«Океан»

Лучший способ научиться плавать — это начать тонуть.

Тихие улицы. Довольно ранний час, но рассвет этим утром туманный, а потому в комнате Юнги темно. Раскрыть глаза получается с большим трудом и тупой головной болью. Взгляд Тэхена, закутанного в старое, пахнущее затхлостью одеяло, упирается в окно. Ему неприятна темнота. Парень лежит на мятом матрасе один, неестественно для него пустым взглядом пялясь в одну точку. Лениво моргает, порой открывая и закрывая рот, подобно рыбе в воде. Окно распахнуто, позволяя воздуху забираться внутрь. Но Киму душно. Он не может вдохнуть его полной грудью, да и особо не пытается. Сколько он вот так лежит? Мысли в голове отсутствуют. Последние дни смещаются с траектории воспоминаний, сходясь лишь на прошлой ночи и том, как Тэхен оказался в этой комнате без самого ее хозяина. Сегодня он проснулся в ней по иной причине. Потому что после «разговора» с Чимином Ким понял, что ему лучше уйти. И он ушел. К Юнги. Вновь. Будто весь его жизненный путь сходится на этой квартире. Тишина громкая. Никаких посторонних звуков, но Ким знает, что Юнги где-то в квартире, ведь перед своим уходом разбудил бы Тэхена. В один момент разум отключается, врубая защитную функцию, которая не позволяет потеряться окончательно. Парень благодарен этой способности своего мозга. Хотя порой ему кажется, что это самовнушение. Не делай то, не делай это, избавься от этих мыслей. Вам, скорее всего, приходилось слышать такие слова. Парню тоже. С самого раннего детства он кому-то должен. Должен хорошо учиться, хорошо закончить школу, поступить в хороший колледж, найти хорошую работу, жениться на хорошей женщине. Он всегда кому-то что-то должен, и даже физическая сепарация от семьи не помогла. Прошлая жизнь — она как щенок, нашедший своего хозяина и не желающий уходить. У кого-то прошлое — это время, в которое хочется вернуться, для кого-то — самый страшный кошмар. Тэхен же застрял. Настоящее для него полностью размыто, он не чувствует себя частью чьей-то жизни. Настоящее — это прошлое, и из него надо выбираться. Парень не вздрагивает, когда звонок телефона, валяющегося на полу рядом с матрасом, эхом раздается в комнате. Ким, не смотря на дисплей, подносит его к уху, выдавливая из себя слова: — Да? На том конце слышится смех: «Сынок, привет, — звонкий голос женщины вынуждает Тэхена сдвинуть брови. На заднем плане громкий смех нескольких людей. — Ты как там, милый, я давно тебе не набирала», — шум потихоньку исчезает. Значит, она куда-то вышла. — Я в порядке, — парень закрывает глаза. «Очень рада за тебя, — по интонации можно определить, что мама чего-то недоговаривает. Но Ким не спешит спрашивать у нее, в чем дело, оттого в трубке повисает неловкое молчание. Тэхен не игнорирует женщину, просто рот открывать не хочет. Мать прокашливается. «Я касаемо свадьбы, — конечно, обычно без повода она не звонит. — Ты нам поможешь с подготовкой? Надо распределить обязанности, потому что папа будет отвечать за…» Парень молчит. Слушает. Причем довольно долго. В голове впервые за последние пару часов появляются мысли. Старшая сестра выходит замуж? Почему никто не сообщил об этом событии Тэхену? — Мам, — бесцветным голосом зовет он женщину. Она сразу же откликается: «Да, милый?» — Ты мне не сообщала. Мать прорывает на смех. Она выпила? Обычно столь звонко не смеется. «Да-да-а, — она растягивает гласные, вновь заливаясь уже явно нетрезвым смехом. — Прости, я забыла об этом. Мы сошлись на осени, середина октября, пятнадцатое число», — наконец ей удается правильно сформулировать предложение. Тэхен хочет нахмуриться, он хочет грубым голосом сказать матери, что вопрос был не о дате, но… — Что от меня требуется? «В смысле? — смех понемногу ослабевает. — Все. Это же свадьба», — говорит так, словно это самая очевидная вещь на планете и сын не может этого не знать. Помочь надо со всем в целом, быть рядом с семьей, организовывать. Но Тэхен не хочет. И не чувствует за это сожаления. Обычно его семья устраивает праздник в такую честь, но, видимо, Кима даже не пригласили. О свадьбе не сказали. А он был дома, была возможность сообщить, раз известна даже дата. — Ты рассказала бабушке? «Нет, еще нет, сейчас дел по самую крышу, она сама сообщит бабушке, я уверена». Тэхен не помнит, чтобы хоть кто-то из его семьи звонил бабушке чаще одного раза в год. Младший брат, которому тринадцать, в принципе ее никогда не видел, потому что они не ездили в Японию уже много лет, в отличие от Кима, который соскребал на билеты последние деньги. Парень кидает вялое: «Ага», мама отвечает что-то воодушевленным голосом, и в трубке слышатся прерывистые гудки. Первое, что приходит в голову Тэхена, это: «Надо поделиться новостью с Юнги и Чимином». Но эта идея отпадает сразу же. Мгновенно. И причины даже нет смысла пояснять. Сегодня утром Тэхен просыпается с принятием. Они не были настоящими друзьями. Ни с кем. Раньше была своеобразная иллюзия. Пак слушал друга, поддерживал, давал советы и утешал, слушал все рассказы парня. Если блондину задать какой-то вопрос о Киме, то он ответит на любой со своей милой улыбкой на губах. Если же спросить подобное у Тэхена, то он лишь выдаст невнятное мычание в ответ. Ким Тэхен никогда не знал Пак Чимина. Нет. Ким Тэхен никогда не знал настоящего Пак Чимина. Потому что тот просто не позволял знать о нем больше положенного. Ему грустно? У него депрессия? Он никогда не сообщит об этом Тэхену. Его ломает? Тэхен, проваливай. Тэхен, уходи. Тэхен, не надо, у меня все «окей». Ким Тэхен — это сторона света для блондина. Та частичка нормальности, что осталась в его жизни. Он кривлялся и смешил его, поднимал настроение. Вот и все, для чего он был нужен. Чимин никогда не был другом Тэхену. Что в жизни парня было реальным? Юнги? Они никогда не были друзьями и никогда не станут. Невозможно дружить с тем, кого ты любишь. Только единственного, кого теперь собственные чувства медленно убивают, — только Тэхена. Так мучительно по легким распространяется боль, когда он вспоминает частые разговоры с Юнги по ночам, от которых хотелось улыбаться солнцу. И каждый день после того, как он повесит трубку, Ким задыхался от потока слез, нескончаемого и неумолимого, душащего и мешающего. Ему страшно, что это вновь вернется к нему целиком, сжирая время и нервные клетки. Он бы отдал что угодно, лишь бы взять Юнги за руку. Что Тэхен должен предложить, чтобы ему представилась такая возможность? Сердце со всем прилагающимся, или, может, изуродованное тело? Ким снова начинает загнивать, думая об этом. Он бессилен. Появился Хосок и все пропало, но, на самом деле, даже если бы этого солнечного парня не существовало, то у Тэхена все равно бы не вышло заполучить Юнги. Потому что он второстепенный герой. Дополнение. Его никогда по-настоящему не было в жизни двух парней. В жизни всех, кто ему дорог. Скрип старой измученной двери. — Проснулся? Слышал, по телефону разговаривал. Тэхен продолжает пялиться пустым взглядом перед собой. — Угу, — мычит парень в ответ. — Поднимайся тогда, я сейчас ухожу, — Юнги не требует, а просто ставит перед фактом. Не входит в комнату, но и не уходит, дожидаясь каких-то движений от Тэхена, и спрашивает: — Опять мать? — Угу. Тишина. Громкая. Жесткая. Тэхен не хочет рассказывать. Сейчас, в этом моменте, он не хочет ничего. Кое-как он начинает отрывать себя от матраса, и лишь после этого Юнги покидает комнату, оставляя дверь открытой. Собирает себя в руки, выбираясь в коридор, но встает в проходе, пока Мин выходит с кухни, натягивая кепку на голову. — Хоть умойся для приличия. Зрачки Тэхена медленно перескакивают на Юнги, наблюдая за тем, как парень обувается, и с губ неосознанно слетает: — Прилично было бы не бросать меня на кухне одного. Движения Мина нажаты на кнопку «стоп». Он поднимает взгляд на помятого парня, что только сейчас позволил себе как-то прокомментировать произошедшее между ними. Юнги не фильтрует выражения, бросая колкое: — А еще прилично было бы не нажираться в слюни и не трезвонить мне в бухущем состоянии. Крыто. — Обувайся, — припечатывает Юнги, и больше Тэхен рот не открывает. Уже открыл вчера. Приятного оказалось мало. Прикусив язык, Ким молча собирается вслед за парнем, сует телефон в карман с фантиками из-под черничной жвачки, и выходит из квартиры вслед за парнем, не разговаривая с ним, да и тот не стремится еще что-то говорить. Юнги придерживает для Тэхена ржавую дверь подъезда, выбираясь в серость улиц и шагая в направлении «востока». Юнги чуть впереди, Тэхен чуть сзади. Мину абсолютно в другую сторону, но он каждый раз провожает парня до границы, не позволяя ему прогуливаться на «западе» в одиночку, будь это даже самые бешеные обстоятельства. Разве что только когда Тэхен сам забредает сюда, не уведомив Мина. Юнги всегда рассчитывает время на это, и Ким это ненавидит. Эту заботу, проявляющуюся в мелочах, эту бережность и осторожность — они отрывают от плоти парня по кусочку. — Больше ничего не расскажешь? — вдруг задает вопрос Мин спустя десять минут ходьбы. Темнота не сходит, она не дает рассвету царствовать в полной мере. Мрачная дорога, холодный воздух, неприветливый гудящий в ушах ветер. Сопровождающий тихий шепот природы, которая уже прогибается под давлением августа, что поглощает реальный человеческий мир, поселяясь в организме каждого, кто является существом, состоящим из темноты. Люди, которые живут в ночи. — У тебя настроение поговорить со мной? — Тэхен, может, и хочет ответить нормально, но эмоционально прогибается под желанием Юнги задеть. — У меня оно всегда есть, — он достает пачку сигарет, прикуривая на ходу. Ким ровняется с ним, косясь на протянутый ему зажженный сверток. Самокрутка. — Что-то я этого не замечаю, — парень зажимает ледяными пальцами сигарету, затягиваясь первым. — Ты много чего не замечаешь. Тэхен едва хмурит брови. — Я бы с этим поспорил. Юнги беззлобно усмехается — так, словно что-то не договаривает, болезненно и как-то отстраненно. — Попробуй. Сигарета возвращается к хозяину, а к Тэхену — череда сомнений, которые рождает в нем ответ Юнги. Ким не оставляет свое любопытство в стороне. — Это звучало с подтекстом. Что ты имеешь в виду? Что я не замечаю? — а в ответ тишина. Ким провожает взглядом облезлого кота, вываливающегося из помойки, и раздражение охватывает его с концами: — Что ты мутишь с Хосоком? Или что ты связан с преступностью? Может, то, что ты обрываешь диалоги со мной, когда они тебе не нравятся? Или… — Че еще скажешь? — перебивает его Юнги. Без грубости. По-прежнему отстраненно, и эта отстраненность выбивает Тэхена из колеи, потому что Мин должен был разозлиться и сказать Киму зашить рот, но его реакция еще более неприятна Киму. Будто теперь виноват он. Виноват он? Может, и виноват. Тон Юнги лишь это ему и внушает. Тэхен перестает уточнять, а Мин перестает говорить. Вот так и заканчиваются их диалоги. Недосказанностью и скрытостью. Тупиком. Еще один поворот. Еще ряд домов. Этот район отличается особенной вонью канализации. Тошнота подступает к горлу. Юнги кажется, что мир вокруг него имеет такой изводящий тело запах, словно… Словно реальность гниет. Мир вокруг уже разлагается, отчего трупная вонь так сильно бьет в нос. Хосок прислал столько сообщений, сколько Мин не получал за всю свою жизнь. Ему непривычно видеть на телефоне такое количество уведомлений, и он даже не уверен, что сможет их прочитать, не то что ответить. Хосок невольно встает перед глазами, улыбающийся и ворчащий, создающий ощущение, будто у Юнги нет проблем. Тэхен шагает рядом, отрезвляя и напоминая, насколько этих проблем много. Апокалиптическое количество. Впереди очередная развилка. Они сворачивают на другую улицу, подходя к переходу. Они уже на «востоке», но Юнги хочет пройти с Тэхеном чуть дальше, еще сильнее задушить себя петлей на шее. На дорогах пусто. Загорается красный для пешеходов, которых нет так же, как и самих автомобилей. Можно спокойно перейти, но Мин не делает этого, пользуясь возможностью передохнуть. Иногда морщится от боли в ногах, собираясь сказать Тэхену, что дальше он может спокойно идти один, но не делает этого, поскольку краем глаз улавливает движение. Поворачивает голову, уставившись на идущего парня по ту сторону дороги. Он медленно переходит проезжую часть. Юнги прищуривается. — Я же не ошибаюсь? — вопрос адресован Тэхену, который пялится на асфальт. — В смысле? — Это Чимин? — Юнги указывает большим пальцем на парня по ту сторону. Свет фар бьет по глазам Мина слишком резко. Он бросает быстрый взгляд на машину, а потом переводит его на Пака, который не останавливается, продолжая идти и прихрамывать. Движения его размазанные и шаткие, словно блондин далеко не тут. — Это Чимин, — подтверждает Тэхен, с хмуростью наблюдая за другом, который явно их не признал. — Он обкурился? Ким мог бы сказать, что Чимин не курит, но он уже ни в чем не уверен. Совершенно. Машина сигналит, объезжая Пака стороной, и тот замирает посередине дороги, поворачивая голову вслед автомобилю, который порывом ветра вздымает его волосы и тело. Чимина косит вбок. Лицо Тэхена впервые за это утро приобретает яркие эмоции, а губы шепчут: — Какого черта он творит?.. — в испуганности его глаза округляются, шаг переходит в бег, и Ким вылетает на проезжую часть, несясь к Чимину. И тогда уже напрягается Юнги. Потому что Чимин перестает удерживать себя в прямом положении и валится прямо на асфальт.

