно, Чон его и не слышал вовсе, что было бы очень кстати, но он смотрит так, словно собирается совершить первый полет на Марс. Смотрит так, словно садистские пристрастия борются в нем с остатками гуманности и проигрывают. — Ладно, твоя правда. Сжав губы, Чонгук отворачивается, вылепливая из глины стену между ними, — высокую, неровную и грязную, и происходит это настолько внезапно, что Чимин чувствует себя оскорбительно. Пака погружают в то же чувство, что и после деревни, топят в нем с головой, вынуждая задыхаться, хотя тело рвется к воздуху. Чонгук берется за руль, двигая машину с места, и это всего лишь шум движков, а паралич проходит по органам изнутри. Обрыв. Чон берет и рвет что-то невидимое, но ощутимое, и когда Чимин врастает в сиденье рабом приказов, произносит: — Если не за что цепляться, то бросай это нахуй. Будешь дальше окружать себя людьми, которые не принимают тебя, — потеряешь себя. Незаметно, но от этих слов у Пака перекашивается лицо, принимая на себя оттенок отторжения и одновременно с этим получая колкий удар по груди. Чонгук выкручивает руль, разворачиваясь и начиная ехать в обратном направлении, и от резкого поворота Чимина тошнит. Его рука вновь тянется к груди, начиная тереть ее ладонью. — У тебя болит грудная клетка? Пак стреляет быстрым взглядом в парня, тут же прекращая свои действия. И часто он замечал это за Чимином, раз решил озвучить? — Просто дискомфортно, — этой расплывчатостью можно размыть всю масляную картину. Разговор завершается. Чимину по-прежнему тяжко, Чонгуку неизвестно как. Пак чувствует себя странно. Его закрывающиеся глаза с неудовлетворенностью пялятся в окно, на кромешную темень за ней, и хочется, чтобы Чон спросил что-то еще. Неважно, какую херню. Чимин с трудом признает, но ему интересно узнать, какие слова парня могут стать последующими, потому что их предугадывание невозможно. Необычное чувство, даже непозволительно живое для Пака. Скорее всего, он просто пьян, но… В диалогах с Чонгуком все намного иначе, чем со всеми другими. В диалогах с Чонгуком они в одном зале, в одной плоскости, в одной картине, одном спектакле. Фокус объектива смещается, и это пугает. Чимин привык к своей беспрерывной серости — ни разу в жизни он не чувствовал своей значимости ни в семье, ни в работе, ни в дружбе, ни в отношениях, словно его нет и ничего от него не зависит, каким бы противоречивым это ни было. Чимин — лениво прописанный персонаж с парой реплик, быстро перетекающих в фоновый шум за счет трех унылых физиономий, чтобы не отвлекать от главных звезд шоу. Типичная массовка, рассасывающаяся, стоит этому неприятному типу зацепиться в кадре. Прожектор слепит Чимина до белоснежности, до слепоты, выпихивая его из-за кулис просто потому, что так решил Чонгук. Чимин всего лишь думает об этом, а ненависть к этому придурку растет лишь сильнее, и вынуждает Пака чувствовать больше, чем ему дозволено. Дорога кажется знакомой, и становится быстро ясно, что едут они домой, за что Чимин парня проклинает, как будто бы он несет груз ответственности за все несчастья жалкой жизни Пака, которая что в прошлом поколении была не самой радужной, что в нынешнем. Хорошо, что теперь на нем все и закончится. Минус один страдальческий человек, но жаль, что от глобального потепления это не спасет, а мусора не станет меньше, если себя за него не считать, конечно. Как минимум, воздух загрязнит своим прахом. Дорога темная, тернистая, мрачная, боль в груди резкая, давящая, мерзлячая. Юль взглянет на него на пороге, и Чимину захочется от этого взгляда вскрыться, хотя когда-то ему нравилось подлизываться к Квону и просить прощения, чтобы вскоре он поплыл и поцеловал Пака в макушку. Мы начинаем ненавидеть в человеке то, за что его и полюбили. Путь проходит во мраке, и когда машина останавливается за пару метров от дома Чимина, он даже не поворачивается в сторону Чонгука, пялясь в окно, и тот так же ничего не говорит, хотя мог бы выгнать Пака из машины. Он мог бы вообще привезти его в дом еще часом ранее. Он мог бы Чимина вообще не забирать — они так-то изначально за Тэхеном приехали. Но нет, зачем-то Чон скатал его загород, потянул время, чтобы в итоге вновь вернуть обратно и сломать все то, что он выстраивал, и Паку плохо. По-человечески плохо. В жгущемся горле застревают слова, которые он не в силах озвучить, и Чимин просто давится тем, что люди называют эмоциями и чувствами. — Почему ты не позволяешь видеть свои хорошие поступки? — голос Пака громче взрыва. — Тогда от меня начнут их ждать, — Чонгук нажимает на кнопку, разблокировав машину. — «Геройские» поступки переоценены. И выходит из машины, хлопнув дверью. Он мог бы заставить Чимина вылезти через водительское сиденье при желании. Пак игнорирует чужие телодвижения, вынуждая себя поднять на парня взгляд лишь из-за того, что он открывает ему дверь. Свежий воздух бьет по лицу плеткой, и Чимин хочет от него сбежать. Он отказывается смотреть на Чонгука. Его хочется ударить. Убить натурально. Паку даже начинает казаться, что он на это способен. Чон делает шаг вперед, уперев одну руку в крышу машины, и наклоняется, обдавая Чимина своим голосом: — Помощь нужна? Вопрос легкий, но серьезный. Пака от чужого близкого присутствия скоро начнет лихорадить. Он, наконец, ставит ноги на асфальт, пытаясь вспомнить, как ходить. Чимин инвалид. Он разучился жить уже давно и двигается по инерции, по еще не омертвевшим живым окончаниям, а сейчас ему надо совершать действия осознанно. Пялясь в пол, Пак поднимается, держась за внутреннюю ручку двери, и дергается, стоит ему выпрямиться окончательно. Сердце долбит грудь изнутри, как после бега, спешит туда, куда Чимин не успел. Глаза Чонгука — мясорубка. Его тело не сдвинулось и на миллиметр, а Пак бьется о край крыши затылком, но дальше нее сдвигаться уже некуда. Чимин ощущает чужую руку рядом со своей головой, хоть она его и не касается, и не дышит. Грудь раздраженно свербит. Пак чувствует, как на миллиметр сводятся брови, понимая, что Чонгук ловит каждое его движение. Его дыхания Чимин не чувствует, несмотря на смертельно близкое расстояние. Если протянуть руку, на полпути ею можно убить. Близко. Настолько, что хочется стянуть мясо со своих костей и сжечь. Пахнет кубиками льда, сигаретами и лавандой. Зрачки Пака спускаются с глаз на шею, на кровавые подтеки на лице, сглаживают