«Океан»

Тэхен потерян. Не столько в себе, сколько в том, что его окружает, а потому он начинает быть все больше уверенным в том, что теряет самого себя. Это… Странное чувство. Ему неподвластное. Вывеска на кафе меняется на «закрыто», он убирает барную стойку, бросая взгляд на Цельсия, сидящего на полу у его ног. — Чего тебе? — будто бы кот способен ему ответить. Ему сейчас вряд ли хоть кто-то ответит. Усталость убивает в нем личность. Сегодня он весь день, не считая кухни, работал один в потерянности после того, как Юнги отправил его в кафе, оставив Чимина у себя. Тэхен весь день думал об этом. Думал о свадьбе. Думал обо всем. Ему хочется прийти домой и разлечься, схватить ворчливого Цельсия в охапку и уснуть, но в идеале хотя бы до квартиры добраться. Сил на функционирование нет. Ким не уверен, что дело лишь в физической усталости. Август. Что-то в нем не так. Что-то не так с Тэхеном. На шее жжется подаренная Юнги подвеска. С верой что-то не так. Вера Кима — это летящий сквозь темноту и безмолвие свет обреченных на гибель созвездий, вращение неизведанных планет, перетекание уравнений, что ничтожно малыми шагами приближают к истине происхождения Вселенной. Таково ядро его жизни. Когда пламя ослепляет, искажает реальность, можно увидеть мир глазами Тэхена, тот его цвет, что пятнами сияет после разлуки и последней встречи: тлеющее унылое пепелище и распадающаяся на куски надежда, неизбежный тупик и отчаянные попытки пробить преграду, отыскать смысл. Хрупкий осколок человека. Колокольчики на двери звенят. — Прошу прощения, мы зак… О, — губы Тэхена округляются в легком удивлении. — Привет, — машет рукой входящему в заведение Юлю. — Если что, Чимин сегодня не работает, — сразу предупреждает. — Окей, — спокойно отвечает парень, снимая с головы капюшон. На улице моросит. — Еще не убрал бар? — флегматично интересуется, проходя внутрь и забираясь на стул за стойкой. — Вообще, почистил. — Ладно, — кивает парень, опираясь локтями на поверхность столешницы. Тэхен пока не спешит задавать вопросы, вместо этого беря стакан и наливая в него воду. — Максимум, что могу предложить, — пододвигает его к Квону, на что тот выдавливает улыбку. — Спасибо. — У вас что-то случилось? — теперь можно и вопрос задать. Это не редкость, что Юль заходит под закрытие в кафе. Либо чтобы забрать с работы Чимина, либо, наоборот, чтобы побыть вдали от него. Очевидно, сейчас вариант второй. — Как же ты догадался? — с наигранной пораженностью смеется Юль. — А ты по другому поводу и не заходишь, — Тэхен усмехается, откладывая тряпку. — Может быть, я решил посмотреть на твое лицо? — Квон игриво подмигивает парню, на что тот одаривает его скептическим взглядом. — Сдаюсь, ладно. — Ну, так что? — Тэхен чувствует себя барменом, которому пришли изливать душу о том, о ком самому хотелось бы ее излить. — Ну, мы расстались. — Че? — роняет Ким, ожидая, что Юль усмехнется. Но выражение его лица не меняется. Он очерчивает пальцами стакан, и лишь тогда Тэхен уточняет: — Ты серьезен сейчас? — услышанное кажется шуткой. — Вполне. Не знаю, — добавляет чуть погодя, начав растирать ладонями лицо. — Я уже, блять, ничего не знаю. Ким с растерянностью наблюдает за Юлем, затягивая тишину. И первой мыслью, приходящей в голову, не является «Чимин окончательно решил все разрушить». Первая мысль иная, и Тэхен ее озвучивает, неосознанно защищая человека, которого считает своим другом до сих пор. Хоть и понимает, насколько это тупо и глупо. — Чимину сейчас… Плохо, — подбирает нужные слова. — Я уверен, что если он был инициатором этого решения, то оно импульсивное… — Я знаю, что ему плохо. Я прекрасно это вижу, — обрывает его Юль, соглашаясь. — Но я уже не