***

Лес стал его обителью. Зеркальная гладь воды накрыта туманным утренним одеялом — оно стелится по всему озеру, подбираясь к стоящим на отшибе деревьям, зарослям камышей, и лишь тихое «бульк» всплывающей на поверхность рыбы нарушает тишину. Тишину поющих птиц, стрекоз, витринными крыльями прорезающих воздух. Обрыв. Окровавленная бита валяется на траве, вся мокрая в утренней росе. Чонгука мучает похмелье. Он тянется за сигаретой, каменными руками закуривает, докуривает, бросает бычок к бите, второй, третий, не докуривает, закуривает вновь, впадает в бешенство и сдавливает в ладони горящую сигарету, чтобы достать из пачки новую, предпоследнюю. В нем есть упорство, и его нельзя выкурить ничем, потому что оно было основополагающей его характера, если суррогат, созданный по образу чужих идеалов, можно было считать полноценным характером. Он не хочет спать. Он вообще ничего не хочет. Даже сдохнуть в кои-то веке. В кармане валяется нож, о котором он думает битый час, но заставляет себя тянуться к сигаретам, которые скоро закончатся. Скоро закончатся. Может, сдохнуть в кои-то веке и хочется. Чонгук знает ответы на мучащие его вопросы, обычно одолевающие сознание в ночное время суток. Но только уже давно утро, а ответы он все отрицает. Его раздражает этот день. Эта ночь, пропитанная ссаньем и кровью, руками, сдавливающими чужие тела до предсмертных хрипов, алкоголем и ебнутыми визитами на «восток». Этот холодный воздух, ведь август близится к нулю. Эта темнота. Этот сраный дым от не менее блядской сигареты, которую выкуривает, стоя у обрыва. На часах где-то восемь утра. Он сидит тут уже три. Нет тяги ехать обратно домой. Чонгуку охота материться от злости, источник которой предельно ясен. Его просто разрывает от херовой, блять, ярости. Руки трясутся, пальцы еле держат сигарету, которую зажимает зубами. Хочет взять в руки биту и разнести свою же голову. Парень рычит, ногой пнув по стволу дерева у обрыва. Отходит назад, вынимая сигарету изо рта, и из кармана достает нож, молниеносно приставляя острие к глотке так, чтобы давило посильнее. До белых пятен в глазах сжав веки. Громко и тяжело дышит через нос, борясь со сжирающим чувством внутри, которому не может дать описание. Оно просто уничтожает. И парень, не думая, разрезает татуировки, в ту же секунду отстраняя нож от глотки. Доля этой секунды. Дыхание замирает, Чонгук перестает втягивать кислород в легкие, застывая в ожидании. Его ладонь, сжимающая рукоять, касается тыльной стороной шеи, и на ней остаются яркие бордовые кровоподтеки. Боль ощущается с замедлением. Кровь стекает по шее, и поворот дается жгуче, неудобно, что приводит Чонгука в зверство. — Блять! — громко дышит, вновь давя острием уже ниже, на уровне трахеи, чтоб суметь все сделать правильно. Парень резко открывает веки, борясь с потемнением в глазах, и оглядывается по сторонам, не чувствуя холода, что проникает в тело, ведь каждая клетка охвачена пожаром. Холодное оружие с треском падает на землю. Чонгук ложится на траву, раскинув руки, и пускает белый пар в мутное небо. Рвано вдыхает кислород. Прикрывает веки, одной ладонью вытирая пот со лба. Кровь впитывается в землю, пачкает одежду, кожу, рана пульсирует не смертельно. Нехорошо. Это переходит все границы. И речь не о порезе. Заинтересованность в ком-то. Человечность? Он не хочет этого ощущать, не желает испытывать чувства. Ему это не надо. Это ненужное никому дерьмо. Подобные принципы сложно изменить — человек растет в определенной среде, и именно под ее влиянием строит свое начальное самосознание, полное собственных правил выживания. Например, Чонгук видел, как родители справляются со своими делами, каждый день мать надевала строгий костюм, каждый день ровно в семь утра они семьей завтракали за столом. Держи спину прямо, Чон Чонгук. Надень тот черный пиджак, Чон Чонгук. Сегодня ужин с соседями, не забудь, Чон Чонгук. Ты должен получать одни «отлично» по предметам, Чон Чонгук. На завтрак только китайский салат и стакан морковного сока, иначе станет плохо, Чон Чонгук. «Ты понимаешь, как это безответственно?! Ты хочешь угробить все мои труды?! Как ты смеешь себя вести так неуважительно по отношению к окружающим?! Я вся из кожи вон лезу, чтобы сделать из тебя человека, так какого черта ты все портишь?! — вот и приоткрылся занавес «идеального образа» женщины, которая больше часа держит тринадцатилетнего сына на кухне, мучая своими нравоучениями. Ей поступил звонок из школы с просьбой объяснить, почему он не посещает занятия, плюс последние важные работы завалены полностью, а новая драка так совсем ее в шок ввела. И его мать в гневе. «Мне в глаза смотри! — кричит, хлопнув ладонью по столу. Чонгук не дергается, продолжая сохранять равнодушие на лице. Пальцы переплетает на коленях. Женщина бродит рядом с ним, наклоняясь, и Чона пробирают неприятные мурашки, когда она принюхивается. — От тебя пасет сигаретами! — мать смотрит на его лицо. Ее белки в глазах краснеют от лопающихся сосудов. — Что у тебя с лицом?! Это ожоги?! Откуда синяки?! С кем ты связался?! Что это за слухи, бродящие по школе?! Ты принимаешь наркотики?! — нет, мам. — Что подумает семья Ли?! Что о тебе подумает Сора?! — какая разница, мам? — Если завтра она не придет к нам, чтобы учиться с тобой, то я лично придушу тебя, ты мне потом „спасибо“ скажешь за ту жизнь, которую я тебе устроила! — смотрит ему в глаза, но парень не отвечает на зрительный контакт, отводя взгляд в сторону. — На меня смотри, я тебе сказала!» — кричит. А за криком следует удар. Голова Чонгука слегка дергается, отворачиваясь, наклоняется к плечу, но веки не распахиваются шире. Думаете, это что-то странное? Думаете, обычно его мать себя так не ведет? Ошибаетесь. Даже отцу достается. Точно. Об отце. Тот сейчас спокойно стоит в проеме кухни, скорее всего, раздумывая над тем, как он может незаметно слинять. И он это делает. Уходит. Просто испаряется. Чтобы никто не видел следы этого тирана в юбке и на каблуках. Еще удар. Чон смотрит в сторону, в стену, сжав губы. Не меняется в лице. Взгляд пустой. Мать рычит от злости, отходит от стола, шипя: «Завтра я жду перемен. Ravhol (норвеж. Засранец)», — шепчет, выходя с кухни, и хлопает дверью. Минута. Две. Тихий скрип. На кухню осторожно пробирается мелкая Юсефине с большими слезящимися глазами — ее голова самая маленькая, она боится входить внутрь, поэтому дверь приоткрывается шире, показывая в проеме человека чуть повыше. Одиннадцатилетнего брата. И оба смотрят. Молчат. «Hva skjer? (Что такое?)» — тихо спрашивает девочка. «Det spiller ingen rolle (Это не имеет значения)», — отвечает Чонгук отстраненно. Он вздыхает. Тяжесть из легких не пропадает. Глотку сдавливает боль. Пальцами касается щеки, хмуря брови. Прикрывает веки, глубоко вобрав запах никотина, который заставляет тут же распахнуть глаза. Оттягивает шнурки кофты, капюшоном скрывает макушку, опустив руки висеть вдоль тела. Запрокидывает голову, с пустотой во взгляде уставившись в потолок. Идеальная госпожа Чон. Идеальный господин Чон. Их идеальные сыновья Чон. Их идеальная дочь Чон. Идеальная семья Чон. Вас еще не тошнит? Его мать была идеальной во всем, кроме семейной жизни, где отец не имел ни права голоса, ни возможности шагнуть в сторону. Обоюдное терпение друг друга. Брак родителей было трудно назвать нормальным, пока они не развелись и мужчина не вернулся обратно в Норвегию, откуда и был родом. Чонгук в любом случае не был его родным сыном. С самого раннего детства он знал, что ничем не будет отличаться от нее, и, если честно, парню никогда не хотелось быть другим. Как бы Чонгук ни вспоминал ее, он знает наверняка, в кого он такой. Она — сильный человек. И Чон благодарен, что пошел в нее, потому что иначе бы не выжил. Он может ненавидеть детство сколько угодно — ненавидел бы и дальше, если бы жизнь раком его не поставила. Чонгук проигрывает своей агрессии еще сильнее, чем проигрывала ей мать, и он топит себя в ней, как в океане, не думая выплывать. Эта женщина — та еще ебанутая стерва. Ебанутость же Чонгука повернула в другое русло. Он знает себя. Он — агрессивный и повернутый на голову убийца. Он гораздо хуже собственной матери, и не желает вредить так же, как она вредила тем, кого любит. Но Чонгук вредит уже. Вибрация. Нет. Только не это. Не прекращается. Сука. Парень роется в кармане полу-расстегнутой кофты, вынимая телефон, и смотрит на экран, после чего ненадолго прикрывает веки, чтобы перебороть злость. Не хочется проявлять злость по отношению к Юнги, который и без того терпит его каждую минуту жизни, так что… — Да? — одно слово сопровождается болью на коже шеи. Порез жжется. Не глубокий, поверхностный, легкий, но как же жжется. «Милое приветствие, — сарказм? Серьезно? Юнги выспался? — Ты че такой запыхавшийся? На работе?» — угадывает. Чонгук отбрасывает сигарету и давит пальцами на веки. — Нет. «Где шляешься?» Но Чон не отвечает на вопрос: — Завали ебало, что тебе надо? — добивается ответа, прижимая ладонь к горячему лбу. «Я собирался на работу с Тэхеном», — начинает парень издалека. Чонгук хмурится. — Хули так рано? «Деньги в воздухе не материализуются, и далеко от Главного не сбежишь, — Юнги на несколько секунд замолкает. Чонгук напрягается. — Мы были на границе». — И что? «Мы кое-кого встретили». Чон начинает раздражаться, не сдерживая порыв злости: — Блять, знаешь, если продолжишь так говорить, то можешь идти прямиком наху… «Понял я, закрой уже рот, мудло, — грубит Юнги, вынуждая друга замолчать и выслушать старшего. Обмен любезностями закончился. Тон Мина приобретает серьезность. — Если у тебя нет никаких задач после этой ночи, то иди домой». — Ты соскучился, принцесска? — на лице Чонгука появляется слабая ухмылка. «Хватит. Мне надо уже быть на работе», — твердо говорит Мин, и хмурость одолевает лицо Чонгука. — Что-то серьезное? — множество догадок одолевают его, и каждая неприятнее другой. — Ты можешь прямо сказать, что произошло? «Я жду тебя через пятнадцать минут». Юнги сбрасывает. — Ебучее… — Чонгук прикусывает язык, рывком поднимаясь с земли. Запихивает телефон в карман, терпит боль, которую он же сам себе и причинил. Не критично, к сожалению. Заляпанный в крови берет в руки красную биту, бредя прочь из леса, дальше от озера. Надо было его тогда в нем утопить. Без предупреждения. Задушить с концами. Чонгук не может перестать думать об этом, пока шагает, отодвигая от себя низко свисающие ветви деревьев. Пульсация в голове от алкоголя не проходит, но это хотя бы не головная боль. Приходится ускориться. Чон Чонгук только что планировал себя убить. Упорство? А сейчас он идет к дому, словно ничего не было, игнорируя взгляды пожилых женщин на нем, когда идет по заросшей дорожке мимо домов, впору которые назвать конурой из металлических пластин вместо крыши. Дворы и переулки, запах канализации и грязи. Чонгук словно сбитая на дороге шавка, которая в мертвом теле шевелится из последних сил, будто ей это как-то поможет спастись, но Юнги позвонил, и Чон придет, в каком бы состоянии ни был, и разорвет друга на куски, если это окажется какая-то хуйня. Вместо того, чтобы заходить в подъезд, Чонгук поднимается по черной пожарной лестнице, гремя ключами во все еще трясущихся руках. Его самого моментами пошатывает. Открывает дверь, проходя в свою комнату. Так, ну, в ней никого быть не может, ибо парень тоже закрыл ее. Приходится открывать. Чон проходит в коридор, но и там никого не оказывается, зато парень начинает различать звуки. Юнги показывается в проеме кухни. Целый, здоровый, мимика все такая же бесстрастная. — Что с шеей? — тут же прилетает вопрос. — Не каждое убийство обходится без увечий. Включая собственное. Кровь уже остановилась, но вот ворот майки пропитан темной влагой, которая мерзко липнет к коже. — Не серьезно? — уточняет Юнги на всякий случай, ибо кровь его напрягает, но сама рана маленькая и не кажется глубокой, и этот вопрос Чонгук пропускает, выхрипывая: — Че хотел? Вид здоровый, — манерно окидывает друга взглядом с головы до ног. — У меня — да, — неоднозначно тянет Юнги. Руки его спрятаны в кармане кофты. — С Тэхеном что-то? — сводит брови Чонгук. — Я отправил его на работу. Мин обходит друга стороной, открывая дверь в свою комнату — темную, серую, с минимальным количеством мебели, помимо матраса, низкого шкафа и длинного низкого стола. Он кивает на помещение, отходя в сторону, и Чонгук осматривает его, не замечая ничего примечательного. — Ты, блять, в шарады решил со мной поиграть? — желчь льется изо рта теряющего самообладание Чона. — Стол, — угрозы Мина не пугают. Он опирается спиной о косяк, следя за реакцией друга. Большой и длинный, у окна. Очень низкий с практически пустой поверхностью, за исключением пепельницы и канцелярии в кружке. У него и под ним картонные коробки с ненужными вещами, всякими документами и прочей херней. В принципе, это все. Чонгук оборачивается на Юнги, выгнув бровь. — Придурок, под него смотри. Тогда Чон напрягается. Он проходит вглубь помещения, не доходя до стола, и опускается на корточки, наклоняя голову к полу. Он ожидает увидеть труп. Искренне. Органы или коробку с автоматами. Но то, что он видит, вырывает все его ожидания, вынуждая застыть с каменным лицом. Приходится сильно напрячься, чтобы заставить себя поверить, что происходящее не галлюцинации. Чонгук сидит и смотрит, неясными глазами, выражающими смесь шока и ярости. — Че за… Юнги смотрит на затылок Чона, поясняя: — Он дорогу переходил и упал прямо посреди проезжей части. Не знаю, обкуренный