татуировку смайлика на скуле, не расчесанные, спутанные местами волосы, всматриваются в грязь, словно в ней есть что-то интереснее копошащихся под микроскопом бактерий. «Увези меня отсюда». «Пожалуйста, увези нахуй». «Сожги дом». «Я дам тебе зажигалку». «Мы спрячем тело». Чимин говорит с Чонгуком глазами, и Пак уверен, этот ублюдок слышит его тишину, раскладывает ее на буквы, но отказывает им обоим в интерпретации, убирая руку от крыши и спрашивая: — Что? Чимин медлит с ответом, глотая просьбы из-за гордости, омерзения и отторжения самого же себя. — Ничего. Отодвинься и дай мне пройти. Неверный ответ. Пак огибает парня стороной, избегая любого физического контакта. Он между ними либо насильственный, либо никакой априори, а Чимин к первому его подвиду тянется, как растения к свету, оттого и дурно. Между ними все не так. «Между ними» должно быть вырвано изнутри, корни надо отрезать, дабы прирастать обратно было не чему. Дверь позади Чимина хлопает, парень делает первые шаткие шаги к забору. — Эй. Кажется, теперь это новое имя Пака. Конечно, когда этот тип вообще его по имени называл, кроме одного раза? А сколько Чимин выплевывал его имя изо рта? Ноль раз. Прекрасное число, лучше дальше него и не заходить. Если начать пользоваться кредиткой, то проценты начнут капать, а долгов у Пака и так достаточно. Чимин начинает оборачиваться на чужой зов, но сделать этого не успевает. Либо насильственно, либо никак. Глаза Чимина широко округляются, тело никак не успевает среагировать, выключая мозг, когда чужая рука на секунду хватает его за загривок, наклоняя в сторону, и по участку шеи под ухом проходится сильная боль. Током пробивает все тело резко и колко, выдергивая из Пака наружу все ощущения, закрытые глубоко внутри. На мгновение он вскрикивает, а когда дергается, то Чонгук уже отходит от него, встречаясь с чиминовым шокированным взглядом. — Ты совсем больной? — прижимает руку к пульсирующей шее, не веря, что это произошло. Этот конченный его укусил. Он его что? — Удачи, — отсалютует Чонгук и без комментариев возвращается за руль машины. Чимину больно. Это самая яркая и неожиданная боль, испытываемая им за последнее время. Режущая и пронзающая. Пак стоит и не может сосредоточиться ни на чем, кроме пульсации на своей шее, выше всех синяков, разрастающихся на ней. У Чимина есть ровно полчаса, если не меньше, до момента, когда очертания зубов превратятся в одно большое пятно, и Чонгук не мог этого не знать. Он специально. Ведь если Юль встретит его… — Придурок, — в пустоту летит негодование Чимина, застывшего на месте. Он чувствует. Пак чувствует слишком много и с этим не справляется. Голова начинает болеть только от самих мыслей, и у него случается моральный паралич, вдалбливающий его в асфальт. Он чувствует. Чувствует чужие волосы на своей коже, касание губ, сжатие челюсти, хватку пальцев на затылке и хочет сдохнуть. Чимин чудо ебучей эволюции, он отказывается от адаптации и деградирует в безмозглую амебу. Пак не может пойти сейчас домой. Он без осмысления произошедшего вбивает код на двери, заходит на территорию и готовится к пиздецу. Если Юль посмотрит на него и не увидит насквозь, если в его голове не сложится обрекающее их на погибель: «Все понятно», то Чимин уйдет в монастырь. Все понятно, все запущено, конченный случай. Соболезнуем утрате вашего мозга. И сердца. И вообще. Чон Чонгук, ты ублюдок. У Чимина теперь такая же кожа, как у тебя. Шагая к своему дому, преодолевая тошноту, алкогольное ведение и тяжесть тела, у Пака нет сил ни на что. Ему плохо. Зрачки смотрят на тропинку, идя ровно по ней, чтобы не выблевать желудок в куст под крыльцом. Чимин хочет просто вырубиться, но, вводя код с третьей попытки, заходя в темный коридор, приходится столкнуться с сидящим на диване и смотрящим какую-то дораму по телевизору Юлем. Он даже не оборачивается. Слава Богу. — С возвращением. Бога нет. Веки Чимина дергаются. Он держится за стену, теряя равновесие, пока разувается, но в итоге валится на колени, упираясь ладонями в холодный пол. На кухне горит свет. Как и всегда. Пак поднимается на спичечные ноги, ломающиеся от любого телодвижения, и поднимает взгляд на подошедшего к нему Юля, чья расслабленная поза напрягала бы в любой другой ситуации. Сейчас должна вдвойне. Их взгляды пересекаются. Квон резко бьет по выключателю на стене, врубая основной яркий свет, которым они никогда не пользуются, и Чимин щурится от боли на секунду, но продолжает смотреть на парня. С одной стороны ему хотелось бы хоть в конце сохранить какое-никакое лицо перед тем, с кем он прожил пять лет, но Чимину так сильно осточертело чувствовать себя случайным зрителем, перепутавшим зал в кинотеатре и попавшим на семейную комедию. Сидеть на заднем ряду с остывшим попкорном и билетом на трэшовый ужастик, слушать синхронный смех — до того отрепетированный, что можно записывать его и вставлять за кадр шоу. Поэтому Чимин молчит, когда Юль, осмотрев его с головы до ног обреченными болезненными глазами, в которых на него зеркально смотрит красный отпечаток зубов, говорит: — Я помню, как однажды чуть не перекусил тебе ключицу. Она оказалась удивительно хрупкой. Пожалуй, это единственная нежная вещь в тебе. И у Чимина нет ни одной причины это оспаривать. — Наверное, — шепотом бросает он в ответ, с пустотой в глазах отводя взгляд и обходя парня стороной. — Ну, что? Кто он? — прилетает в спину с пассивной агрессией. — Подцепил кого-то на своей тусовке? Ой, дайте подумать, — Юль прикладывает палец к подбородку, задумавшись. — Может, то конченое быдло, которое ты в свое кафе с помойки привел? Чимин заходит на кухню, никак не реагируя на чужие провокации. Тем более, не то чтобы Юль не был прав, выражаясь так о Чонгуке. Он реально с помойки, да и до быдла дотянуть может. На первый взгляд точно. — Стаканов нет? — интересуется Пак, открывая шкафчики поочередно. — Ты разнес к херам весь дом, — да уж, дружелюбием от Квона не пахнет. — А. Ладно, — Чимин находит пару стаканов, беря первый попавшийся в руки. — Ты сейчас серьезно? — голос Юля пугающе низок. Пак чувствует опасность, исходящую от него, физически, но не пытается отстраниться или защититься. У Чимина атрофированы инерционные выпады в сторону от угрозы. Он представляет, что сейчас испытывает Юль, и предугадать его действия не может. Перед ним чужой человек. Не