знаю, что с этим делать. Честно, не знаю, — голос пропитан болью и безнадежностью, и Тэхен понимает его растерянность лучше, чем кто-либо. Даже слишком. — Наверное, ты и не сможешь ничего сделать, — Ким не имеет твердой почвы под ногами из-за незнания многого, поэтому действует осторожно. — Навряд ли ты поможешь тому, кто не хочет помочь себе. — Если бы он не пытался себе помочь, наши отношения закончились бы уже давно, вот в чем проблема. Я просто не могу взять и все бросить, зная это. Это самое худшее, — Юль смотрит на воду, но не притрагивается к ней. — У него случались перепады, которые доводили почти до расставания, я привык к тому, что такое может произойти. Они были всегда, вне зависимости от того, проходил он лечение, или нет. Просто в один момент «бах», — Квон щелкает пальцами. — Его переклинивает по отношению вообще ко всему. Да, Тэхен это замечал. Это сказывалось на всем, включая работу. Чимин мог не разговаривать с ним неделю, ошиваясь по кафе приведением, роботом, машиной, выполняющей свои обязанности, но, в целом, продолжал отвечать на рабочие вопросы и функционировать. Лишь холод исходил от него. Ни грамма тепла. Ким списывал это на выгорание, усталость или же ссоры с Юлем, что, видимо, было не совсем так. Чимин нестабилен эмоционально. Это уже факт. — Он ведь сидел на таблетках, — угадывает Тэхен, сделав вывод, исходя из слов Юля. Ким пытается докопаться до правды, подкрадывается к ней. — Неоднократно. Что он только ни пробовал, Тэ, — глаза Квона наполнены усталостью, беспокойством и чувствами. Они смешиваются в продолговатую тупую боль. — Не знаю касаемо того, что было до моего с ним знакомства, но он ходил к психологу, психотерапевту, потом дело дошло до психиатра, до таблеток, до многочисленных сеансов, и все реально было хорошо, а потом проходило полгода, год, меньше-больше, и все скатывалось потихоньку обратно. Так все наши отношения. Всю его жизнь. — А сейчас? Ему стоит вновь начать курс? — понимает Тэхен, задумываясь. Если все доходило до такого, значит, у Чимина должен стоять диагноз, но, лежи он в психиатрической больнице, об этом стало бы известно. Значит, официальной справки нет. — Явно. Наверное, это его и пугает, — неопределенно ведет плечами Юль. — Я, наверное, могу его понять. Точнее, его безнадежность, — делает жест рукой, хмурясь. Взгляд на барную стойку. — У всех таблеток уйма побочек, и он понимает, что, даже если начнет все по новой, ничего не стабилизируется навечно. Это пиздец, в самом деле, — осознавать, что ты всю жизнь обязан поддерживать ими свое состояние с размытыми шансами на выздоровление. Во многом играет роль и сама его суть. Чимин не самый оптимистичный человек, если ты заметил, — криво ухмыляется Юль своей острой красивой улыбкой. — Как бы он ни старался перенастраивать себя на что-то другое, невозможно изменить то, как ты чувствуешь мир. Видеть-то его можно хоть в ста ракурсах, но чувствовать… — Ты же знал, какой он, когда вы начали встречаться. Почему решился на это? — не понимает Тэхен. — Потому что он мне понравился. Потому что Чимин — это Чимин. О, вот сейчас понимает. Замечательно понимает. Запредельно сильно. А всему виной чувства. Юля, разумеется, можно понять. Чимин обаятельный, мягкий и строгий, он красиво улыбается, от него всегда приятно пахнет, а еще он треплет тебя по голове, когда его сердце бьется в приступе редкой нежности, — особое проявление чувств. Чимин гладит животных, помогает во всем и поддерживает, идеальный слушатель и советчик. Да, конечно, Чимина надо любить. Тэхен тоже любит. А еще он любит Юнги. От него веет сигаретами и потертостью, он слушает каждое слово Кима, молча приходит на помощь и отдает все, что может