или нет. Алкоголем точно не пахнет, сигаретами тоже. Чонгук хмурится, зло выплевывая: — Тебе везет, как утопленнику, — не прекращает смотреть под стол. Потому что картина вгоняет его в немой ужас. Это… Брови Чона нервно дергаются, когда он видит причину своего невменяемого состояния, но эти чувства отъезжают на второй план. Грудь сдавливает нечто, похожее на страх, который, казалось, Чонгук уже разучился чувствовать. Белобрысая башка — тело, на котором клеймом выбито имя. «Пак Чимин». Он лежит на боку, спиной к стене, сжавшись. Пальцами трогает влажные губы, а мокрые бешеные красные глаза смотрят куда-то в сторону, не на Чона. Шмыгает носом, иногда тихо мыча. Нечаянно затрагивает коробки в ногах и дергается от испуга. Пальцы сцеплены в крепкий замок, он карябает ногтями кожу, не двигается почти, словно что-то его пугает до животного ужаса. Словно он находится в комнате с мародерами. — Он забился туда, как только мы притащили его в квартиру. Я хотел вытащить его, но он укусил меня, — на запястье Юнги будет большой синяк. Чонгук поднимается на ноги, испытывая внутренний конфликт. Его ломает. Он не хочет смотреть на такого Чимина. Он не хочет смотреть на Чимина в принципе. Под ребрами неприятно жжется. Ты бросишь его таким? Нет, брось его таким. Возьми, развернись и уйди отсюда. Хватит всего, что касается этого человека. Хватит. Чон путается, не имея ни малейшего понятия, что испытывает. Нет. Он знает, но не собирается этого принимать. Просто. Уйди. Отсюда. Нахер. Черт. Чертчертчертчертчерт. Блять. Парень не находит ничего лучше, чем пустить едкий смешок: — Да нет, прости, я попозже зайду, — щурится. — Когда-нибудь никогда, — хочет выйти из комнаты, но Юнги ставит ногу на косяк, преграждая ему путь. — Нет, ты просто так не уйдешь. Чонгук же доказывает обратное: — У меня есть две ноги, поэтому я съебываю, — оскал натягивается на его губы. — Ты съебешься? Реально? — Мин пялится на него в упор. — Ты сейчас оставишь его здесь в таком состоянии? — специально давит. Морально давит на парня, который злится, и лишь в состоянии этой беспокойной злости его улыбка исчезает, являя место эмоциям, которые Чонгук глушит похлеще водки. — Че ты. Нахуй. От меня. Ждешь? — Я-то откуда знаю, — жмет плечами. — Я не собираюсь ввязываться в это второй раз, — ты серьезно, Чонгук? Оправдываешься этим лишь потому, что боишься посмотреть на Пака? Да ты и правда жалок. — Во второй раз? А уже был первый? — переспрашивает Юнги, подозрительно щурясь. — Ты мне что-то недоговариваешь или… Чон перебивает, растянув дрогнувшие губы в фальшивую улыбку: — Катись к черту. — Знал, что ты оценишь, — подмигивает с каменным лицом. — Мне насрать, Чонгук, это не моя забота, я на работу. Все, что от меня требовалось, я сделал. — В этом и проблема, — понижает угрожающе голос Чон. — От тебя нихера не требовалось. Молчание между ними слишком многословное. Юнги смотрит в глаза друга, пылающие адским пламенем, и хмыкает, решая никак не комментировать чужую реакцию, потому что она была ожидаема. — Это ты играешь здесь самаритянина, — бросает со скрытой колкостью Мин, припомнив случай, когда Чонгук решил проведать Чимина из-за слов Тэхена и увез его в деревню. Мин Юнги искренне плевать, в отличие от Чон Чонгука. Он бы бросил друга Кима прям на дороге, не будь Тэхена рядом, и не испытал бы ни грамма сожалений. Он не поддерживает ту нить, что успела материализоваться между этим блондином и Чонгуком, и, будь его воля, разрубил бы ее топором. Юнги бы при желании выбросил Чимина прямо из дома, как только Тэхен его покинул, чтоб его сожрали тени «запада», но Мин понимает — Чонгук потом сожрет его, когда узнает. А Чонгук узнает, непременно. Юнги ничего не говорит, убирая ногу и выходя в коридор, с внутренней насмешкой слушая прилетевшее в спину: — И куда намылился? — Нахер отсюда, — спокойно оповещает, снимая замки с двери. Чонгук открывает рот, ядовито бросая: — А что с этим мне делать? — Поговори с «этим» о жизни, — шутит, но Чону не смешно. Дверь за Юнги захлопывается, и вокруг Чонгука образовывается ваккум. Уйди из квартиры. Парень стучит пальцами по бедру и оглядывает повторно комнату, прислушиваясь к звукам, что должны быть слышны, но даже дыхание не доходит до ушей. Брось его. Чонгук кусает внутреннюю сторону щеки, уже и так содранную в мясо, глотает металлическую кровь. Первый шаг в сторону входной двери. Чон касается ручки, глядит на засохшую кровь, заляпавшую всю тыльную сторону ладони. Чувствует эту кровь — как она стынет, воспламеняется, бурлит, леденеет до кончиков пальцев, и разжимает пальцы, отпуская ручку. Он ненавидит это. Все, блять, это. Чимина и себя. И поэтому Чонгук отступает к комнате, вновь вглядываясь в серую темноту. Проходит внутрь, опускается на колени с ссадинами, вновь заглянув под стол. Чимин не выглядит так же, как в тот раз. Если тогда все вылилось в виде агрессии, то здесь… Непонятно что. Пак кажется более вменяемым. Самое главное — это не повторять прошлую ошибку и не начинать кричать, иначе все усугубится. Чонгук понимает — пытаться его вытащить насильно — херовая затея, но лишь она первым делом посещает голову. Чон без понятия, что делать в такой ситуации, ведь никогда не сталкивался с нечто настолько нестабильным. Надо вытащить? Или не надо. Надо просто уйти. Чимин дрожит. Он смотрит в пол, кусая ногти, и начинает громче дышать, пытаясь вернуть себе эмоциональную сдержанность, контроль над чувствами, но вместо этого мычит, шмыгая носом. Пак будто понимает и не понимает одновременно, борется с самим собой. Это явно не просто срыв. Что-то другое. Чонгук опирается рукой на пол. — Там неудобно, — отлично. Премию тебе. Начало лучше некуда. — Юнги здесь редко убирает, там много пыли и грязи, — ты придурок или как? — Так и будешь здесь торчать? Чимин прикрывает рот ладонью, морщась и громко всхлипывая, поэтому Чон облизывает губы, нервно опускаясь ниже. — Эй, — щелкает пальцами, наивно надеясь этим привлечь внимание к своей персоне. Пак молчит, не желая выходить на контакт. Чонгук смотрит. Выдержка у него так себе. Но больше его пугает незнание. Он абсолютно не понимает, что происходит. — Тебе дать покурить? — предлагает хоть что-то. Никакого ответа. За слезящимися глазами Чимин хоть видит его? Чонгук приходил к нему меньше суток назад. Даже меньше половины. Что могло произойти за этот промежуток, а, главное, что послужило причиной? Приход Чонгука? Юль? Что-то или кто-то еще? Чонгук определенно не подходит на роль того, кто успокаивает другого. Если ему дать в руки психологически неуравновешенного человека с такими вот бзиками, то он убьет его быстрее, чем грянут холода. Точно. Вот же этот больной собственной персоной. Чону неприятно от мыслей, потому что на языке горчит слово: «Больной». А еще более омерзительно применять его по отношению к Чимину, который сжимает уши руками, мыча. Чонгук осознает, что сам тоже не идеал, но его проблема резко разнится с проблемой Пака. Чон не знает, что его пугает больше, — вид Чимина или конечное осознание того, что перед ним психически больной человек. Нездоровый. Если до этого момента Чонгук мог списать произошедшее в квартире на нервный срыв, то сейчас он осознает, что это нечто хуже, глубже, тверже. Чонгук моргает, проглатывая ком в горле, и осторожно щелкает пальцами, наконец привлекая внимание Пака. Его сверкающие в темноте зрачки резко находят объект, и теперь он пялится на него в упор. Кажется, есть что-то, мешающее Чимину прийти в себя. Только никто, абсолютно никто, кроме самого Чимина, не знает причину. Чон аккуратно, будто перед ним дикое животное, опускается ниже, ложась животом на пол, и достаточно тихо интересуется: — Что с тобой происходит? — Чон начинает с начала. Чимин качает головой, тяжело дыша. — Что тебя беспокоит? — он сильнее сжимает уши, прикрыв веки. — Эй, давай поговорим. Пиздец. Чимин смотрит на Чонгука, и последний убеждается, что его взгляд… Он вполне себе осознанный, не настолько туманный, как было изначально. Сейчас Пак присутствует в этой комнате, просто он не может справиться с собой и своими эмоциями. Но с ним можно выйти на контакт, тем более, что он не проявляет агрессии. Пока что. — Я могу помочь? — спрашивает тихо. — Че ты хочешь? Слышал бы кто сейчас Чона, повалился бы со смеху. Чимин дергает кистью руки около своего лица, словно хочет что-то с него снять, но даже не прикасается к коже, шмыгая носом. Открывает рот, предварительно сглатывая вязкую слюну, и хрипло мычит: — Я хочу домой. Чонгук замирает. Смотрит на Пака, в глазах которого столько надежды на Чона, столько неправильного ожидания, будто он может избавить Чимина от страданий. Чонгук не разрывает зрительный контакт, боясь потерять связь с парнем, который вновь сипло шепчет: — Хочу домой. Я-я… Я, — заикается. — Хочу домой, — он ерзает по пыльному полу, качая головой. И в этот самый момент саму боль начинает испытывать Чонгук, который застывает, подобно статуе. По коже проходит мерзкий, отвратительный холод, вызывающий не менее неприятные мурашки. Чимин цепляется за спасение в безумной надежде, но Чон ее не оправдает, и с пониманием этого рождается в Чонгуке нечто, что отдаленно можно назвать сожалением. — Хочу уйти отсюда, — продолжает тараторить Пак. — Просто хочу убраться, мне… М-мне надо уйти отсюда, просто уйти и все, — его губы дрожат в приступе беззвучных рыданий, он качает головой, собирая волосами пыль, бьется виском об пол. — Я могу помочь тебе вылезти, — предлагает Чон, на что получает более бурную реакцию. — Нет-нет-нет-нет-нет, просто уйти… — с дрожью дышит. — Оно должно уйти, — Чонгук теряется окончательно. Он скользит языком по сухим губам, спрашивая: — Куда? И это становится фатальной ошибкой парня, потому что Пак начинает рыдать, прерываясь на негромкие крики. Он ерзает по полу, ударяясь локтем о стену. Чонгук хмурит брови, не на шутку встревожившись, когда блондин внезапно сжимает руку в кулак и бьет себя по голове, пытаясь отползти дальше, и, осознав, что дальше уже некуда, с ужасом смотрит на пол, будто что-то приближается к нему. Связь с Чонгуком теряется в мгновение. Чимин долбит по виску, и тогда Чон с руганью вскакивает на ноги, хватаясь за край стола, чтобы отодвинуть его от стены. Мирного диалога не состоялось. Чимин дергает волосы на голове, вырывая несколько, и пинает ногами что-то впереди, начиная задыхаться, будто ему перекрывает кислород. …Рывок вниз, под холодную воду, что сочится в ноздри, заставляя кашлять и давиться. К поверхности поднимаются пузыри. Воздух покидает легкие — и парень хватается ладонями за края ванны, на автомате пытаясь себя вытащить, но руки крепко удерживают его под водой… Чонгук наклоняется. Хватает Чимина за предплечья, дергает вверх. Тот кричит громче, но пинает не Чона, а пространство под ногами, от чего-то защищаясь. Пальцами, наоборот, хватается за парня, ища в нем защиту. Чонгук насильно тащит блондина к кровати Юнги, тот сразу же забирается на нее, вжимаясь в угол и не переставая смотреть на точку у отодвинутого стола. Он комкает одеяло пальцами, покачиваясь назад-вперед, и мычит, а потом вдруг застывает. Чонгук начинает потихоньку отходить, дабы дать Чимину больше свободного пространства. Проводит ладонью по лицу, смахивая пот, и глубоко дышит, не сводя цепкого взора с парня. Ставит руки на бока, молчит, опасаясь, что новый вопрос спровоцирует Пака. Лицо Чона не может перестать выражать хмурую озадаченность и сильное напряжение. Он будто готов атаковать, защищаться, дернуться, чтобы Чимина схватить, если тот сделает хоть одно резкое движение. Молчание затягивается на минуту, две, три, дольше. Чонгук не меняет свое положение, как и не меняет его Пак. Слышно лишь его затрудненное дыхание, будто тот пытается вбирать воздух через соломинку. — Все в порядке? — Чон понимает, что еще тупее вопроса он задать не мог. Тут творится гребаное безумие, о каком чертовом порядке идет речь? Чонгук смотрит на бледного Пака, замершего на кровати. Не двигается. Он даже не моргает, пустым, абсолютно равнодушным взглядом уставившись в пустоту. Зрачки не сфокусированы на чем-то определенном. Волосы растрепаны, они падают на лицо, прикрывая слезящиеся глаза. На коже не застывшие дорожки от слез. Чону хочется верить, что Чимин обдолбался наркотой, — это самый правдоподобный вариант из всех. Откуда Чонгуку знать, — может, Пак употребляет? — Тебе принести воды? — предлагает Чон. Молчание со стороны Чимина. Он остается без движений, лишь веки едва заметно дергаются. — Я принесу воду, ок? Сиди тут, ладно? — произносит парень, делая осторожные шаги в сторону выхода, хотя у него нет желания оставлять Чимина одного даже на такое короткое время. Чонгук останавливается в коридоре и стоит так от силы минуту, чтобы убедиться в том, что Пак не сдвинулся с места. Мало ли, что он в таком состоянии может натворить с собой. Чон входит на кухню, не зажигая свет. Он хорошо ориентируется в темноте, так что без труда находит чайник, где… Воды, собственно, не оказывается. Парень открывает створки столешниц, ища запасную бутылку. Руки трясутся после пережитого стресса. Окей. Допустим, сейчас Чимин более менее пришел в себя, но как вывести его из этого состояния окончательно? Чонгук имеет дело с больными на голову людьми по типу Гу, но, блять, это совершенно не дает ему решения проблемы. Он также не раз контактировал с теми, кто отходил от наркотиков, принимал их, да и по себе знает, что это такое. Под чем надо быть, чтобы так себя вести? Опиум? Где бы Чимин раздобыл его