тот, кого он знает. Чимин наливает из-под крана фильтрованную воду, но не успевает даже закончить, как Квон выбивает стакан из рук. Он улетает в сторону, разбиваясь о кафель росписью осколков. — Честно? — Юль переходит на судорожный шепот. — Я хочу тебя убить. Чимин с задержкой в реакции усмехается, роняя вслух: — Не ты первый. Поверь, не ты. — Знаешь, что самое мерзкое прямо сейчас? — Квон разъедает парня глазами, которые даже не удосуживаются взглянуть в ответ. — Тебе сейчас так плевать. Заебись выкинуть шесть лет, проведенные вместе с человеком: быт, кровать, проблемы. Хотел бы я уметь делать так же, — истерический смех бьется о стены кухни, на которой они разговаривали, смеялись, готовили, рисовали, трахались, ели. — И мне не плевать, что все это, блять, рухнуло из-за одного твоего гребаного решения. Ты разрушил все, — улыбка с лица Чимина начинает сползать, а глаза приобретать нестабильный блеск. — Ты рушишь все. Свою карьеру, нашу любовь, себя самого, дружбу. Абсолютно все. Я потратил на тебя столько себя, а в итоге все так же, как и было в самом начале, будто ты не просто не сдвинулся с места. Будто ты скатился еще ниже дна, — тон Юля нарастает с каждым разом. Он держится на расстоянии и ментально, и физически, потому что приближаться к Чимину ему явно не хочется, будто перед ним аспид, а не человек. — Я делал все! — его громкий крик вырывается из сердца. — Я делал все, чтобы тебе стало лучше! Вся моя жизнь крутится вокруг тебя! Пак косо смотрит на Юля, и видит, как в чужих красивых глазах застывают слезы, а область вокруг них становится красной. Его губы, украшающие лицо острой улыбкой, дрожат, когда он, держась на грани, кричит мольбой: — Все, сука, вокруг говорят, как же тяжело жить людям, у которых депрессия, но никто не говорит, как тяжело жить с человеком, у которого она! Знаешь, каково быть с тобой? — Квон смеется, стирая резкими движениями слезы с щек. — Это как жить с тем, кто умер и оставил тебя в одиночестве. Тащить все на себе, убираться, организовывать, работать, помогать и ждать, пока тебе не станет лучше… — Да, — обрывает весь монолог парня Чимин, полностью разворачивая в его сторону голову. — Я в курсе, как это тяжело, — ни громче, ни тише. Ровно. Невозмутимо. Но не в глазах — в этих стекляшках кроется разрастающееся зверство. Мерзлота, покрывающая Пака изнутри, обескураживает Юля, вынуждая его терять слова. — Я говорил тебе об этом. Я год говорил тебе, — почти шепотом произносит Чимин. — И ты сам на это согласился. Что говоришь? Вся твоя жизнь крутится вокруг меня? — переспрашивает Пак, на которого слезы некогда дорогого человека оказывают диаметрально противоположное воздействие. — Вокруг меня? Вокруг меня?! — в миг разгоняется до ора парень. — Блять. Я делал все, что в моих силах, чтобы этого не было. Все, — четче проговаривает Чимин, перекашиваясь от обиды, копившейся годами в ответ. — И я сейчас слышу это? Я…. Сука, — жесткая усмешка сопровождается горящей агрессией. — Я ходил на твои концерты, слушал каждый твой рассказ, каждую твою проблему на танцах, все, что крутится вокруг них, о твоих переживаниях, даже когда у меня не было на них сил, ведь в ином случае ты обижался на меня, упрекая в холодности, и я ходил с тобой в кафе, бары, даже клубы, когда, блять, абсолютно этого не хотел, чтобы твоя жизнь не крутилась вокруг меня! — шаг переходит в бег. Бег оканчивается разорванными в мясо коленями. — Чтобы ты мог жить со мной хоть немного счастливо! Чтобы не думал каждый раз, все ли со мной в порядке! — Чимин наступает на парня, отдавая ему последние остатки исчезающего голоса, и краснота в глазах появляется уже у него от того, насколько сильно болит глотка из-за рыданий, там застрявших. — Я открыл кафе, я работал, я лечился, я добился какого-то успеха, чтобы твоя жизнь не крутилась вокруг меня! Я делал все! Я старался не обременять тебя по максимуму! Все, о чем я, мать его, думал, это как бы не причинить тебе боль своим состоянием! — Жертвуя собой ради меня! И крик Чимина достигает неистовства: — Да! Да, блять, да! — его руки дергаются, переставая поддаваться контролю, и губы Пака начинают дрожать вместе с голосом, из-за чего все следующие слова сжаты и прерывисты. — Чтобы твоя ебучая жизнь не крутилась вокруг моих проблем, но моих усилий оказалось недостаточно! Их для тебя всегда недостаточно! Тебе ведь все кажется таким легким, потому что ты без понятия, как именно я себя чувствую каждый чертов день! И теперь ты говоришь мне, что твоя жизнь зациклена только на мне и все! Я старался для всех вокруг, кроме себя! — перед глазами плывет. Слезы стекают на пол, дышать становится все труднее, и Чимин надеется просто задохнуться уже наконец. — Я… Я старался для тебя, для Тэхена, для Цельсия, для бизнеса, для… — Пак шмыгает носом, безобразно морщась. — Для кого, сука, угодно, но не для себя. Чтобы не слечь в сраную больницу, из-за которой мне весь бизнес перекрыли бы с учебой, чтобы ты не ходил вокруг меня и не думал, как я поживаю, что со мной, какое мое состояние! Ты, блять, никогда меня ни во что не ставил! Сколько бы я тебе ни говорил, ты никогда меня не слушал! Никогда! Ты хотя бы это понимаешь?! Ты обесцениваешь каждое мое слово, каждое мое чертово действие, переворачивая все так, как нужно тебе, и называешь это заботой и любовью! Помнишь, что ты впервые заявил, когда я сказал, что твоя помощь мне исходит из твоих личных желаний и мне лишь вредит?! «Ты раздуваешь из мухи слона и надумываешь всякую херню»! — Чимин стирает ладонями с глаз слезы, качая лихорадочно головой. — Пошел ты, Юль. Пошел ты нахуй, — судорожный шепот. Чимину жаль, что из-за него страдают другие люди, но, знаете, — никто не страдает от Чимина сильнее, чем он сам. — Ты хоть когда-то меня любил? — вздымает брови Квон. — Хоть какое-то время. Пак смотрит на него, не до конца понимая, серьезен ли сейчас парень. Его слова кажутся ненастоящими — нарисованными в воздухе кистью — пустые и бесформенные. Мускулы лица Чимина напряжены настолько, что начинают подрагивать. — Любовь? — переспрашивает Пак. Силуэт парня перед ним расплывчатый от слез и глупый. — А ты хоть когда-то принимал мое выражение любви? — бьет в ответ, уже желая продолжить, но по щелчку передумывает. Все желание высказаться вдруг валится ему под ноги, и Чимин с искренним равнодушием припечатывает: — Мне плевать