дать. Пишет каждый день короткое «как ты?» и порой даже звонит, чтобы точно убедиться в правдивости чужих слов. Носит старую кепку, которой лет сто, изредка смеется кошачьей улыбкой, а еще он колко отвечает на то, что его задевает. Грубит и матерится. Закрывается за бетонной стеной, в которой нет двери, и шлет нахер, игнорируя попытки достучаться до него. Он бросает Тэхена в самый важный для него момент, выстраивает барьер. Киму больно. Теперь он знает не только хорошие стороны Мина, но и колется о самые негативные, как и Юль обжигается холодом Чимина. И Тэхен по-прежнему Юнги любит через боль. Потому что Юнги — это Юнги. У него нет мысли осудить Квона за глупость. Право, не за что. — Я помогал ему, как мог. Пытался приободрить, вытащить куда-то, разговорить, помогал с работой, с домашними обязанностями, таскал ему еду в комнату, водил хоть куда-нибудь. — Может, стоило просто оставить его в покое? — первое, что мелькает в мыслях, и озвучивает Тэхен. Если человек находится в столь амебном состоянии, наверное, не стоит его трогать. По крайней мере, его не трогал Ким, когда замечал подавленность со стороны Чимина. Трогать и без того морально изможденного человека — хреновая затея. Он пытался первое время. Потом уже понял, какой способ более действенный. — Чтобы он застрял в спальне и умер под одеялом? Невозможно выбраться, хотя бы не попытавшись. — Я это понимаю, но… — Ким делает долгую паузу, обдумывая чужие слова. — Чимин просто не тот человек, на которого стоит давить словами и действиями. Он абстрагируется лишь сильнее. Из него не вытянешь что-то клешнями, пока он не признается добровольно. Особенно, если у него расстройство. Это же болезнь, — есть у Юля черта наступать на личные границы Пака, стирать их в прах. Тэхен свидетель их проблем, он выслушивал и Чимина, и Юля, так что имеет какое-то поверхностное представление об их стычках. — Невозможно взять и прогулкой от нее избавиться. Ему же плохо не по какой-то причине, а физически. Отвлечься не получится. Квон словно боится происходящего с Чимином, а потому пытается направить его проблемы в другое русло. Юль сбегает. Тэхен сбежал тоже. Потому что это и правда страшно, и легко рассуждать о помощи кому-то издалека, не столкнувшись с этим в реальности. Юль вновь усмехается, покачивая головой, как бы отрицая слова Тэхена. Создается ощущение, что Квон слишком погряз в собственном понимании ситуации и не хочет принимать реальность такой, какая она есть. Ким в нем это уже замечал, поэтому решает промолчать, не пытаясь с парнем спорить. Если так и заканчивались диалоги Чимина и Юля, то понять Тэхен может уже первого. Невозможно прийти к соглашению, когда один партнер не слышит другого, стоя лишь на своем мнении. Поэтому Чимин сменил стратегическое решение — он замолчал. Юль вроде бы и пытается понять, но не хочет. Просто не хочет и дело не в «не могу». Тэхена не назвать далеким человеком. Где-то он чрезмерно глуп и не замечает того, что суют ему под нос, а где-то мышление у него все же включается, ведь оценить происходящее со стороны гораздо легче, когда ты не подвержен чувствам. Но даже он может понять Чимина, несмотря на всю неоднозначность его действий. Эта блондинистая голова — лабиринт без выхода, но середина там имеется определенно. Тэхен может понять Юнги. Чонгука тоже может. Наверное, из-за этого не способен испытывать искренние негативные чувства к ним, как бы они ни поступали в отношении Тэхена, — просто потому, что он понимает. В отличие от Юля. Ким видит, как Квон, наконец, пьет воду из стакана, оставляя на дне всю запутанность своих чувств, и не знает, кого из них ему жаль больше. Хотя, в кои-то веке, ему стоило бы пожалеть себя.