вообще без связей? Варианта два — либо все же наркота, либо Пака самого по себе кроет. Пятьдесят на пятьдесят. Чонгук наливает воду в стакан, возвращая бутылку на место, и идет обратно в комнату, но как только он переступает порог помещения, то ноги прирастают к полу. Чимина нет. — Блять, — с яростью выплевывает Чон. Он срывается с места, бросая стакан прямо на пол, остервенело осматривает ванную, врывается к себе в комнату и не находит абсолютно никого. Чонгук вылетает из квартиры, дверь чуть не слетает со своих старых петель от удара об стену, голуби на чердаке от испуга кричат, а Чон несется по лестнице. Чимин не мог далеко уйти. Как он вообще смог уйти настолько бесшумно, что даже Чонгук ничего не услышал со своими-то реакциями? Этот конченный ублю… Косой оскал режет губы. Срывы Чимина — охуительный способ выпустить агрессию Чонгука. Чон стопорится, как только вылетает из подъезда, наспех осматривая всю улицу. Никого. Ни блядской души. Чон выбирает первый путь, ведущий в сторону «востока», несясь по улице с бешеной скоростью, потому что ему предстоит обчистить всю округу, чтобы найти Чимина перв… Утреннюю мрачную улицу, полную мусорных баков и отродьев, разрывает вопль. Чонгук резко тормозит, сворачивая в узкий промежуток между домами, дабы сократить путь, и движется на источник звука, что цементом застывает у него в прокуренной башке. Ссадины болят, а рана на шее, кажется, начинает кровоточить, мешает, поэтому дыхание Чона становится хриплым, свистящим. Он выбегает на более просторную улицу и находит источник крика — одного, без посторонних. У этого источника боль, словно стрела, вонзается в голову, и Чимин прикладывает ладонь к глазам, закрывая их. Медленно шагает назад. Жмурится. И резко опускает руки, сгибаясь пополам. Кричит. Рвет что есть мочи глотку, вовсе не заботясь о том, что его слышит вся округа. Он не сдерживает поток слез, но с каждым криком их становится все меньше. Пак внезапно присаживается на корточки, руками обхватив голову, и тяжело дышит, едва удерживая равновесие. Есть правило, за счет которого множество людей способны переносить ежедневные хлопоты, покидать свой дом, выходя навстречу трудностям, а, главное, справляться с ними. Это правило не вызывает проблем с пониманием. Поддерживание простого равнодушия ко всему, что каким-либо образом воздействует на тебя. Помни о спокойствии в груди, когда в очередной раз твоя глотка сжимается от охватывающих тебя горьких эмоций. Помни о том, что твои чувства, — это временные перепады настроения, вызванные внешними или внутренними обстоятельствами. Помни, что это всего лишь короткий миг. Психологи говорят, что человек по-настоящему испытывает несчастье первые несколько минут, то есть в дальнейшем выделении слез виноват исключительно ты. Как с подобным саморазрушением справляется Пак Чимин? Он орет, пока не стихнет шум в голове, рыдает и мычит. — Чимин! — парень вздрагивает от знакомого голоса, но позы не меняет. Его тело пронзает резкая боль, словно его кинули в сумбурный поток воды, и, не в силах противостоять течению, он бьется о камни. — Эй! — Чонгук повторяет зов, все ближе приближаясь к парню. Чон хватает блондина за плечи и грубо тянет наверх, вынуждая того подняться, но парень не поддается, голову держит опущенной, слегка повернутой в сторону. На этот раз Чонгук не старается поднять его, а решает, наоборот, позволить Паку сидеть на корточках, покачиваясь. Пальцы Чона хватают его за холодное запястье, держа чужую руку поднятой, чтобы хоть как-то контролировать этого человека, и Чимин не пытается вырваться, прикрывая свободной рукой лицо. Чонгук уже открывает рот, чтобы впопыхах сказать что-то, но вдруг Пак шепчет, захлебываясь словами: — Не осуждай меня, пожалуйста, не ругай, не кричи, я тебя умоляю, пожалуйста, не надо, я не могу, я не… — Чимин судорожно набирает кислород в легкие, не в силах справиться со своим состоянием, и продолжает тараторить: — Я не могу это контролировать, я просто слышу это, я просто… — качает головой, вновь прерываясь на длинное мычание. — Что ты слышишь? — грудь Чонгука тяжело вздымается, а веки дергаются в непонимании. — Воду, — шепчет Чимин. У него паника. Паника от того, что он понимает, — он не имеет над собой контроля. У него панический страх всего этого, у него ужас от того, что все, кто был рядом, исчезают, что он становится невыносимым, что его будут считать чокнутым, что он сам будет себя таковым считать, — уже считает. — Я… Я лишь… — Пак трясущимися пальцами стирает с щек слезы, которые продолжают литься без остановки, — пытался быть нормальным. Оно у меня в голове и никуда не уходит, я не могу больше терпеть, я не могу, оно не исчезает, Господи… — Чимин вновь начинает реветь, дергая себя за волосы. Чонгук не понимает почти ничего из сказанного, поэтому просто присаживается на корточки рядом. Обхватывает плечи Пака, сжимая достаточно крепко. — Посмотри на меня, — но парень сильно качает головой, чувствуя нехватку кислорода. — Все норм, слышишь? — Чонгук пытается заглянуть в глаза тому, кто его игнорирует намеренно. Осознанно. Уже хороший знак. — Все будет в порядке, только подними на меня свои чертовы глаза, — тон Чона скачет: то он низкий, то высокий. Парень тяжело дышит, ведь бежал до этого. — Блять, приди, сука, в себя, — мат срывается с губ неосознанно. — Здесь только я, слышишь? Никого больше нет, это настоящее, тебя никто не трогает, нет никакой воды, никакого дома, здесь только я и все. Слышишь меня, блять? — Чонгук обхватывает руками ладони Пака, но не отрывает их от его лица. Ждет, пока Чимин расслабится. Говорит всякий бред, при этом борясь со внутренним отвращением к самому себе, ведь это не в его характере, — успокаивать кого-то и плести всякую фигню. Чимин дрожит, но, похоже, медленно приходит в себя. Он начинает дышать тише, глубже, намереваясь вернуть себе былую уверенность и спокойствие. Выходит, правда, с трудом. — У тебя болит что-нибудь? — уточняет Чонгук, осторожно пытаясь оторвать от лица Пака его ладони. Смотрит на него. Пак сглатывает, отрицательно дернув головой. Окей, он уже реагирует. Тоже хорошо. Чон присаживается на асфальт, ногами соприкасаясь с Чимином, и убирает его руки окончательно. Изучает парня взглядом, его покрасневшие глаза, нос и щеки, мокрые дорожки от слез и ужасный беспорядок на голове. В первый раз, увидев такую картину, Чонгук бы испытал жалость или же отвращение, но он не в первый раз застает Пака в таком состоянии. Во-вторых, это Чимин. И вот это уже весомый аргумент. — Сейчас утро, и ты на «западе», в курсах? — говорит Чон лишь бы что-нибудь сказать. — Это херовое место, тебя могли пырнуть ножом или сожрать собаки, здесь не место для твоих прогулок. Чимин все еще трясется, взгляд мутный. Чонгук не анализирует собственные действия, когда его рука тянется к лицу Пака, который от прикосновения вздрагивает. Чон жесткими, кажется, априори не способными на нежность, движениями стирает пальцами слезы парня с щек, специально давит посильнее, чтобы на коже осталось больше покраснений. Чимин под его напористыми касаниями качается, голова мотается болванчиком, и он закрывает глаза. — О, нет, только не усни тут нахер, — моментально приказывает Чонгук, обхватывая щеку Пака, и тот от боли дергается, отодвигая голову в сторону и хмуря брови. Реакция пошла, фантастика. — Если ты на меня не посмотришь, я тебя засосу. Что. Чимин молчит. Пялится в сторону. Моргает несколько раз, а после бросает на Чонгука косой недоуменный взгляд, пролепетав: — Что? Поразительно, как быстро может меняться состояние Пака, когда дело касается того, что его пугает или волнует. Его мозг неосознанно настраивается на другую проблему, затемняя старую. Не убирая, но позволяя о ней на время забыть. Сейчас точно так же. Чимин схватывает на лету. Его руки дрожат. Состояние не нормализовалось, но отошло на второй план. — Что? — вторит ему Чонгук, всматриваясь невозмутимо в красные слезящиеся глаза. Чон глубоко дышит через нос, стиснув зубы. Смотрит на Пака. Тот смотрит в ответ, начиная дышать в такт парню, хотя сердце скачет куда быстрее. Опять холод и жар окутывают, вызывая неприятную боль в ребрах. Внутренние органы выжимают из себя всю кровь, высыхают и съеживаются. Чимин хорошо ощущает, как его тело реагирует на возникшую ситуацию, на электричество, что бьет в голову, когда Чон скользит кончиком языка по ране на губе. Пак прослеживает за этим движением, а после вновь устанавливает зрительный контакт, хмурясь сильнее. — Что? — повторяет. — Испугался? — сощуривается Чон, поддерживая свое титаническое спокойствие и не впадая в негатив от происходящего, хоть и причин море. Потому что Чимин сейчас перенимает чужое состояние на себя. Если отреагировать на него как-то не так, то Пак может вновь впасть в забвение. Чимин где-то между реальностью и сном. Стабильностью и разбитостью. Но всякой энергии приходит конец, поэтому Пак не исключение. Рано или поздно силы кончаются, особенно те немногие, что были. Чимин отводит взгляд, теряя равновесие и падая на колени, а после вовсе приземляется на задницу, ладонью упираясь в грязный асфальт. — Тошнит, — шепчет. — Разумеется, — Чонгук незаметно обхватывает кусок майки на плече парня. На всякий случай. Не сводит с него глаз, ловя каждый его вздох. К Чимину постепенно возвращается его привычная холодная меланхоличность, остатки строгости. — Ты какой наркотой обдолбался? Уголок губ Пака нервно дергается. — Никакой. — А-а… — тянет Чонгук, склонив голову вбок, чтобы лучше рассмотреть опущенное лицо парня. — Так ты все же сам по себе такой эксцентричный. — Ты собирался сказать «ебнутый», — мямлит Чимин, пытаясь собирать буквы в слова. — Типа того, — Чон даже не отнекивается. Не теряет самообладание. Но он в ужасе. Перед глазами пролетает все, что было в комнате и прямо сейчас, все то невменозное состояние, в котором пребывал и еще пребывает Чимин. Чонгуку тяжело состыковать увиденное с привычным ему образом. Словно перед ним предстало два человека. Вряд ли сейчас самое время что-то об этом говорить, поэтому Чон подхватывает Пака под локоть, поднимаясь на ноги и подтягивая за собой Чимина. Тот поддается, шатко вставая. Голова такая же опущенная. — Идти сможешь? Пак едва уловимо кивает. — Тэхен на работе, поэтому о кафе можешь не думать, — оповещает Чонгук, начиная потихоньку шагать вместе с парнем вперед. Чимин ничего не отвечает, окончательно обессилив. Идут медленно. Чон подстраивается под темп Пака, иногда они делают остановки, когда того заносит или шатает сильнее. Никто ничего не говорит. Ощущение такое, словно все соки выжили из самого Чонгука. Уже доходя до дома, в кармане начинает вновь вибрировать телефон, и Чон достает его свободной рукой. — Слушаю. Да, — косится на Чимина, следит. — Хорошо, — отвечает собеседнику, через минуту сбрасывая звонок. — Я отвезу тебя домой, — ставит Пака перед фактом, когда они доходят до точки назначения. Чонгук открывает дверь подъезда, пропуская парня внутрь, и тот тут же облокачивает о стену, затылком прижимаясь к потертым объявлениям. — Схожу за ключами и вернусь. Стой здесь, я не собираюсь ловить тебя по всему городу, — Чимин лишь моргает, прикрывая веки. Постояв с ним какое-то время и убедившись, что парень в таком обессиленном состоянии вряд ли уже куда-то денется, Чонгук отпускает его, долетая до квартиры, чтобы взять ключи от машины и прихватить бутылку с водой. Делает все быстро, ибо не дай Бог. Тревога оказывается напрасной. По возвращение Чимин даже на миллиметр не сдвинулся. Чонгук оставляет его в подъезде, чтобы выгнать машину, и лишь после этого возвращается за Чимином, помогая ему сесть внутрь. Опускает окно с его стороны в надежде, что хотя бы от воздуха парню станет полегче. Теперь Пак превращается в безжизненное существо. Он периодически моргает, смотрит на проносящийся город, и не реагирует ровным счетом ни на что всю дорогу, сжимая в руках бутылку с водой, к которой не притронулся. Когда автомобиль тормозит у знакомых ворот, Чимин равнодушно произносит: — Я дойду. — Как скажешь, — Чонгук опеку не навязывает. Все равно проконтролирует. — Дотерпи до вечера. Пак немного хмурится. Не понимает, к чему это. — Я заеду. — Зачем? — искренне не понимает. В слабом недоумении смотрит на Чонгука. — Меньше задавайся вопросами, это бывает полезно, — хмыкает и выходит на улицу, обходя машину стороной, чтобы открыть Чимину дверь. Это уже походит на привычку. Пак собирается с силами, хватается за все подряд, начиная вылезать из машины. Чонгук молча отходит в сторону, хлопая дверью, и плетется на шаг позади Чимина, который шаркает к двери, выхрипывая: — Я сказал, что дойду. — Ну, так ты и идешь, — издевательски спокойно говорит Чон, доходя с Паком до самой двери. Наблюдает за тем, как тот вводит слабыми руками код. — Удостоверился? — не оборачиваясь спрашивает у Чонгука, проходя на территорию участка, и Чон придерживает ногой дверь, оставаясь стоять и тупо смотреть, как Чимин идет к дому. Лишь на пороге Пак оборачивается, глядя мутным взглядом на стоящего у забора парня. Просто смотрит. Чонгук просто смотрит в ответ. Губы Чимина приоткрываются, словно он хочет что-то сказать, хоть Чон его с такого расстояния не услышит, но в итоге просто сжимается, потоптавшись на пороге. Не хочет заходить. Чонгук продолжает стоять, ждать, и, несмотря на валяющуюся на земле недосказанность, Чимину становится немного спокойнее, и он готов «это» принять прямо сейчас, а потому вынуждает себя зайти в дом, прикрыв до щелчка дверь. Вечер, да?