на любовь, Юль. Пак Чимин помнит, как шесть лет назад, на одном из свиданий, он заявил, что ему чуждо то понятие «любви», которое способен испытывать Квон Юль, из-за чего у них разгорелся спор и они слегка повздорили. Это была первая и единственная их ссора. Она продолжалась шесть лет. Тогда, за столом ресторана с видом на парк, благоухающий кустовыми розами, они перестали друг друга понимать, но смяли это недопонимание в клочок бумаги и выкинули в мусорку у входа в заведение, мол, у каждых свое виденье на жизнь, это нормально. Чимину скоро двадцать девять лет, и с высоты прожитых лет он может сказать, что полный идиот. — Пусть будет по-твоему, — через долгие секунды тишины отвечает ему Юль, делая первый шаг назад, чтобы покинуть кухню. И этот дом в целом. Чимин помнит, как Юль писал в своем письме на первую их годовщину: «Я постоянно хотел у тебя спросить, сможешь ли ты когда-нибудь так же сильно меня полюбить. Я хочу узнать, умеешь ли ты это делать. Я могу научить, если что. Мне нетрудно. Честно говоря, иногда меня пугает твое… Специфическое отношение к насекомым, но не пойми превратно, я все еще слишком влюблен, чтобы действительно осуждать тебя за эту пренебрежительную жестокость. О, я поддержал бы тебя, даже если бы ты убил человека. Если бы ты позвонил мне посреди ночи и сказал, что у тебя на руках труп, я бы молча взял лопату. Я бы соврал под присягой в твою защиту. Совести во мне, наверное, поменьше, чем любви». Чимин был бы рад памяти лишиться навсегда. Он не помнит, как разгромил дом, так почему это обязан помнить? Любовь? Об этой любви говорил ему Юль? Это та любовь, когда чужая жизнь дороже твоей собственной и ты садишься на электрический стул за человека? Навряд ли. Чимин о ней никогда и не просил, так зачем Юлю надо было все это говорить? Пак хотел ему верить. Не мог, но хотел. Слава Богу, что не поверил. Потому что если то, что между ними, люди в народе называют любовью, то Чимин отрекается от этого понятия на всю свою жизнь. Он не идет ни в ванную, ни в туалет, отказываясь выходить за пределы кухни. Головокружение вынуждает усадить тело на стул, напротив большой тэхеновой картины с туманным морем и спрятанным солнцем. Вставать рано. Надо работать. Надо жить дальше. Мало ли что произошло? Жизнь-то идет, двигается, шагает, в принципе, ровно. Это у Чимина проблемы с ногами случились. И с головой. А там и до сердца дошло. Тошнит. Ничего, кроме тошноты. Чимин просто сидит и смотрит, не моргая, хоть и кожа жжется от застывшей на ней соли. Все гудит внутри, журчит — никакая ванная ему не нужна, чтобы почувствовать воду. У него бесконечный источник внутри. Пак вырубается на столе, просыпаясь, по ощущениям, через пять минут, но кухня освещена уже утренним тусклым светом. Веки скрипят изнутри, в доме тихо, а тело от сидячей позы все онемело. Чимину сводит руки и ноги, глаза едва открываются, напрягая опухшие каменные веки. Холодный взгляд Чимина упирается в картину, которую он видел каждый раз, когда засыпал. Никогда — когда просыпался. Он моргает. Картина по-прежнему весит на стене. В доме все еще тихо и холодно после ночной ссоры. Она была их последней.

***

Для того, чтобы убить человека, его нужно лишить субъектности. Чонгук заебанно смотрит на труп мужчины, прислоненный к стене. Раскинутые в раскорячку ноги, обезображенное морщинами и наркотой лицо, борода вся в какой-то желтоватой слюде. Приятного вообще мало, откровенно говоря. Чон переводит взгляд в угол маленькой задрипанной кухни, глядя на вздувшийся местами паркет. Явно из-за того, что окно со старой осыпающейся рамой не закрывается плотно, позволяя погодным условиям затапливать здесь все. Лампочка мигает. Ее блевотный желто-серый свет делает из Чонгука монстра. Хотя сегодняшним днем он даже никого не прикончил, у него и другие задачи. Зачистить тут все. Самое то после нескольких часов батрачинья на складе в одиночку из-за занятости Юнги. Блестящий день. Кажется, вчера он занимался тем же самым, если не считать ночного путешествия. Однокомнатная захламленная квартира — одна из множества. Просто в этот раз свет в ней погаснет навсегда. Все, что здесь было обжито и обставлено, теперь обыкновенный хлам. На столе брошена деревянная разделочная доска, банка меда и пустые целлофановые пакеты. Взгляд Чонгука опускается ниже, к холодильнику, у которого стоят две пустые миски. В углу, у драных обоев, сидит рыжий шершавый кот. По виду, ему лет не меньше, чем трупу. Чон делает пару шагов в его сторону, переступая через раскинутую ногу мужика, и открывает холодильник, находя его содержимое просроченным и опасным для здоровья, поэтому осматривает ящики, наконец находя почти пустой пакет сухого корма. Насыпает в миску дернувшемуся животному и так же неспешно подливает ему воды. Все делает, разумеется, в перчатках. Рыжий запутанный комок принюхивается, начиная потихоньку есть, когда Чонгук выходит из кухни, чтобы обыскать ванную. — Бля, у вас тряпки вообще есть? — обращается с этим вопросом к коту и мертвому хозяину, когда отыскивает таз и деревянную насадку для швабры. Тряпки для нее нет. Хорошо, что хоть мужик сам передознулся, ибо кровь отмывать это та еще конченая запара. Еще и вода каждые тридцать секунд пачкается. Зато его шмотки себе можно прибрать. Правило второе: никакого сострадания. Если их заказчики кончают с собой, подыхают от передоза, даже если их убивают посторонние, члены группировки имеют право растащить все их вещи, но, разумеется, больший успех ждет того, кто место преступления и убирает. Возможность эта редкая, ответственная, потому что замести надо все следы от первого до последнего. Частенько поэтому этим занимается Чонгук и другие ответственные за свои группы. Правило третье: исполнять. Чон обыскивает всю комнату мужика, его одежду, наиболее пригодную для носки или продажи, запихивая в большой черный мусорный мешок. Антиквариат идет туда же. Чонгук даже вытаскивает фотографии мужчины с женой, ребенком, котом, запихивая подрамники в пакет. Все можно привести в нормальный вид и продать на рынке. Нуждающихся в деньгах полно, а трупу дела до вещей нет. Побрякушки отдаст детдомовцам, одежду поменьше тоже им сплавит, остальное раздаст банде, а что подороже себе прикарманит. Мешки с вещами оставляет у входной двери. Чон закуривает, продолжая обтаскивать шкаф с одеждой, находит картонную