***

Будильник на телефоне громко трезвонит под подушкой, вынуждая Чимина разодрать веки. Просыпаться на диване уже входит в его привычку. Мысли тут же смешиваются в коктейль, и Паку приходится сильно напрячься, чтобы осознать себя в пространстве, а, главное установить хронологию событий. Первое, что замечает парень, — он накрыт не пледом, а большим одеялом, в которое укутался, как бабочка в кокон. И он абсолютно не помнит, как закончился вечер, но понимает, что в его доме пусто. Взглядом натыкается на стеклянный столик с красками. Рюмки нет. Того, кто ее использовал, по всей видимости тоже. Чимин не может сказать, в какой момент уснул, но это произошло быстро. Он помнит лишь голос Чонгука, который о чем-то незначительном говорил, пока головой Пак уже клевал. И обрыв. Вот вечер, а вот утро. Пак сползает с дивана, невесть зачем осматривая дом на всякий случай. Но никого нет. Обе спальни пусты, на кухне тоже пусто, а вся еда убрана в холодильник. Эта пустота с Чимином резонирует. Чонгук лишь наваждение. Призрак. Вот он есть, и вот его нет. Никаких признаков живых организмов в доме. Пак слоняется из угла в угол, заставляя себя функционировать с чувством разрастающейся боли в груди, и он уже не может точно выяснить — физическая она или душевная. Все сливается в одно пятно, но… Вчера он чувствовал себя неплохо. Вечером, не утром. Возможно, лишь благодаря этому он передвигается, принимает душ, растирая кожу до покраснений. Звездочки на его лице окрашивают капли воды в светло-коричневый. Губы слегка жгутся от краски, и Чимин ведет по ним пальцами, оттягивая. Красится. Статичная рутина. Шея, глаза, губы. Мимикрия под нормальность. Духи с ароматом лаванды, чтобы задохнуться. Очиститься. Пак проходит на кухню, дабы с силой запихнуть в себя еду, выпить успокоительные. Тихо. Спокойно. После ухода Юля Чимин боялся одиночества. Но одиночества боишься до тех пор, пока ему сопротивляешься. А, может, он даже не успел в этом одиночестве побыть, потому что Чонгук… Пак сидит за столом, чуть хмурясь. В целом-то, все не так уж плохо. Он поел, помылся, хорошо поспал, ведь на работу ему к часу, о чем он написал Тэхену. Живой. Никого вокруг нет. Чимин не понимает, как себя именно чувствует. По всякому. Полноценно и неоднозначно одновременно. Чонгука нет. Они еще увидятся? Что должно послужить этому? Нет ничего, что бы их связывало. Что нужно для этого сделать? Написать? А что? Кто Чимин такой, чтобы что-то ему писать, и зачем? Но Пак хочет это сделать и не хочет. Все стало грязным, смытым. У Чимина чувство, будто он отживает свои последние дни. Август. Предвестник холода. Пака передергивает, когда в дверь внезапно раздается звонок. Он тут же напрягается, но достаточно быстро выходит с кухни, надеясь увидеть за дверью что-то лучшее. Каково его удивление, когда на пороге ему коротко машет Юль, отчего Чимин цепенеет, не в силах выдавить реакцию. Сгинь. Боже, сгинь. — Привет, — без улыбки здоровается с ним Квон. Спокойно, но по нему видно, с каким трудом ему это дается. Уже в который раз Чимин встречает за дверью тех, кого не ожидал увидеть. И каждый раз испытывает смешанные чувства. Но сейчас он четко понимает, какую эмоцию вызывает в нем человек за порогом, — негативную. Пак не хочет ему даже отвечать на приветствие. Он так и оставил вчерашнее поздравление без ответа, даже не просматривал. Чимин слишком быстро о нем забыл, потому что перед ним был тот, на кого все внимание он переключал поневоле. — Ты свободен сейчас? Я хотел бы поговорить, — сразу освещает цель своего визита. Поговорить? Реально? Спустя столько лет он решил с Чимином поговорить? И для этого пришлось разрушить все, что