***

Стоит смириться с тем фактом, что то, что вы сейчас делаете, — это и есть ваши желания. Если вы лежите в кровати, но думаете о том, что хотите встать и начать рисовать, плести, вязать, готовить, разбирать шкафы, это значит, что вы хотите лежать. Вашему организму нужно полежать, вы устали. Необходимо перестать себя корить за это и вынужденно вставать — отдохните, чтобы потом быть более продуктивным, и прислушивайтесь к себе. В конечном итоге попытки прислушиваться к себе у Чимина сменились апатией. Корить себя больше он не может никак. Долгий тягучий сон всплывает на поверхность. Чимин приоткрывает глаза, уловив свет теплой солнечной подсветки в гостиной, и закрывает их вновь, позволяя себе полностью проиграть своему состоянию. Темно. Голова наполнена и пуста одновременно, грудь чуть поскрипывает, дышать сложно, но Пак пытается. Привык. Лучший способ научиться плавать — это начать тонуть. И понял это он очень давно. Сколько он проспал? По ощущениям часов десять, если не больше. Звонок в дверь повторяется, окончательно отрезая все пути к отступлению, но Чимин не сразу понимает, кто к нему так остервенело рвется и зачем. Воспоминания смазываются в одно сонное бельмо, Пак трет пальцами горящие веки, поднимаясь с дивана с сильным головокружением. Сидит так какое-то время, ждет. Звонок вновь режет уши. Вечер. Точно. Чимин хмурится, осознавая, кого сейчас увидит за дверью, эта мысль облегчает его боль по неизвестной причине, и становится сразу спокойнее. Пак не чувствует тревожность, не нервирует себя и не раздражается. От очередного длинного, не прекращающегося звонка болят перепонки, но губы Чимина лишь трогает легкая улыбка. Что за невыносимая нетерпеливость. Пак поднимается с дивана, нарочито медленно идя к двери, открывает ее, упираясь прямым взглядом в нажимающего на кнопку парня. Легкие наполняются медикаментозным и холодным запахом другого человека, который расправляет плечи, выгибает бровь, глядя Чимину в глаза, и говорит громко: — За то время, что я тебе трезвонил, прошло восемьсот лет, а рыбы эволюционировали в прямоходящих, — делает наглый шаг внутрь, из-за чего Пак по инерции отступает в сторону, пропуская Чонгука. Он ставит какой-то целлофановый пакет у стены, стягивает с себя зашарпанную кофту, кидает ее на крючок и разувается, будто пришел к себе домой. Чимин кошачьим взглядом наблюдает за передвижениями парня. Чонгук остается в серой большой майке, разрисованной и заляпанной в краске на середине. Татуировки, синяки, ссадины, порезы, кровоточины и бинт на руке от все той же неизменной ситуации на вокзале. Останется уродливый шрам. Волосы выглядят на удивление получше, чем обычно, адекватно расчесаны хотя бы и не собираются клубками. Чон хватает пакет, проходя на кухню, включает самостоятельно подсветку, параллельно с этим интересуясь: — Поспал? — он вытаскивает из пакета упаковки с маринованными вареными яйцами, битыми огурцами и две порции риса с мясом. Чимин встает в проходе. Глядит на движения чужих рук, как они открывают закуски, а основные блюда парень ставит в микроволновку, какое-то время пытаясь разобраться, как именно она у Пака работает. — Ты охрип? Эу, алло? — Чон щелкает пальцами. — Используй эмоции. Чимин моргает, проходя на кухню, останавливается возле стола, оценивает действия Чонгука и продолжает молчать. Чон начинает ворчать, бросает пару слов на другом языке, отмахивается от Пака, но уже через короткое время, поставив еду греться, Чонгук оборачивается на парня. Облокачивается на столешницу, складывает руки на груди и встречается с Чимином взглядом. Сначала лицо Чона не меняется, но уже вскоре становится неясным, хмурым, а вопросы утекают в ноги сами по себе. Пак просто молчит. Крашеные волосы торчат в разные стороны, глаза еще чуть красные, а лицо мятое, как и майка со штанами, и мерцает нечто настолько прекрасное в его глазах, что Чонгуку становится не по себе. Что-то чудесное в его взгляде. Что-то невероятно теплое, как будто солнце в мае, колышущаяся под ветром сирень. И это заставляет поверить чему-то внутри Чимина больше, чем самому себе. Пак отражается в плитках кухонного кафеля. Чонгук разогревает еду. Так красиво подсветка обрамляет силуэт Чона. Дымка и палитра акриловых красок. Чимину есть что сказать, вот только он не говорит и вряд ли скажет. Но, быть может, наличие в этом старом доме Чонгука с пакетом еды — единственное, что держит Чимина в живых. — Что с твоей шеей? — выхрипывает Пак тихо вместо всех ответов на заданные ему вопросы. Чонгук не меняется в лице, но слова задерживает в глотке. Быть может, причина наличия бинтов на шее стоит прямо перед ним. — Карма, — хмыкает Чонгук, отворачиваясь к микроволновке. — Не тебе одному теперь с чокером ходить, — достает еду, относит ее к столу, а после вытаскивает из пакета последнее, что там лежало, — кружку. — Что ты будешь пить? — Где-то в шкафу есть чай, — лениво растягивает слова Чимин, позволяя Чонгуку и дальше всем руководить, а сам молча присаживается за стол. Наблюдает. Эта позиция ему нравится, она привлекает, манит. Просто смотреть. Паку не нужно даже контактировать с парнем — достаточно его видеть. Сканировать с головы до ног: от торчащего волоса на макушке до края штанов. Его тело само по себе кажется Чимину причудливым, нереальным, будто присутствие Чонгука ему только мерещится, но Чон быстрыми и схематичными движениями включает чайник, засовывает пакетик с ягодным чаем в белую кружку с черными малюсенькими пятнами, словно на нее брызнули краску. Зрачки Пака смещаются на руки Чона, ставящими перед ним пластик с теплым рисом и пододвигающими к нему закуски. Чимин акцентирует на его руках непозволительно долгое внимание. Постоянно. Они красивые, несмотря на тот еще изуродованный увечьями внешний вид. Запястья тонкие с выпирающими косточками и легкими выпуклыми венами на… — На что смотришь? Пак покрывается мурашками от внезапного вопроса, опустив взгляд на еду, но даже это не спасает, потому что рядом с ней Чонгук на стол кладет палочки нарочито медленно, и Чимин все равно цепляется за его руки в ожидании, когда Чон их уберет. — Я не съем это все, — соскакивает с ответа Пак. — Мне плевать, — Чонгук ставит кружку с чаем, а после, наконец, сам садится за стол, принимаясь есть свою порцию как ни в чем не бывало. — Ого… — с замедлением слетает с обкусанных губ. Чимин берет палочки, понятия не имея, как собирается ими есть с таким тремором. — Поразительно. — Че? — Твоя непосредственность, — поясняет Пак, глядя в упор на сидящего сбоку Чонгука. Наблюдая за Чонгуком. Думая о Чонгуке. Не касаясь Чонгука. От своих же мыслей на языке горчит. — Радуйся, пока она есть, потому что через десять минут я завалю тебя вопросами и ты по этой «непосредственности» заскучаешь, — отвечает Чон, заедая свои слова огурцом. Звучит вполне нормально, но проскальзывает среди его слов оттенок тяжести. Чимин моргает. И задает наитупейший вопрос: — О чем ты хочешь поговорить? Пак знает, о чем. Он спрашивает специально. Знает, что, вероятно, может вывести Чонгука на куда большие эмоции, — кстати, не самые приятные, но Чимин не умеет с ним разговаривать по-другому. Не знает, как, а потому использует уже изученные методы. Провокационные. — Даже не знаю, — саркастично тянет Чон, наигранно нахмуриваясь. — Думаю, нам есть что обсудить. — Что? — прямо в лоб. С непробиваемым лицом. Пусть скажет прямо, ну же, и тогда Чимин отстанет. — Сука, — усмехается Чонгук. — Детей как назовем — можем это обсудить. Пак прищуривается, заталкивая в себя еду, горчащую на языке. Молчит, не особо удовлетворенный ответом, и Чон это чувствует, а потому решает продолжить этот непонятный диалог. — Злишься? — Хочу бросить в тебя стакан, — равнодушно оповещает Чимин, не соврав. Отчего-то Чонгука хочется ударить со всей силы, хотя он не сделал сейчас ничего плохого — наоборот. Хочется продолжать его допытывать, увидеть, как его лицо исказится в злости, в раздражении, и как он пожалеет, что вообще сюда пришел. «Хочется» должно быть брошено в костер. Чимину не нравится это чувствовать, но больше всего не нравится осознавать, что он чувствует. Было лучше, когда Чонгук хотел его убить. — Ты меня этим не удивишь, — спокойно отвечает Чон. — Поверь, моя мать была в этом рекордсменка. — Она кидалась в тебя посудой? — уточняет Чимин, цепляясь за возможность вытянуть из Чонгука какую-то информацию о себе. — Это ее привычка. — Из-за того, что не могла с тобой справиться? — и без того ясно, что Чон был бунтующим подростком. — Ага, — кивает Чон. Говорит без злости, будто в его словах нет ничего примечательного или ужасного. — Я крайне сильно выводил ее из себя, поэтому, когда ей надоедало орать, она просто брала первое, что попадалось под руку. Однажды был нож. Вот это уже было посерьезней, — насмешкой пропевает. — Она могла тебя так убить, — с хмуростью произносит. — Ну, разве только если случайно. — Это неважно. Нож. В смысле, мать твою, нож? Не сказать, что Чимин чем-то шокирован или удивлен, потому что в его воображаемых сценариях он представлял характеры родителей Чонгука по-разному, но кидать в ребенка нож, даже под воздействием эмоций, неадекватно. Видимо, проблемы с контролем агрессии у Чона пошли от нее. — Я живой? Живой. На этом можно и закончить, — закрывает тему Чонгук. — И где она сейчас? — Здесь. — Живет в городе? На «востоке»? — продолжает интересоваться Чимин, параллельно с этим пытаясь есть. Иначе Чон ему эту еду в задницу затолкает. Тем более, он же сам пошел и купил, так что стоит хоть как-то отблагодарить его за… Труды. Он даже купил Чимину кружку. Зачем? Он не обязан был ничего этого делать, откуда такой порыв заботы о нем? Паку это тоже не нравится, он это отрицает, но что-то, казалось, давно мертвое в нем, испытывает тепло. Чай в белой кружке греет. Горячо до жжения. — Да. Вот и поговорили. Пак роется палочками в рисе, терпит жжение в желудке, который давно отмер, а тут его вынужденно воскресили, и пытается сдерживать рвотные позывы. У него нет аппетита. Он априори равнодушен к еде — привередливым он никогда не был, но сейчас все кажется ему помоями. — Когда ел в последний раз? Чимин поднимает на парня взгляд исподлобья, задумавшись. Он, честно, не помнит. — Не знаю. Может, дня два назад. Вчера днем, — что он делал вчера? Пусто в голове. Он даже с трудом припоминает события сегодняшнего дня. — Неудивительно, что тебе кусок в горло не лезет. — Если я все это съем, меня стошнит, — честно говорит Пак. — Я никого и не заставляю — ешь, сколько поместится. Не вмещается нисколько, в этом и проблема. — Ты себя со стороны видел вообще? — указывает на него небрежным взмахом палочек Чонгук. — Сколько ты сбросил? Килограммов семь? — Не знаю, не следил, — сводит брови Чимин, буравя парня взглядом. — Это заметно? — У меня хороший оценочный взгляд, — без хвастовства заявляет Чон, обычным фактом. Он крайне наблюдателен, когда дело касается… Всего. Врожденно и вынужденно. Он заметит новую прическу, изменения внешности, веса, взгляда, мимики, движений. Работа вынуждает быть чрезмерно внимательным ко всему, что его окружает. Так что он прекрасно помнит Пак Чимина при их первой встрече и сейчас. Он явно сбросил вес. — Я быстро поправляюсь, это не страшно, — говорит Пак, кушая. — Такое часто случается. — «Такое» это какое? — Я постоянно теряю вес, а после набираю его, — поясняет, но к сути не подбирается, поэтому Чонгук начинает на нее толкать намеренно. — В связи?.. — делает паузу, намекая на продолжение. — В связи с психологическим состоянием, — Чимин тянется палочками к маринованным яйцам, пытаясь их схватить, но не получается из-за скольжения и трясучки, поэтому Чонгук просто протыкает одно, кладя в тарелку Пака без комментариев. — Часто это происходит? — невзначай спрашивает. Чону, разумеется, хочется просто выстрелить Чимину в лоб прямыми вопросами, но он пытается сделать все более аккуратно. Пытается действовать без причинения боли. Получается криво-косо. — Смотря о какой степени мы говорим. Степени чего? Его срывов? — О крайней степени, — а именно такой, какую Чонгук заставал два раза. Это можно назвать крайностью или есть что похуже? — Редко. Не могу точно сказать, когда до такого доходило. Возможно, несколько лет назад, — Чимин перестает смотреть на Чона, ментально слегка закрываясь, потому что ему неприятны разговоры о себе, но Чонгука очень хорошо можно понять. — Тэхен не в курсе, я так понял, — констатирует факт Чон. — Нет, — чуть