коробку, открывая ее. — Воу, — присвистывает, зажимает в зубах сигарету, беря в руки долларовые купюры. Пересчитывает. Откладывал на похороны, что ли? Впрочем, на них как-то маловато — пятьсот штук. Ну, на похороны точно не сгодится. А вот Чонгуку охуеть как сгодится. Он роется в карманах широких потрепанных синих джинсов с парой заплаток на них, доставая телефон. Дается это с трудом, с учетом того, что на поясе у Чона кофта повязана. — О, быстро ты ответил, — бросает в трубку. «Что такое?» — спрашивает Юнги. — Мы шикуем, — Чонгук зажимает между плечом и ухом телефон, в одной руке держа сигарету, а другой осматривая коробки с какими-то бумажками, фоткой молодой женщины два на два. «Бабло нашел?» — Пятьсот штук. Хватит и мне на краски, и тебе на что-нибудь. «На новый стул, который ты сломал, и смеситель, например, — Чонгук это заявление пропускает мимо. — Че там еще?» — Ничего интерес… Опа, — Чон достает из коробки два пакетика. — Кольца. Одно с ржавой окантовкой, но камень желтый такой, как янтарь, на топаз похож, а второй с потемневшим серебром и матовым зеленым камнем. Нефрит. «Ага, нефрит, блять, у какого-то дохлого наркомана в шкафу», — слышно, как Юнги аж глаза закатывает. — Да какая разница, отнесем потом в ломбард, глянем, что Джиен скажет, — отмахивается Чонгук, затягиваясь и пряча деньги с кольцами в карман на молнии — сам пришил на такие случаи. В обычных все вываливалось. Он так подвеску проебал однажды, которую можно было за долларов двести втюхать на рынке. — Блять, всегда бы так работать. От уборки этого пиздеца устаешь вообще не меньше, зато есть бонусы, — размышляет Чонгук вслух, садясь на скрипучую кровать в полуметре от шкафа. — Наркота у него, кстати, еще осталась, — говорит, доставая пакетик с порошком. — Ситуация странная достаточно. Я видел неоднократно смерти чуваков, которые откинулись от передоза, и этот так точно не выглядит. «Люди подыхают по-разному…» — Проверь наркоту. Я хочу удостовериться, что это наше. «Не факт. Ты не можешь знать всех тех, у кого он покупал», — лениво бросает Юнги, но Чонгук оказывается более настойчивым. — Мы единственные, торгующие наркотой, на «западе». Если это окажется чем-то другим, то об этом должна знать Сестра. «Звучишь, как преданная псина на поводке, меня затошнило», — первое, что приходит в голову, бросает Мин, из-за чего голос Чонгука грубеет, становится жестче. — Может, потому, что я и есть блядская псина на поводке, которая должна оправдывать свое положение? — настроение Чона в один момент снижается. Он ненавидит эту тему больше всего на свете, и Юнги это прекрасно знает, как и знает обо всех «обстоятельствах» жизни Чона, но все равно не боится сказать: «Трахать хозяйку по-собачьи, носить ошейник, вгрызаться всем в глотки по одному ее приказу, и сидеть, когда она скажет. Кувыркнись еще для красоты». — Ебало завали для красоты, — Чонгук тушит догоревшую сигарету о темное лакированное дерево шкафа, роняя пепел на ковер. «Не у тебя ли цель съебаться отсюда? В формате трупа, я правильно тебя понимаю?» — У тебя настроение проесть мне мозги, блять? — сквозь зубы выпаливает Чон. «То, что ты не меняешь, ты выбираешь, Чонгук». И Юнги сбрасывает. Сидя на кровати дохлого мужика, глядя в точку пустого шкафа, с деньгами в кармане, Чонгук слышит тихое скрипучее мяуканье. Оно повторяется. Чон поднимает свое тяжелое тело с кровати, двигаясь в сторону кухни и наблюдая за тем, как рыжее существо сидит у мужчины и просто мяукает. Ничего больше не делает. Еле открывает свои старые глаза, подавая признаки жизни лишь чтобы промычать что-то мертвому хозяину. У кота еще есть время перед тем, как тело мужика превратится в очередной помойный пакет, а потом отвезется в штаб. Чонгук просто скормит его местным псам, которых используют в работе в качестве мясорубки и порой чешут за ушком. Главное вовремя отскочить, чтобы руки не лишиться. Что делать с котом? Он старый, его даже не возьмет никто. Чонгук берет новый мешок, отрывая его от рулона, растягивает и подходит к мужчине, начиная одевать в новый атрибут «одежды». Кот сидит рядом и мяукает пару раз, отшагивая в сторону, когда Чон валит тело на пол, чтобы подогнуть ему конечности и уместить в мешок. Чонгук все это делает с отработанной автоматичностью, он своего рода мастер спорта по уборке трупов и мест преступлений, поэтому после того, как груда килограммов становится очередным мусором, Чон берет одну из маек и смачивает ее в тазу, наматывая на швабру. Время прибраться. Есть одна истина — любой подход окажется либо чрезмерно кровавым, либо неэффективным. Уйти от опасности нельзя, но можно ее минимизировать. Как именно минимизировать — Чонгук пока не имеет ни малейшего понятия. Проблема в том, что он не имеет понятия вот уже несколько лет, которые от одного года растягивались в два, два переходили в три, а три в пять. Здоровья меньше, агрессия увеличивается с каждым разом, приумножаясь постоянно на еще большую степень, и вот Чон за кровью себя не видит, тонув в ней, как в океане. Столп из ярости все выше. Чонгук боится, что однажды не сможет держать себя под контролем, и все его надежды и планы превратятся в труху, когда эмоции достигнут апогея. Чонгук просто придет и пристрелит Сестру с Главным, а потом ему пробьют пулей голову вслед. Это свобода, к которой он стремился? Вот уж вряд ли. Чонгук погряз. Юнги просто прекрасно ему об этом напомнил, но отвратно это слышать от того, кто в точно таком же положении и тоже ничего не делает, чтобы из него выбраться. Но у Мина хотя бы шансов больше, в отличие от Чонгука, который занимает достаточно высокое положение и оттого находится под пристальным контролем. В детстве у него было куда больше упорства. Он устраивал драки, поджигал кусты, топил домашку в унитазе, сбегал с уроков и стягивал с учителей штаны — делал все, чтобы привлечь внимание матери, пока директор не вызовет ее в школу. Чонгук забивал гол, а мать отбирала у него мяч и делила на ноль весь подвиг мальчика. С тех пор рвение у него поубавилось. Чон смотрит в старое грязное окно, в отражении которого его смутные черты. Позади него в коридоре кромешная темнота, запах старости и тухлости, на улице не горят фонари, а бродячие собаки делят еду из мусорок с бомжами, пока Чонгук будет тащить мешки с вещами и трупом в одном из них. Чем крепче спишь, тем сильнее будят.