у них было? Звучит просто смешно. Пак смотрит на него без ответа. Они вроде бы и так наговорили друг другу достаточно. Чимину больше нечего добавить, а вот Юлю, походу, есть что. Но Пак не хочет его слушать. Это не даст ровным счетом ничего. — Впустишь? — поднимает брови Квон. Чимин отходит в сторону, пропуская парня внутрь со словами: — Мне скоро на работу. — Хорошо. Да ничего хорошего. Негатив моментально заражает кровь, пуская хворь по телу. Это отнюдь не та злость, которую Чимин испытывает к Чонгуку. Нет, это злость, граничащая с отвращением. Пак руинит все то настроение, с которым проснулся утром, и всему виной один человек, который с какого-то хера решил, что ему надо без предупреждения завалиться к Чимину, потому что, видите ли, надо все обсудить. Чимин мог бы закрыть перед ним дверь сразу же, но знает, чем это чревато, — Юль будет стучаться, дожидаться, войдет сам, ведь знает код, писать, звонить, — сделает все, что потребуется, и Пака доведет это еще сильнее, поэтому он набирает побольше воздуха в зудящие легкие. Морально настраивается на диалог. Ему придется открыть рот и общаться. Объяснять то, что он объяснять совершенно не хочет. Они проходят на кухню — излюбленное место переговоров. Все равно что зал суда. — Как ты себя чувствуешь? — издалека начинает Юль, и от заботы, которую он проявляет, Чимина тошнит. Он садится за стол напротив парня, бросая: — Ты об этом хочешь поговорить? — Не без этого, — разводит руки, осматривая парня. Поразительно, как все тепло, выстраиваемое людьми годами, рушится в один миг. Нет ничего, что бы Чимин испытывал хорошего в отношении Юля. Ни одни воспоминания не перекроют этого чувства. — Ты начал пить таблетки? Господи, закрой свой рот. Чимин стальным взглядом впивается в Квона, давяще припечатав: — Юль. Хватит, — просит настолько терпеливо, насколько терпения еще осталось. Паку приходится его соскребать с пола. — У тебя ко мне вопросы, значит, задавай их сразу. Мне не нужны предисловия. Квон устало усмехается, хмыкая. — Ты, блять, рушишь все, что я пытаюсь построить… — Построить? — брови удивленно взлетают вверх. Чимин не верит в услышанное. — Нам нечего уже строить. — А, то есть так ты считаешь, — делает выводы Юль. Кажется, его настрой тоже утихает. Спокойствием уже не пахнет. — Что все кончено? Чего? — У тебя другое мнение на этот счет? — Ты моего мнения даже не спросил, — быстро прерывает его Квон, и Чимин так же быстро его слова отбивает: — А мне твое мнение было и не нужно. Или что? — клонит голову набок. — Ты хочешь продолжать жить со мной, измывать нас обоих, терпеть, делать вид, словно все в порядке, как мы и делали? Тебе это нравится? — Пак не позволяет Юлю ответить, тут же сравнивая его мнение с прахом: — Мне — нет. Без разницы, хочешь ли ты этого, потому что я не хочу. Хорошее начало диалога. Давление уже поднимается у них обоих. Сердце давит, начинает биться бешено, болью разрезает грудь, потому что Чимин не справляется со своими эмоциями. Они, глубоко запертые внутри, вырываются наружу с каждым днем все больше, превращая Пака в бешеную фурию, готовую сжигать все вокруг себя при малейшей искре. Все равно что чиркнуть спичкой в комнате, пропитанной угарным газом. Ничего не останется ни от нее, ни от Чимина. — Я… Был не прав в отношении тебя. Очень часто, и я хочу за это извиниться, — переборов себя, умудряется высрать из себя эти слова Юль, нервно постукивая пальцами по столу. — Прости меня, правда. — Хорошо, — сухо отвечает Чимин. — Хорошо, твои извинения приняты, но я тебя не прощаю. Взгляд Квона вновь находит чужой. — Ты взаправду? — Да. Твои извинения ничего не значат сейчас, — честно признается