дергает головой Пак. — Родители? С ответом на этот вопрос уже дела идут сложнее. Чимин какое-то время раздумывает, какие грамотные слова стоит подобрать, но вместо этого говорит: — Юль, — а через пару секунд добавляет: — И ты. — Вы сретесь с ним из-за этого? — Чонгук пропускает последнее дополнение, как и к теме родителей решает не возвращаться. — Не знаю. Может быть, проблем бы не было, будь я нормальным. Только я не знаю, каково это, потому что никогда таким не был, — слабая улыбка натягивается на лицо, выражая всю безнадежность, испытываемую парнем годами. — Не могу представить себя другим. Были и плохие, и хорошие времена, и часто я размышлял над тем, каково прожить всю жизнь в стабильности. Похоже на параллельную Вселенную. — Жалеешь? — пытается уловить ход чужих мыслей Чонгук, исходя из той информации, что ему известна. — Думаешь, у вас все было бы ебись как радужно, если бы не твои проблемы, и вы бы жили душа в душу? — Чон хочет усмехнуться, и, хоть этого не делает, легкий шлейф сарказма в его словах осязаем. — Возможно, — не отрицает Чимин. — Но этого «бы» не существует, и все такое, какое есть. У меня не было бы проблем, и я не знал бы, как Юль к такому относится, но я знаю. И это все меняет. Я знаю, что на мои инициативы он реагирует всегда скептически, а когда я хочу в кафе он предлагает бар, и что, когда я хочу отдыхать и лежать, он пытается вытянуть меня клешнями из дома, не слыша, что я говорю «хочу просто отдохнуть от социума». Его помощь мне ограничивается его личным пониманием этой помощи. — Где он? Ты рассказал ему все? — со скрытым подтекстом интересуется Чонгук, подразумевая поцелуй Чимина в баре. Хах. Блять. Поцелуй. Поразительно. Когда Чон проматывает те события, мозг отказывается воспринимать Пака, целующегося хоть с кем-то, словно он не способен ни на малейшее проявление романтики. Но он способен. Это доказано и многолетними отношениями и тем растатуированным незнакомцем, и разговорами банально о сексе, вот только выкладки этих фактов в мозге Чона не происходит. Вот Чимин сидит и убито ест, будто перед ним отварные жабы. Вы реально хотите ему сказать, что он умеет целоваться? Кусаться и срывать с человека одежду, дышать придушенно и тяжело, закатывать глаза и стонать? О, нет. Дышать он умеет уж точно. И этот факт пробуждает в Чонгуке кровожадный голод, не поддающийся оценке. Чон даже знает, как, и это проблема масштаба пиздецового. Он знает, что Чимин повышает голос до зверского вопля, орет на весь лес и брыкается так, словно ему грозит распятие, он бьет словами колко прямо в цель, но Чон не может себе вообразить такого Пака с Юлем. Казалось, Чонгук единственный, кто доводит эту хладнокровную человеческую рептилию до бешенства, и возможность обратного вызывает раздражение. Чимин под Юлем мягко целуется, плавно выгибается и приглушенно мычит. Определенно не их с Чонгуком сценарий. Единственное, на что Чон способен, — это причинить боль. Он сжимает до хруста костей, а не водит руками по телу в медленной прелюдии. Он съедает, а не заботится. Чимина по-животному хочется сожрать. Не первая такая мысль, и, уж точно, не последняя. Чтобы до крика, до синяков, до укусов, до крови, до высоких интонаций, до напряженного тела и ожогов. Сука. Блять. Выдавить все до единого, выжать без остатка, чтобы не было сил двигаться и пришлось пропустить работу. Блядство. — Нет, — Чонгука вырывает из бурного потока мыслей голос их гребаной причины. — Я ничего не сказал. Он ушел и не появлялся, но вещи не забирал. Может, какие-то взял. Я не акцентировал на этом внимания, — отстраненно рассказывает Чимин. Что-то Чон потерял нить разговора. Какой вопрос он вообще задавал? О ебыре? В целом, он понимает, какая у них в отношениях была проблема и что послужило отправной точкой, с которой все начало катиться в пизду. И дело не в больной психике, а в том, что они просто разные люди. Юль не слышал Чимина, пытался направить его проблемы в другое русло, и Чонгук не понимает, как можно быть таким идиотом, зная все подробности состояния Пака. В этом глобальное различие Чонгука и Юля. Чон не пытается как-то успокоить Чимина. Он не пытается сказать, что все будет хорошо, и не пытается критиковать, потому что все это дерьмо собачье. Чимин в транзитной зоне, и лучший способ помочь ему — быть рядом. Рядом с ним молчать, рядом с ним сидеть и помогать ему с чем-то, спать с ним, смотреть с ним что-то, если он того захочет. Помогать облегчением бытовых обязанностей как минимум. Тяжело ли это? Достаточно. Никто никому и не обещал, что будет легко. Чонгук знает, каково это, — пялиться бессонными глазами в потолок и не иметь сил даже на то, чтобы сходить в туалет. Ему это знакомо. И благодаря отношению Юнги к Чону в такие периоды, он знает, что самое действенное, потому что друг поступал наиболее мудро — он просто находился рядом, и этого было более чем достаточно. Ситуации Чонгука и Чимина разные, но он подозревает, что Паку нужно. Чтобы рядом была поддержка, на которую можно положиться без напряжения и страха. Самое жуткое то, что, раз он пустил Чонгука к себе, — не Юля, не Тэхена, — он чувствует эту поддержку в нем, а Чон без понятия, как к этому относиться. — Ты уедешь? Веки Чонгука неуловимо дергаются от услышанного вопроса. Всего два слова. Без интонации. Без всего. Расскажите, почему он слышит в них отчаяние? Он надумывает себе, определенно это так. Он, вообще-то, и планировал уехать — у него завтра дела. Гора этих дел. Было бы славно выспаться. — Неа, — Чонгук стучит по пустому пластику, где была еда, краем глаза видя, как Чимин молча кивает. Протеста не следует. Уж лучше бы он был. У Чона тогда не осталось бы выбора, кроме как уехать, а теперь есть, и он его сделал. — Прогуляемся по дому, я его еще не до конца изучил, — вдруг говорит, и эти слова привлекают внимание Чимина. — А должен был? — Пак отрывается от еды, которую последние несколько минут просто помешивал. Наелся. Чонгук это понял. — Не чувствую безопасности в пространствах, которые не исследовал. — Ты не был только в моей спальне. — Самое время там побывать, — улыбается Чон натянуто, поднимаясь из-за стола, и лицо Чимина приобретает растерянность. — Сейчас? — Ты хочешь назначить экскурсию вечером воскресенья? — саркастично тянет Чонгук, выходя с кухни. Тогда-то Пак и напрягается, поднимаясь со стула, чтобы последовать вслед за Чоном. У Чонгука ни единого представления о тактичности. Чимин даже на секунду злится от этой наглости, но, к своему же удивлению, это тут же проходит, словно Пак пытается скрыть мысль о том, что ему хочется, чтобы Чон зашел к нему в комнату. Даже если там нет ничего примечательного. Даже если это странно. Даже если он решит перерыть его шкаф, вряд ли Чимин воспротивится. — Свет не нужен, — тут же говорит Чонгук, когда они поднимаются на погрязший во мраке второй этаж, где только окно в конце коридора освещает путь светом фонарей. В темноте им обоим определенно комфортнее. Чон толкает дверь спальни, присвистнув. — Просторненько, — оглядывает большое помещение. Окон много. По ним тянется полупрозрачная серо-голубая занавеска, пропускающая уличный свет внутрь, так что Чонгук без напряга ориентируется. Большая двуспальная кровать у середины стены, шкаф с зеркалом рядом с ней, типичные прикроватные тумбочки со светильниками над ними. Ковер. Мягкий, приятный. У одного из окон стоит вытянутый стол с ноутбуком, зарядкой от него, минимальной канцелярией. На подоконниках какие-то цветы в горшках в малом количестве, но Чонгук заинтересованно отодвигает шторы, взглянув на них. — Этому фикусу скоро кирдык, полей его, — у цветка уже начинают опадать листья. — Ладно? — глупо моргает Чимин. Происходящее сюрреалистично. Почему этот тип стоит сейчас посреди его комнаты? В какой момент ему вообще стало дозволено появляться на границе дома? Пак как-то пропустил этот этап, и вот теперь стоит и следит, как новое существо обнюхивает уголки его с Юлем спальни. Наблюдать интересно. Чимин думает, что Чонгук сделает, если сделает что-то вообще. Встает в режим ожидания. Чон подходит к стене с большим стеллажом, рассматривая предметы на нем: книги, побрякушки в виде статуэток, духи, цепляется за маленькие картины, нарисованные маслом. — Это чье-то? — пальцем указывает на рисунки. Да, вопрос был для Пака ожидаем. — Юля. Он редко когда рисовал маслом. Зачастую делал только наброски карандашом в скетчбуке. Он должен быть где-то в комоде, если Юль его не забрал, — зачем-то рассказывает, раз уж Чонгук заинтересовался. Только Чонгуку плевать на рисунки Квона. Мальчик на все руки. Его попытки рисовать Чон воспринимает с гнилой насмешкой, но вслух решает промолчать. Он что-то непозволительно много умалчивает сегодня. — Книги? — Юля. Я мало читаю, только если он что-то посоветует, поэтому здесь нет моих книг, — спокойно говорит Чимин, и его слова укалывают Чонгука мутной злостью, которую он показывает. — Здесь вообще нет ничего твоего, походу. Ошибка. Error. «ERROR» горит кислотным красным, мать твою. Ответа не следует. Чон с заминкой осознает, что ляпнул, но брать свои слова обратно не собирается, как и извиняться за них. Язычок зато прикусывает. Болезненно так, случайно, до кровавой трещины. Разумеется, не нарочно. Чимин теряется быстро, заморгав активнее, когда грудь продырявливает изнутри ядовитым острием. Это было неприятно. Очень. Неприятно. Но не от слов Чонгука, а от их смысла. Паку становится впервые настолько неудобно, а чувствует он себя так жалко, будто его обвинили или облили помойным ведром с головы до ног. Чимину даже страшно от столь сильных чувств, накрывающих его волной. Его тянет извиниться ни за что. — Я… — Пак заминается, пытаясь подобрать слова. Ему хочется ответить честно, поэтому он перебарывает жажду оправдаться, идя наперекор своим заученным словам, и говорит: — Ничем не интересуюсь, — он ловит косой взгляд Чонгука на себе, ожидающий продолжения. — Ни рисованием, ни музыкой, ни дорамами, ни ручной какой-то работой. Меня никогда это не привлекало. Наблюдать со стороны интересно, но сам я тяги никакой не испытываю. — А ты пытался? — Нет. — Нельзя выработать желание, не начав делать. Тебе могло бы что-то понравиться, реши ты попробовать, — высказывается Чонгук. Пак, подумав, отвечает, глядя на то, как Чон подбирается к столу: — Зачастую я воспринимаю любое дело как должное, без особого интереса. — Но кафе-то ты открыл, потому что тебе это нравится, — в противовес бросает Чон. — Наверное, — неуверенно говорит Чимин. Мысли начинают по новой нагружать голову. Почему-то именно об этом он никогда не задумывался — нравится ли ему в принципе все, что он делает? — Я просто это делаю и все. Какие-то моменты мне приятны, но я воспринимаю это как обязанность, ведь это работа. Так было, сколько себя помню, даже во время учебы. Просто то, что делать нужно. Приносит это удовольствие или нет — на это мне было все равно. Я делал выборы, исходя из того, в чем я больше преуспевал. — Да ты идеальная машина, — хмыкает Чонгук. — Верх рационализма, — он не дает молчанию затянуться, решив обозначить свою точку зрения сразу. — Не, у тебя явно должно быть что-то, что должно понравиться. Это надо только найти, — Чон ощущает себя каким-то первооткрывателем. Нащупал новую почву. — Какие жанры в твоем вкусе? — Жанры чего? — Фильмов, сериалов, книг — без разницы. Что-то же ты смотрел, — Чонгук отодвигает первый ящик стола, осматривая бумаги, ручки, скотч и иное барахло. — Постапокалиптика неплохая. Чонгук бросает удивленную усмешку. — И че тебе в ней нравится? Не задумывался? — Не особо, — Чимин сегодня непривычно честен. — То, что людям нужно выживать? — ответ кажется ему очевиден, а вот Чонгуку — нет. — Ну, или же то, что их бросает в ситуации, когда стираются все нормы общества и единственная их цель — выжить, а не задумываться о морали, деньгах, работе, ценностях жизни и прочей херне, — подытоживает Чон, пробираясь в голову Чимина червем, и тот уже начинает ощущать, как копошение в его голове происходит все больше, а оттого пугается. — Это попытка составить мой психологический портрет? — Пак автоматически встает в оборону. — Это попытка узнать, что в твоей башке крутится, — по сути, Чонгук с вопросом соглашается. Его внутренняя тяга к составляющей Чимина с одной стороны даже научная, будто биолог собирается препарировать лягушку, дабы каждый орган изучить под микроскопом. Присутствует у Чона нездоровое влечение к живым организмам, присутствует. К