***

Самое ужасное в жизни множества людей это то, что они переживают самое страшное событие за свою жизнь, а на следующий день приходится вставать и идти на экзамен. На контрольную. На работу, потому что ты открываешь смену. Сдавать диплом. Принимать поставку. Проводить совещание. Функционировать и жить дальше, хотя тебе стоило бы распланировать похороны, но ты займешься этим во время перекура. 22:50. Чимин стоит на пешеходном переходе, держа руки в кармане легкого бежевого плаща, и жалеет о том, что не курит. Если бы курил, то смог бы занять сигаретой руки, рот и мысли. Если бы курил, было бы оправдание тишине. Когда любишь человека давно и надежно, тишина не проблема. Молчать вместе бывает даже интереснее, чем разговаривать, но у них был не тот случай. С каждым словом, что Юль не говорил, Чимину становилось все труднее и труднее сдерживать крик. Не знает, о чем бы он кричал. Может, просто обматерил бы небо за то, что оно не падает, и за то, что ему абсолютно плевать, что какой-то мужчина под ним наизнанку вывернулся. 22:52. Зеленый загорается, а Пак стоит. Начинает переходить дорогу в самый последний момент и проклинает тайминг, потому что чувствует, как позади него на большой скорости проносится машина. 23:15. Чимин переступает порог своего дома. Юля нет, а тишина осталась. Чимину по-прежнему хочется кричать, но кричать не о чем. Держаться, впрочем, тоже не за что. Отработанная в одиночку смена, потому что до Тэхена было не дозвониться, да и как-то все равно уже. Пак не чувствует усталости. Мам, помоги, пожалуйста, я не знаю, что мне делать. Куда мне двигаться, как двигаться, с помощью чего и зачем. Теперь Пак Чимин полностью один. У него нет никого, кроме одного человека, называющего их отношения дружбой, и которого Чимин делит напополам, не способный на большее, потому что Тэхен не знает о нем ничего. Его помощь не нужна — иначе эта помощь обернется еще одной сломанной психикой, а Пак уже сломал одну. Чимин проходит в темную гостиную, освещаемую светом фонарей на улице, и бросает на стол квитанции об оплате. В углу помещения валяются осколки стакана, и Чимин бездумно шагает к ним, начиная собирать самые большие куски в ладонь. Пак выкидывает их, включает маленький свет под верхними шкафчиками, подсветку в гостиной, и начинает просто убираться. Заходит в ванную, замечая, что чужие вещи из нее не пропали. В стаканчике вторая зубная щетка, средства для ухода за кожей. Предметы остались, а их владельца в доме нет. Чимин слышит, как из крана на кухне льется вода, и полностью игнорирует ее звук, продолжая ходить по дому, выкидывая оставшийся по мелочи мусор. В стиральной машинке валяются постиранные вещи, которые Пак тащит в руках на второй этаж, чтобы развесить в спальне на сушилке. По пути берет с подоконника засохшее каланхое, которое на ходу теряет свои желтые скрюченные листья, и выбрасывает едва живой цветок в мусорное ведро прямо с пластиковым горшком. А потом, стоя на кухне, поднимает взгляд на раковину. Вода из крана и правда льется. Пак перекрывает ее, но журчание не прекращается. Кажется, Чимину плохо. Он не уверен. Ему всегда плохо, и от этого становится плохо втройне. Звонок в дверь. Чимин распахивает красные глаза, вглядываясь в темноту коридора. Стук в дверь повторяется несколько раз. Потом вновь звонок. Пак моргает, не справляясь с давлением. Движения скованы. Кто это? Он неуверенно шаркает к двери, переминаясь с ноги на ногу, прежде чем открыть ее. Пусть это будет кто-то, кто не Квон Юль, не сосед и не Тэхен. Пусть это будет чертов Чонгук. Пожалуйста. Пак никогда ничего так сильно не желал, как его. Сейчас. Неважно, как неправильно это звучит в его голове. Чимину нужен этот тип здесь. Прямо сейчас. В этом хаосе и темноте. Чимин попросит его убить себя. Пак поднимает усталый взгляд, замерев. Не от шока. Нет, не испуг. Скорее легкое недоумение и гигантское разочарование. Тэхен. — Привет, — неуверенно здоровается друг, каким-то зашуганным взглядом смотря на Чимина. — Ты как? Прости, что не вышел на смену, я… — и замолкает, не давая пояснений. Пак тормозит первые секунды, а затем вынуждает себя поднять голову выше, выдавив хриплое: — Я в порядке, — процент гордости за себя самого делится на ноль. — Что-то случилось? — отодвигается вбок, пропуская Тэхена внутрь, после чего закрывает дверь. Лишь бы не быть в тишине. — Опять проблемы в семье или… — начинает гадать, но Ким качает головой. — Да нет-нет, просто… — парень явно чувствует себя неуютно в доме, из которого его недавно выгнали. Пак искренне удивляется тому, что друг даже тет-а-тет не задает никаких вопросов по поводу произошедшего, а даже делает вид, словно ничего не было. Это странно. — Извини, если мне не стоило приходить, я не отвечал на звонки и не писал, мне было не очень хорошо, и я… — Все нормально, — спокойно перебивает его Чимин. — Я не просил тебя оправдываться. — Все равно это было очень некрасиво. Ты же вышел на работу, хоть и был в хлам, — Тэхена словно сковали цепи — настолько неуверенно он проходит на кухню, где… Пусто. Стол, два стула, ведь остальные сломаны, и столешницы. Многие привычные глазу приборы отсутствуют. — А я… — Ты — это ты, — Чимин проходит вслед за ним. Дерганность Тэхена ему сейчас как ни пришей пизде рукав — лишь усиливает собственную тревожность. Тяжело пытаться справиться с чужими заебами, когда к своим уже который год подход ищешь. — Это счета? — Тэхен осматривает стол. — Что у тебя случилось? — игнорирует вопрос Чимин, складывая руки на груди. Пак такой уж человек: вежливый и обходительный. И от этого уже тошнит. Чимин не хочет выслушивать Тэхена. Он хочет навсегда выгнать его из этого дома, а себе проткнуть первым же столовым предметом живот, даже если это будет ложка. Пак порой может быть крайне изобретательным. — Извини, если я тебя сейчас напрягу, мне просто не с кем больше обсудить это, а ты в курсе о многом. — Ты про Юнги? — сразу рубит Чимин, не дожидаясь момента, когда друг решит собраться с мыслями. Судя