Пак. — Мне это нужно было, когда я писал тебе, что хочу, чтобы ты был рядом, потому что мне плохо, а ты ответил, что с друзьями. И когда я добивался твоего доверия к себе, и за все шесть лет его так и не получил, что бы ни делал, как бы ни вел себя. Мне нужно было это, когда ты уверял меня в том, что никогда не причинишь мне боль, а потом орал и называл меня чокнутой психичкой, — зрачки Чимина стекленеют. — За что именно ты извиняешься? — Юль молчит. Смотрит. Не с самыми осознающими и принимающими все на свете эмоциями, ведь не этого он ожидал. — Ты хочешь услышать от меня: «Да, я тебя прощаю, давай все вернем»? Я даже знаю, какие вопросы тебя сейчас волнуют. Изменял ли я тебе за все годы отношений? — Пак читает чужие мысли без усилий. — Нет, — жестко припечатывает. — Изменял ли я тебе с тем парнем с татуировками? Нет, Юль. Изменил ли я в ту ночь тебе с кем-то другим? Да. Спал ли я с ним? Нет. — Почему, — без вопросительной интонации роняет Юль, сощуриваясь. Он не найдет в Чимине ничего из того, что ищет. — Потому что мы не вместе уже давно. И ты знаешь это. — Потому что ты не любишь меня, — перефразировав пустым голосом, понимает Юль. — Да, потому что я тебя не люблю, — Пак позволяет длительной паузе взять верх. — Знаешь, для меня есть разница между моральной изменой и физической. Физическая не всегда о твоих чувствах к кому-то другому. Нет для меня ничего странного в поцелуях, сексе, близости, я тебе неоднократно об этом говорил очень давно, — возвращается Чимин к былым временам. Когда на кустарниках зацветали розы, а они сидели на лавочке в парке. — Физическая измена в моем понимании о том, как ты относишься к чувствам и желаниям своего партнера. Несмотря на мое понимание измены, я никогда не делал ничего, что тебе бы не понравилось, ведь заботился о твоих чувствах. В тот момент, когда я целовался с другим, речь уже шла отнюдь не о физической измене, а о моральной, потому что на твои чувства мне было плевать. Как и тебе на мои. Ты причинял мне много боли, и я тебе много раз об этом говорил, но ты меня не слышал. Ты лишь делал вид и повторял все снова, ведь для тебя это не имело веса. Для меня не имеет никакого веса секс, но для тебя имеет, и теперь больно тебе. — Ты сделал это, чтобы отомстить? — догадывается Юль, отключая голову, чтобы не видеть то, что он представил в своей голове. Не чувствовать этого. — Нет, — Чимин отвечает честно. — Я сделал это потому, что мне было все равно. Мне слишком сильно плевать, чтобы намеренно причинять тебе боль. Но тебя злит не это, Юль, а злит то, что я умею делать то, что не поддается твоему контролю. Я человек, а не ребенок, с которым ты возишься и которому указываешь на его глупость. Вот, что тебя вымораживает, — Пак утверждает без грамма сомнений. — Что я посмел сделать не так, как ты хочешь. Я не отрицаю твою заботу обо мне, — переводит тему Чимин, переходя на чувства Юля. — Я не выкинул ни одного твоего письма, я помню все твои подарки, как ты приносил мне мороженое или конфеты, как ластился ко мне и обнимал. Теперь мне все больше начинает казаться, что ты делал это, чтобы свою заботу выставить вперед, чтобы я ее оценил. Ты одержим своим отношением ко мне, своим контролем, своими чувствами, а не любишь меня. В голове мелькают слова Чонгука. Чимину они не близки, но кое-что он все же из них понимает. Если бы Юль его любил, все было бы просто. Если бы Юль любил, Чимин бы научился улыбаться искренне чаще, смог бы доверить Юлю все, зная, что его откровения никогда не будут использованы против него. Чимин бы научился любить так, как ему это позволено, и Юль бы его любовь принял такой, какая она есть. Когда любишь, поставить