счастью, развиться он ему не позволяет. Человечность, да? — Мне тебе выкатить весь свой анамнез жизни? — выгибает бровь Чимин, понимая намерения Чонгука в отношении него, и становится мерзотно. Он не чувствует в Чоне человеческого интереса. Это нечто более отстраненное и глубокое, словно и не заинтересованное вообще. — Что тебе нужно? Чтобы я расписал по пунктам всего себя от зачатия до сегодняшнего дня? — хмурится, слишком открыто выказывая свой прилив раздражения, чего никогда не делает. Чонгук даже замирает с рукой у ящика, переставая двигаться, и прислушивается к каждому последующему слову. — Мне надо рассказать, кто мои родители, как я ходил в школу, с кем дружил, с кем встречался, что из всего этого повлияло на мою психику, врожденные ли у меня проблемы или приобретенные? Это поможет тебе дать ответы на вопрос, почему я такой ебнутый? — Чимин не замечает, как тон его поднимается, а темп ускоряется, и последние слова он выпаливает чуть ли ни с желчью. — За этой целью ты пришел? Утолить свое любопытство? — жестче, грубее, четче. Неплохо. Чонгук слегка поворачивает голову вбок, оценивая все услышанное. Череп пробивает пульсация. Чон крутит на языке слова, которые выдает без заминки: — И что, если я скажу «да»? Тебя, испытывающего ко мне неприязнь, это заденет? — он полностью поворачивает голову к Чимину, глядя на него косо. На фоне светлых окон его силуэт ощущается угрожающе опасным, возвышающимся над всем, что есть в этом доме, но Пак страха не испытывает. Перед Чонгуком он теряет всякое чувство опасности. — С чего вдруг тебя ебет, как я к тебе отношусь? Внезапно захотелось человеческого отношения к себе с моей стороны? Отторгаешь вероятность того, что я действую из жалости? Губы Чимина резко кривятся, но он тут же контролирует мимику лица, натягивая на себя маску удушающего хладнокровия, твердости, с которой он слился воедино. В первую очередь к самому себе. — Вот это мне точно нужно в последнюю очередь, — жестко отчеканивает, сталкиваясь с Чонгуком в зрительной борьбе. — Так тебе от меня что-то все же нужно, — поднимает брови парень, ловя парня на слове и вместе с этим разворачиваясь к нему всем телом. Ни доли улыбки на лице. Чонгук пугающе серьезен и в словах, и в своем первом шаге к Чимину, который от него леденеет, но вот назад не отодвигается. Поглощает движения Чона, впитывает в себя, наполняется чужими эмоциями. Всем Чонгуком с головой. А шея, облепленная синяками и гематомами, болезненно сжимается, и Паку от этого чувства становится до скрежета в зубах хорошо. — Возможно, — Чимин ляпнул полную херню. Абсолютно. Точно. Полную. Херню. Глаза Чонгука опасно сужаются. И не отказывается от нее. Не прямо сейчас. — Научный интерес, любопытство, — Чонгук повторяет эти слова, облизывает их, растягивает как жвачку. Шаг вперед, ближе. — Твои действия, если я скажу «да»? — останавливается в полуметре от Чимина, исследуя его глаза, все, что внутри них находится, и расползается в огнестрельном оскале, когда слышит жесткое, ледяное: — Можешь проваливать отсюда. Грудь Чонгука нестерпимо горит от нехватки кислорода, словно под ребрами медленно растекается раскаленное железо, проникая слишком глубоко, образуя пустоту, что разверзается в нем, норовя поглотить целиком, лишить разума. Рано или поздно Чон отбросит его в излюбленный мусороперерабатывающий завод. Ему не удается даже пошевелиться: дрожь не колет пальцы, не прошивает тело, веки застывают, внутренности скручивает тугой веревкой. Чонгук словно преобразуется в камень, покрытый трещинами. Одна ошибка — и он расколется на частицы. Чон смотрит на Чимина, как на мозаику из костей, и не ощущает ровным счетом ничего, или же он не в силах объяснить, что за жесткое чувство без окраски и формы обездвиживает его, начинает воспоминаниями, как отборной взрывчаткой, способной взорваться на крупицы кровавой пыли. Не было ни разу ни единой озвученной мысли Чимина в сторону Чонгука. Ни одной. Ничего честного. Их диалоги — это перепалки, дебаты. Попытки выиграть споры — не больше, не меньше. И Чимин с Чонгуком соврут, если попытаются доказать обратное, не так ли? Проблема заключается в том, что, поднимая столь едкие интимные темы, они вынуждены об этом думать. Чимин бы не думал о чужих руках, если бы не знал, какие они на ощупь, как сжимаются и давят на шею, касаются оголенных участков кожи. Чонгук бы не думал о чужих губах, не будь между ними диалогов о сексе, не думал бы о тяжелом дыхании, если бы не слышал его. Чимин бы не думал о Чонгуке, не трать он на него свое время, чтобы избавить Пака от неприятностей и добавить их следом. Чонгук бы не думал о Чимине, если бы не видел, как он целуется. Они соврут, если скажут, что не испытывают друг к другу отторжения, раздражения и неприязни. Чонгук соврет, если скажет, что от лаванды его не тошнит — его и впрямь воротит, и ему это отвращение доставляет удовольствие. Чимин соврет, если скажет, что его не пугает возможность коснуться Чонгука, который ощущается грязным и больным, но ему хочется, чтобы его сравняли с этой грязью и сверху закинули земли, чтобы добить с концами. Замуровали. Чимин хочет его ударить — ему плевать, что Чонгуку будет больно. Они не думали бы друг о друге только если бы никогда друг друга не встретили. Не было ни разу ни единой озвученной мысли Чимина в сторону Чонгука. Ни одной. Ничего честного. Так вот прямо сейчас она появилась. Чимин больше ничего не скажет. Не позволит себе этого. Он занимает позицию выжидания, наотрез отказываясь брать на себя ответственность за все происходящее, хоть и осознает, что становится главным провокатором, проводником ко взрыву, и только от Чонгука зависит исход событий. А Пак этот исход из него выбивает, играясь на чужой нетерпимости, злости, агрессии — обычно бессознательно, но сейчас он сказал все намеренно. Чонгук этого исхода ему не дает, отказываясь проигрывать Чимину так же, как и он ему. Только теперь, после услышанного, у голода Чонгука появляется не просто лицо — появляется полноценная форма. И он материализует эту форму в Пака, который до сих пор никакого физического подтверждения своей нужде не получил, — зато получает словесное. Оно бьет похлеще действия, ведь теперь от неудовлетворения сводит живот, когда Чимин слышит специально брошенное с легкостью: — Тогда я останусь. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Ох, это не часы с отсчетом. Это отсчет до взрыва. И он начинается прямо сейчас. С небывалым зверским довольством Чонгук разворачивается, бросая Чимина наедине со своими чувствами. Потому что теперь Чон не один играет в игру — у нее появляются два игрока, общие правила, так что не один Пак отныне вправе контролировать развитие событий. Господь, я исповедуюсь — это была его фатальная ошибка. Теперь Чонгуку все равно, пожалеет ли Чимин о ней или нет, ведь она уже была совершена. Удовольствие прокатывается по горлу Чона, когда он отходит к столу с имеющейся на руках властью. Контроль, привитый ему за годы выживания, теперь разделен поровну. Чонгук удерживает себя в руках так, как никогда прежде, словно перед ним теперь стоит важнейшая задача в мире, превышающая все остальные. Азарт? Напоминает гонку за сбежавшим предателем — тот же адреналин в крови бурлит при мысли схватить, содрать кожу, оторвать голову. Гончие псины. Чон мало чем от них отличается, но цель на сей раз другая. — Еще ко мне вопросы? — первым от края отходит Чимин, прокашливаясь, будто ничего только что не было. Так — мимолетный всплеск воображения. — Ты резался? — рубит Чонгук прямо, объясняя: — Юль просил тебя показать руки. Ого, и такое запомнил. И правда чересчур наблюдательный — даже слишком. — Нет, — качает головой Чимин. Он по-прежнему не горит желанием обсуждать эту тему, и, уж тем более, не горел, если бы его догадки касаемо мотивов Чона подтвердились, но раз кое-что прояснилось, Пак пытается быть честным. Хотя бы с кем-то. Отчего-то с Чонгуком хочется им быть. Он похож на сканер — сразу заметит любой пробел в чужих словах. — У меня были часто порезы по неосторожности кухонным ножом или бритвой, но Юль думал, что я делал это специально. Я просто был нерасторопным, — помедлив, решает добавить: — Когда ты в таком состоянии — резаться — последнее, о чем думаешь. Взять нож целая проблема. Это вообще хреновая мотивация. Резаться в плохом состоянии одно, а не быть в состоянии вообще — другое. — Но ты думал об этом, — Чонгук достает из ящика мешочек-антистресс, пожамкав его из любопытства. — Да. Ну, — тянет Пак, когда в его голове кое-что всплывает. — У нас был антисуицидальный контракт. — Че? — Чон поворачивает голову к парню, изогнув вопросительно брови. — Типа отдуваться за нарушение, если что, будешь на том свете? — саркастично усмехается, думая, что Чимин пошутил. Чимин остается серьезным. Он не сразу, но продвигается бесшумно к столу, вставая рядом с Чонгуком, и открывает ящик со всякой документацией, понятной лишь ему. Вытягивает бумажку в файле — явно старую, помятую, неоднократно сложенную в три погибели, и без слов протягивает Чонгуку, взглянув на того исподлобья. Чон встречается с ним недоверчивым взглядом, забирая из рук документ, название которого гласит: «Антисуицидальный контракт». Охуеть. «Пак Чимин, 1994 г.р., обязуюсь не совершать суицидальные попытки и не совершать повреждающие действия с непрогнозируемыми для моего здоровья последствиями в случае возникновения кризисных ситуаций. В случае возникновения кризисных ситуаций, сопряженных с возникновением суицидальных мыслей и способствующих риску суицида, обязуюсь выбрать следующие варианты: обратиться к лицу, которому я доверяю, и сообщить о собственном состоянии и местонахождении, попросить о помощи; позвонить на единый телефон доверия круглосуточной экстренной психологической помощи и попросить…» — Охуеть, — с неясным лицом выпаливает Чонгук, и Чимин от его реакции слабо, но вполне свободно усмехается. Да, он явно не знал, что и такое бывает. — И че будет в случае нарушения? Психушка? — Психушка, — улыбается Пак, подушечками пальцев плавно вытягивая из его рук документ и убирая обратно в папку. Ящик тихо задвигается. — Волшебно, — еще чуть-чуть — и Чонгук похлопает в ладоши. — Серьезно вы к делу подошли, основательно. Ты реально на это согласился? — скептически оглядывает Чимина с головы до ног. — Не то чтобы у меня был сильный выбор, — пожимает он плечами легкомысленно. Чон даже не знает, как это прокомментировать. Юля можно понять. Наверное, единственное, где он с ним реально солидарен, но что-то внутри кричит воспротивиться. Неприятно. Уебищно то, что до этого все довело. Чон Чонгук — заложник жизненных обстоятельств. Пак Чимин — заложник собственного мозга. Чонгук приседает на корточки, выдвигая последний неизведанный ящик. — О, — роется внутри, вытягивая старую потрепанную акварель без крышки. Она прикрыта только розовой тряпочкой в разводах, которую используют, чтобы избавить кисть от лишней влаги. — Шикарно, — он берет ее в руки, хватая среднего размера кисточку из всех, что валялись внутри, и разворачивается, шагая к выходу из комнаты. — Сегодня у нас будет интерактивный кружок. Чимин, моргнув, идет вслед за ним, мысленно поражаясь наличию сил у этого человека. Потому что у него их нет совершенно. — В плане? — пытается узнать подробности пришедшей в голову Чонгука идеи, но он игнорирует вопрос. Они добираются до кухни, Чонгук по-хозяйски роется в шкафчиках в поисках стакана, ворча: — Ты, что ль, реально все побил? — открывает верхнюю полку, натыкаясь на небольшую рюмку со сколотым краем. Сойдет. Набирает в нее воду. — Собираешься рисовать? — Чимин чувствует себя идиотом все то время, что Чонгук здесь находится. Каким-то непроходимым тупицей, которому нужно объяснять все на пальцах. Ощущает себя амебно, обессиленно, хочется спать и ничего больше не делать, но наличие Чона вынуждает его как-то функционировать. Чонгук в процессе поиска находит коробку с лекарствами, по памяти выуживая знакомую ему баночку с успокоительными, достает две таблетки. — Ага. На тебе, — наливает в кружку с допитым Чимином чаем питьевую воду и подходит к нему с двумя протянутыми руками. — Но начнем мы с этого, — кивает на таблетки с кружкой. Пак медлит. Пялится на Чонгука с желанием возразить, и в итоге просто принимает воду, неуловимо касаясь пальцами чужих. Легкий электрический разряд проходит по рукам, из-за чего Чимин чуть не роняет подаренную ему кружку. Черт. Чон делает