по его неуверенному взгляду, попадание идеальное. Пак шагает к столешницам, чтобы налить себе в сколотый, но уцелевший, стакан воды. Чем-то занять себя и отвернуться от Тэхена. Который явно собирался с мыслями, чтобы прийти сюда и поделиться своими чувствами, распирающими его ядовитыми парами. Здорово. Тэхен, найди себе нового друга, с кем тебе будет, наконец, что обсудить, и выброси уже Чимина из своей жизни. Ким собрался делиться своими переживаниями? Тому, кто тоже вызывает у него переживания? Чимин косо усмехается себе под нос. Абсурд. В один щелчок Паку становится тяжело на сердце в прямом смысле. Раздражение покрывает руки невидимой сыпью, и Чимину хочется сжать стакан в своих руках, пока осколки не распадутся на крупицы пыли. Зря Тэхен пришел. — Чимин, — Ким нервно скользит языком по губам. Не говори с ним. — Да? — блондин не смотрит на друга. — Касаемо Юнги. На деле мы не совсем дружим. Нет. Не надо. Не говори ему ничего, отложи к черту этот разговор. — М? — мычит Чимин, рассчитывая на короткий диалог, но Тэхен явно настроен серьезно. Не каждый день он приходит под ночь прямо сюда. — Мы не совсем секс-партнеры, мне не нравится это слово, да и секса-то у нас полноценного никогда не было, но… — Ким пытается правильно подобрать слова, озвучивая которые уже начинает нервничать. Ему не нравится даже говорить об этом, вот только после вчерашнего он больше не хочет брать ответственность за свои решения. Он не хочет сталкиваться с последствиями. — Короче, мы вроде как проводили время вместе, целовались, вот эта вся история, и все. Дрочили. Блять, — Тэхен трет ладонями лицо, давя на глазные яблоки. «Прикольно. Поздравляю». Чимин едва удерживает себя от этих слов. Какую эмоцию он должен сейчас выставить напоказ? Удивление? Мол, о, Боже мой, как же так, вот это новость? Да плевать Чимину, с кем там Юнги и Тэхен ебутся, и ебутся ли вообще. Паку все равно. Вряд ли его хоть что-то в этом мире способно удивить по-настоящему. — Если тебе нужен мой совет, то я им не поделюсь, к сожалению, — прямо говорит Чимин, пытаясь звучать как можно менее раздраженно. — Я без понятия, что делать в таких ситуациях. Сходить к психологу за советом, — кажется, это звучит слишком токсично. Все эмоции Чимина напоминают тени. — Я… — все, Тэхен замолкает. Звонок в дверь. Чимин резко замирает. Здорово. Только Юля здесь для картины не хватало. Просто увеселительно. Тусовка феерического масштаба. Пак надеется, что все вокруг него просто слягут с пневмонией, а затем с туберкулезом, и когда их дряблые руки потянутся к стакану с водой, то уронят его и будут звать на помощь Чимина. А Чимин не придет. Жизнь и так вся неловкая, так еще и эта ситуация, из которой уже не выберешься, поэтому, когда Пак подходит ко входу, он дергает ручку слишком резко, распахивая дверь настежь с ощутимой злостью. Замирает. Сначала телом, затем сердцем. Чон Чонгук смотрит на Пак Чимина из-под челки. На нем черная кофта, а на голове капюшон. Растрепанные волосы, все те же ссадины на теле, и запах алкоголя с примесью чего-то медикаментозного. Черт. Его глаза, проступающие через шторки, мутные и невидящие. В его руке металлическая бита, измазанная чем-то темным на конце. Кровь. Блять. Алкоголь. Терпкий, горький, остужающий. Пиздец. Это ебаный пиздец. Чимина начинает потрясывать, словно при судороге. Резко температура тела спадает ниже нуля, и в парне замораживается все, что когда-то гоняло кровь. Этого не может быть. Просто не может. Такого не должно было случиться. Ни сейчас, ни сегодня, никогда, блять, и ни за что. Чонгук щелкает костяшками на руке, непрерывно глядя Паку прямо в глаза, и последний готов выплюнуть свое сердце ему под ноги, не боясь, что оно уже не вернется к нему прежним. Он отдает его с билетом в один конец. — Ты пьян, — от безысходности Чимин начинает констатировать факт, часто моргая, чтобы скрыть взволнованность. Чон переступает с ноги на ногу, раздраженно закатывая глаза, после чего сжимает веки, пальцами надавливая на них, и качается из стороны в сторону, видимо, теряя равновесие в темноте своих мыслей. — Почти, — Чонгук постукивает битой по своей ноге. — Типа того, — смотрит на Пака. Долго. Не моргая. Будто чего-то ждет, но не от него. От себя самого. Чимин переводит мечущийся взгляд на метал, прижимающийся к парню, с ужасом представляя, как этот тип добирался до сюда вот с… Этим. Она в крови. Ночь прячет все детали, но это кровь. И пугает Чимина она не сильнее, чем сам факт наличия Чонгука здесь и сейчас. Пак готов сдохнуть от стресса. Меньше суток назад он чувствовал себя относительно нормально в обществе парня, но сейчас все идет не так. Чимин чувствует «больше» настолько, что его это доводит до трясучки, а Чон словно питается страхом и ненавистью, как какой-нибудь энергетический вампир. Его узкие зрачки выплавлены из людских кошмаров, а руки вскрыли не одну глотку. — Ты дрался? — нет, явно не дрался. Ни одной новой отметины на лице. Может, на теле есть что новое, но Чимин и старого-то не видел. — Тебе опасно находиться здесь в таком виде, — Пак пытается преобразовывать свою нервозность в речь. Тихую. Потому что в доме Тэхен, и Чимин не хочет, чтобы они пересекались. Он глядит на Чона. Нет, они точно не должны увидеть друг друга. Ни за что. — Тебе что-то нужно? — сглатывает Пак, прикусывая щеку изнутри. Ничерта этому типу не может быть нужно в доме, на другом конце земного шара. Абсолютно ничего, кроме обладателя этого дома. Чонгук чуть двигает голову, его взгляд светлеет, и это опасный свет, это оптическая иллюзия, блуждающие бесовские огни. Они появляются ночью на болотах, полях и кладбищах, манят, чтобы утопить тебя, проткнув легкие. Тело никогда не найдут. Чимин держится за ручку двери трясущимися руками, его тело полностью передергивает, как от дикого мороза, зубы начинают постукивать, но он посильнее сщелкивает свою челюсть и выцеживает нарочито равнодушно: — Ты меня слушаешь? Тебе стоит вернуться, — язык еле поворачивается, выговаривая это. Чон скользит языком по нижней губе и щурит веки. Сердится. Брови его едва-едва хмурятся. Он делает так, когда раздражается, поэтому Чимину еще тяжелее от той ситуации, что теперь давит сильнее. Нельзя позволять ему шляться по улице. Нельзя отпускать за руль в таком состоянии, если он приперся на машине. Черт, его никуда нельзя отпускать. Чонгук, ты же, мать твою, взрослый мальчик, так какого хера творишь прямо сейчас? Ради чего? Чего ты вообще добиваешься? И что с тобой делать? Паку жалко Тэхена, которого он не в силах выслушать. И он неимоверно рад присутствию Чонгука, который пьян до усрачки. Это эгоистично со стороны Чимина, но он понимает, что если Чон увидит Кима, то просто уйдет. Очевидно. Страшнее из всей этой ситуации то, что Пак не хочет этого допустить, но подсознательно понимает, что допустит, а потому его желудок начинает скручивать тошнотой. Перед ним оригинальная версия Чон Чонгука безо всех социальных примесей. И Чимину страшно. — Я что-то разрушил? — с туманным непониманием озвучивает вопрос Чонгук, нахмурившись, но спрашивает скорее у себя самого. — Ты разрушил все, — Пак выпаливает это запредельно честно и бездумно, поражаясь тому, что озвучил это вслух. А на попятную идти поздно. Там, на этой попятной, на самом ее дне он выроет себе могилу и укроется землей, как одеялом. — А… — тянет Чон, чтобы заполнить тишину. — Здорово. Чимин даже не понял, к чему относился его вопрос. — Значит, надо разрушить все до конца. Нервные окончания пульсируют у самой поверхности, пытаются проклюнуться, прорасти сквозь кожу, как сквозь асфальт, — сорняки, мечтающие увидеть солнце. О чем мечтают нервы Чимина, он знать не хочет. Вероятно, солнца больше никогда не видеть. Чонгук пошатывается, чуть заваливается набок, но упирается битой в пол, удерживая равновесие. Его массивные ботинки хлопком бьются о деревянные ступени, когда он поднимается на одну выше, преодолевая расстояние и возвышаясь над Чимином как аутодафе, потому что еще одно движение, — и Пак сожжет себя сам изнутри. Запах спиртного бьет в нос. Обожженный холодом металл биты скользит по ноге Чимина, и его передергивает, из-за чего он рефлекторно отступает назад, вбиваясь в прикрытую дверь. Один шаг Чонгука против шага Чимина, дверь двигается под давлением, а Пак вслед за ней, не отводя разбегающихся во все стороны зрачков от спрятанных глаз Чонгука. Они сверкают хладнокровием, луной и гиблым лесом. Щелчок. Чимин сливается с закрытой дверью, ища пути отступления, которых не существовало априори. Нет. — Тебе стоит вернуться домой, — Пак предпринимает попытку говорить. Получается хреново. Чонгук его не слышит. Остановите его — у него отказали тормоза, и теперь только лобовое и подушка безопасности. Лицом всмятку. Ребрами наружу. Ни одно его телодвижение не вызывало в Чимине такой ужас, как то, что происходит сейчас. Лихорадка сжигает кости изнутри, и Пак боится дернуться и рассыпаться, решаясь лишь на судорожный вздох, когда Чонгук подходит ближе, наклоняясь. Тело Чимина пробивает дрожь. Его натурально потрясывает, он не пытается даже дышать, замирая, чтобы, упаси Господь, коснуться Чона сильнее, чем он касается Пака. Его макушка упирается в дверь над плечом Чимина, капюшон кофты с выползающими волосами щекочет область шеи при маленьком соприкосновении. Хватит. Это почти синхронное плавание — синхронное утопление. Пак чувствует, как Чонгук дышит, — впервые чувствует, потому что Чон не контролирует свое дыхание, вбирая воздух прерывисто и глубоко, выдыхая точно так же ощутимо, и каждый раз Чимин ощущает легкие дуновения мурашками по всему телу. Пак чувствует, как чужая грудь вздымается, хоть этого и не видно. И не двигается, не говорит, ничем не выдает своего присутствия здесь. Это не «да», но и не «нет» — это что-то между и что-то мимо. Чимин вне зоны доступа. Металлический кончик биты медленно скользит по ноге Пака. Дыхание. Надо дышать. Но каждый вдох — это непереносимый запах Чонгука, его холода и ядрености, которыми он пропитан. Пахнет сажей и мокрыми опавшими листьями. Блять. Блять, блять, блять, блять, блять. Чонгук не делает ничего, и это слишком много, чем Чимин способен вынести, но еще сильнее он не вынесет, если Чон отодвинется. Он и не собирается. Его действия напористы, и при этом Пак понимает, что рядом с ним дикое существо, способное зашипеть и сбежать от любого телодвижения. Чимин боится… Нет, он в ужасе, который его парализует с головы до ног, но вынуждает шумно вобрать воздух в легкие, как только Чонгук двигается, повернув голову чуть вбок, к шее Пака. Блять. Его дыхание оплавляет обколотую гематомами кожу парня, спаивает вместе с собой, и губы Чона невольно кривятся в подобие оскала, потому что он ощущает каждое дерганье, потрясывание, чуть ли не биение сердце. Чонгук невесомо ведет кончиком носа по коже шеи ниже уха, у челюсти, и ловит чужое дрожание, мурашки, вбирая в себя тошнотворный аромат лаванды. Чон не придает анализу свои действия. Его волосы жестким холодом опаляют Чимина, а потом он вновь отодвигается, упираясь макушкой в дверь, и Паку становится холодно по-мертвому. — Чимин? Чимин превращается в пыль. Ручка двери с обратной стороны дергается, и Пак роняет все, что держал в себе. — Все нормально? — Да, я сейчас вернусь, — Чимин понимает, как тихо и хрипло он звучит. Не моргает. Такой возможности он лишается, глядя перед собой. Не чувствуя. Чонгук отодвигается, чуть запрокидывая голову назад и смотря на Пака сверху вниз. Самое ужасное — молчание. Пак видит, как губы Чона дергаются, но он их не сжимает. Его взгляд становится острее, каким-то думающим, а через секунду наступает равнодушие. Бита скользит по полу, скрипя. Чонгук не говорит больше ничего. Он делает шаг назад, и, разорвав зрительный контакт, разворачивается, достаточно быстрым шагом убираясь с участка, а Чимин стоит ровно до того момента, пока не перестает видеть парня. И ноги сдаются, роняя его на пол. В сознании Пака наступает всепоглощающая тишина. Сердце перемалывается в труху.