вид, словно ничего не видел, наблюдая, как Пак выпивает таблетки, и лишь тогда успокаивается, бросив: — Славненько. — Ты сегодня больно разговорчивый, — без упрека подмечает Чимин. — Я всегда разговорчивый, — в противовес ему отвечает Чонгук, забирая со стола краски с рюмкой и проходя мимо Пака в гостиную. — Это ты просто не умеешь со мной разговаривать. Не сказать, что в этих словах не было правды. Скорее, ее было слишком много. Их разговоры венчаются болью. Разного ее вида. Будто они не умеют друг с другом общаться совершенно, а каждое новое слово грозит взорвать их обоих, но они продолжают кидаться ими, как камнями, пока кожа не превратится в мясо. Чонгук находит пульт от телевизора, врубает какую-то программу с идущей по ней дорамой, понижая звук до тихого шума, и усаживается по-турецки на мягкий ковер около чайного стола. Ставит на него рюмку. Было бы славно, используй они ее по назначению. — Ну, и? Че встал? Садись, — Чон кивает на место напротив себя. — Ты не шутил? — Чимин выгибает бровь, с недоверием глядя на парня. — Я похож на клоуна? Блять. Пак мнется. Никак этого не проявляет, но тело пронзает холод. Чонгук хочет, простите, что? Рисовать на нем? Что? Чимин стоит и тупо пялится на него. Что. На чем конкретно? Пак обходит диван, с настороженностью присаживается напротив парня, заняв ту же позу, и Чонгук говорит: — Ближе. Куда еще ближе? Это уже запредельно близко. Это невыносимо близко. Это уже на уровне подняться и сбежать из собственного дома, потому что он вмиг становится зоной радиации. Чимин кладет телефон на ковер под столом, двигаясь чуть ближе к Чонгуку с опущенным взглядом. Боже. Это ненормально. Тело наливается тяжестью, двигаться не хочется, но Пак упрямо это делает, препарируя собственные мысли и чувства. — Нормально? — со стороны голос Чимина кажется пустым, механическим. Глаза не выражают ничего, и это раздражает, и манит в совокупности. Чонгук тупит, вглядываясь в чужую тухлость на дне зрачков, разряжая свои чокнутые желания фразой: — Ты не задумывался о карьере голосового помощника в навигаторе? — держит в руках акварель, смоченной кисточкой смешивая цвета. — «Через десять метров поверните направо», «перепроложить маршрут», «не превышайте допустимую скорость». — Смешно, — монотонно отвечает Чимин. — Определенно задумайся. Чонгук помнит, как впервые услышал голос Пака, и тогда в голове пролетела подсознательная мысль: «с этим они „подружатся“». — Завел бы себе собаку — она, может, побольше в тебе чувств вызывала лаяньем кинуть ей мячик. Или друзей, — Чонгук продолжает его донимать, но, вообще-то, без негатива. Он уже жалеет об идее с красками и пытается настроить себя на доведения ее до конца. Сам сделал, сам поплакал. — Я никогда не жаловал ни собак, ни мячи, — отвечает Чимин, ничуть не обидевшись. Если бы Чонгук хотел его задеть, сказал бы что посерьезней. — Что первые, что вторые слишком тесно переплетаются с моим понятием «дружбы», — перед глазами встает щенячий взгляд Тэхена. К дружбе Чимин относится с недоверием, с атеистической насмешкой. — Единственному другу, который у меня есть, я плачу зарплату. — Ты никого не жалуешь, походу, — косится на него исподлобья Чонгук. Подразумевает как людей, так и собак. — Походу, — повторяет Чимин. — Впрочем, у меня была собака. Ее звали Маргаритка, — ее образ смутным пятном рождается в памяти. То, как она виляла хвостом, очень тихо и редко лаяла, смотрела искренними, такими меланхоличными, грустными и спокойными глазами — Пак ее любил. Само ее присутствие привносило в его жизнь покой. Не было больше ни одного животного, способного вызвать в нем столь мирные теплые чувства. — Она умерла? — сразу спрашивает Чонгук, не боясь возможности парня задеть. Это просто самый логичный вариант. — Да, — спокойно отвечает Чимин, мысленно вернувшись в то время. — Болезнь, старость? — Застрелили из ружья. Брови Чонгука дергаются. Позитивно. Он не хорош в поддержке, повторяет. Крайне херово у него с этим, так что он просто не отвечает, но принимает к сведению новый факт. Что сказать-то на это? — У тебя не было животных? — Чимин спасает ситуацию сам. Ему кажется, что Чонгук похож на человека, который бы дорожил животными сильнее, чем людьми. — Две собаки. Босероны. Бета и Пада. Живут у матери. — У нее? — вопрос выходит скептическим. Слабо верится, что человек, кидающийся в родного ребенка всем чем попало, завел бы столь больших активных животных. — Фактически они мои, но завел я их им специально, чтобы они жили у нее с сестрой. Вот она точно их любит, — усмехается, вспоминая, как девчонка с этими двумя Дьяволами лижется и спит в обнимку. — Сестра? Чонгук тянется кисточкой к лицу Чимина, делая первое движение и чувствуя, как парень вздрагивает, размазывая слабо выраженную краску полоской по лицу. Чон ничего на это не отвечает, автоматически большим пальцем стирая ее со скулы, пока она не застыла. Мягко. И тепло. Чонгук ожидал, что даже лицо Пака будет напоминать жгучую глыбу льда. Чимин сидит с опущенным взглядом, намеренно не следя за движениями руки Чонгука, чтобы не ебнуться с концами. Смотреть на него запрещено кодексом. Прописано в конституции. В ином случае Пак ляжет в психушку осознанно из-за дичайшего срыва, который выльется прямиком на Чона, и неизвестен никому его формат. Лишь косвенно, догадкой. — Младшая. Юсефине. Ее отец норвежец, не удивляйся, — кисточка ставит точки под глазами Чимина, дергается, словно Чонгук специально делает их немного кривыми, а потом аккуратно прижимает подушечками пальцев, и Пак не может адекватно переносить эти касания, сжимаясь изнутри. — А твой? — выдавливает Чимин, отлепляя язык от неба. — Кореец. — И сколько ей? — Четырнадцать будет осенью, — Чонгук смешивает коричневую краску с розоватой, продолжая оставлять полупрозрачные пятнышки в виде родинок на чужом лице, охватывающие скулы, область под глазами, нос. Кисточкой хочется провести по небольшой горбинке на нем, и Чон не удерживает себя, оставляя легкие точечки прямо на ней. Аккуратный нос. Идеально неровно смотрится в профиль — Чонгук это уже подмечал. Точеный, острый и мягкий одновременно, мягкий, но с ярко выраженными чертами. — Получается, из-за него ты знаешь норвежский? — догадывается Чимин, моргая, когда Чон ведет кистью рядом с краем глаза. — Не только. Мать жила в Норвегии с детства, поэтому это ее второй язык. Английский она тоже знает, поэтому дома мы разговаривали сразу на трех. — А Юсефине? — На двух. Корейский и норвежский. Чонгук и впрямь не тупой. Оскорбительно, наверное, звучит, потому что уже давно стало ясно — котелок у него варит. Причем во многих аспектах. У Чимина даже просыпается легкая ревность, потому что самостоятельность, которой обладает Чон, поражает. Пак не задумывался об этом, но если так посудить, то какой силой воли и силой в принципе надо обладать, чтобы жить так, как он? В двадцать один жить на «западе», водить машину, знать языки, работать на складе, выживать в тех грязных вещах, которые ему приходится делать, и при всем этом успевать заботиться, как умеет, о тех, кто вокруг него. Даже о Чимине. Даже о нем. Он вообще этого не стоит — ни грамма времени, ни грамма внимания. Не при таких обстоятельствах, как у них. Их же ничего не связывает, но вот Чонгук сидит и рисует что-то на его лице, везет его куда-то, выдергивает, погружает, разгоняет и тормозит, тащит таблетки с водой, гребаную кружку следом, ворчит и впадает в бешенство. Мальчик. Для Чимина он мальчик — молодой и избитый, с перерезанной глоткой, синяками и кровоподтеками, сбитыми костяшками рук, которыми он выводит короткие линии на скуле Пака. Его возраст с одной стороны ударяет в голову, но моментами Чимин его вообще не в силах воспринимать адекватно. Чонгук для него не имеет годовалой диаграммы. Он без возраста. Без ничего. Человек. Парень. Мужчина. И только изредка глаза его — большие, горящие — выдают в нем пылкую молодость, рвение, не потухшее и охватывающее куполом все вокруг. Инициативу, которую Чимин до смерти боится и ждет. Чонгук не страшится идти напролом. Беспардонно и нагло. Так, как не может Пак. Он так близко. Если его коснуться намеренно, как он отреагирует? Чимин никогда этого не делал. Ни разу. За все время, что их связывало, мог коснуться его только Чонгук. Пак же связывает себе только руки. На шее жжется укус, превратившийся в очередной синяк. Клыки и грубость. Чужие волосы фантомно щекочут кожу — Чимин помнит их. Он чувствует. Пальцы Пака дергаются при мысли о том, чтобы поднять руку и совершить одно движение. Всего-то коснуться. Не проблема, так? Но коснуться чего? Руки, которая выводит что-то неясное на его лице? Волос? Колена? По-старому — нельзя, по-новому — неизвестно как. — Ты жрешь меня глазами. — Что? — роняет Чимин, переводя взгляд на лицо Чонгука, который устанавливает с ним зрительный контакт, повторив раздельно: — Ты. Жрешь. Меня. Глазами. — В каком смысле? — Пак сжимает пальцы, играя в дурака. — В самом прямом. — Я смотрю на твою одежду, — объясняется фальшиво Чимин, не зная, что еще придумать на столь резкое заявление. Нервозность заседает в глотке. — И? — бровь выгибается. — Она тебя как-то раздражает? — и вдруг Чонгук уже привычно кривовато усмехается. — Или тебя раздражает ее наличие на мне? — не прекращает рисовать, взбултыхнув кисточку в воде, чтобы намешать уже какой-то другой оттенок. — Меня раздражает твое наличие в этой одежде, — закатывает Пак глаза. Чонгук в ответ фальшиво понимающе мычит, мол, ага, да, я тебя услышал, и переводит взгляд обратно на лицо Чимина, отрываясь от краски. И ничего не делает. Чимин смотрит куда-то вниз, на телефон, а Чон смотрит на него — с коричневыми мелкими и большими пятнышками, раскиданными веснушками по всему лицу, на выведенные редкие звездочки в тот же цвет, родинки, и они так чертовски хорошо сочетаются с его синяками под глазами, с его усталостью, с его апатичностью. Будто космос умирает. Грань распада. Разрушить до конца, разложить, взорвать, поглотить полностью черной дырой, расщепить на атомы. Чонгук касается кистью чужих губ на пробу, тут же захватив внимание космоса. Зрачки Чимина моментально врезаются ему в глаза, застыв во времени. Чон же ведет холодной мокрой кистью, надавливая на искусанные губы, оставляя подтек темной бордовой краски с примесью темно-коричневого, заливающейся в трещины. Чонгук поворачивает голову, кидает мимолетный взгляд на телефон Чимина, на который тот смотрел, прочитывая одно висящее на экране уведомление от Квон Юля. «С днем рождения». Чимин же смотрит только на него. Ни шага вправо, ни влево, ни вперед, никуда. Только в пропасть. Чонгук пялится на сообщение до тех пор, пока экран не погаснет, пока пялиться уже будет не на что, кроме самого Пака, но он продолжает, замерев с кистью у чужого лица. И без ярких эмоций говорит: — С днем рождения? — экран темнее черного. — Я, наверное, должен че-то подарить. — Подарить? — уточняет Пак с оценкой реакции Чона. Что-то между растерянностью и равнодушием. — А ты этого хочешь? — Чимин чуть улыбается, чувствуя, как краска застывает на губах, и складки на лице подчеркивают его звезды, вплетающиеся в усталость. Чонгук, не поворачивая головы, смотрит на расплывшегося в улыбке парня, скача от одного его глаза к другому в попытках что-то там отыскать. Подтекст. Подоплеку. Звон в ушах бьет в голову, колотится, как блядский храм, призывая к молитве. Кажется, скоро Чонгуку ничего не останется, кроме как встать на колени и обратиться к небесам. Забинтованный порез на шее крайне вовремя напоминает о себе жутким зудом — так и хочется разодрать себе все в кровь, чтобы руки не тянулись куда не следует. Чимин улыбается — смешно ему? Чонгуку нихера не смешно. Эту улыбку он рано или поздно прокусит, чтобы больше лыбиться не захотелось и чтобы происходящее потешным не казалось. О, да, там до потехи будет дальше, чем от Кореи до Америки. «Хочет» ли этого Чонгук? В целом, да, желание одно присутствует прямо сейчас. Четкое. Понятное. Не такое размытое, какое оно Чону казалось еще с утра и все разы до этого. Слово «сожрать» чуть-чуть некорректное, ему требуется еще парочка исправлений. Так и сяк буквы переставить, сменить их нахер на новые, вызывающие холодный ужас в Чонгуке, хотя должны в Чимине. Обязаны. И вызовут, если он их услышит вслух в правильной форме, а не в той, которую ему преподносит Чон, выдав опасным хладнокровием без запинки и сарказма: — Jeg vil kysse deg (норвеж. Я хочу тебя поцеловать).