жизнь любимого превыше своей и впрямь легко, и уже неважно, стоит ли твоя жизнь у него тоже в приоритете. Да, может, Чимин любить бы так сильно никогда не научился и не научится. Он и не хочет, и не отрицает этого. Но в одном он уверен точно — Юль его никогда не любил тоже. Пак быстрее поверит в любовь Чонгука. В его любовь к Тэхену, к Юнги, в его нездоровое отношение к Чимину — все они осязаемы, они видны, они материальны во всех смыслах, они искренни, и эта искренность заражает Чимина. Но не Юлю. Юлю он не поверил шесть лет назад, не верит и сейчас, ведь Пак видел его любовь, но не чувствовал. Любовь же Чонгука к другим он не видел, но чувствовал. И в этом есть разница. То, что чувствуется, становится и видимым. Никогда — наоборот. Люди не умеют общаться и не умеют слушать. Услышав противоположное мнение, они стремятся доказать обратное, защититься, вместо того, чтобы стремиться понять. Люди не строят связь, они ее сжигают. Ты можешь любить человека, но это не значит, что он будет чувствовать себя любимым. Ты можешь не чувствовать любви, но это не значит, что человек тебя не любит. Люди могут не любить тебя так, как ты этого хочешь, но они могут научиться выражать любовь так, чтобы ты ее почувствовал. Юль с Чимином не сумели сделать ни того, ни другого. О чем еще может вестись речь? Квон не может смириться и понять, а Чимин уже и смирился, и понял. Ты никогда не найдешь в чайной лавке кофе, даже если обсыплешь продавца деньгами. Просто потому, что его там нет. — Мне нравится, что постоянно в твоих словах хуевый один я, — нарушает гробовое молчание Юль, занимая позицию защиты. — Будто я один виноват во всем, что между нами происходило. Никогда не думал, что дерьма натворил не я один? Чимин небогато, бесценно смеется. — Разница в том, что я этого не отрицаю, — с улыбкой проговаривает Пак, наполняя слова безнадежностью и внутренней злостью. Юль никогда не изменится. — Я не оправдываю свою измену — я поступил плохо. Я тяжелый человек и находиться со мной тяжело, и ты выбрал это сам, Юль. Ты знаешь, что все время в наших отношениях я делал все, чтобы мне стало легче, ведь тогда стало бы легче и тебе. Я делал все, что мог. Жаль, что ты до сих пор считаешь это недостаточным, — уголки губ нервно дергаются, и улыбка спадает с лица. — Тебе кажется, что ты понимаешь мое состояние, но это не так, и я никогда, ни разу в жизни тебя за это не винил, потому что понять меня невозможно, — меня можно только принять. Чимин не врет. Что бы Юль ни говорил, как бы ни успокаивал, Пак знал, что тот никогда не сможет его понять, хоть Квон и уверял его в обратном. Просто потому, что это невозможно. Попробуйте сказать, за что вы любите апельсиновый сок, человеку, который его ненавидит. Он, может, и постарается вас понять, но никогда не поймет, ведь для него этот сок вызывает тошноту, жжение на языке, горечь. Так же работает и с чувствами — вы можете талдычить о своем, человек будет пытаться к вам прислушаться, но понять вас до конца не сможет, и это абсолютно нормально. Важнейшим показателем любви к другому является способность расширить свое «Я», выносить себя за скобки. Это не означает, что нужно полностью забыть о своих потребностях, превознести другого и жить его нуждами. Менять себя придется, но в первую очередь потому, что любая совместность изменяет тех, кто в ней участвует. Любовь меняет обоих — того, кто понимает, и того, кто нуждается в понимании. Принять другого человека — значит, принять с уважением его индивидуальность и найти в этой индивидуальности место себе. Любопытный, принимающий взгляд, наполненный интересом, расширяет горизонт мышления и чувств, а осуждающий, категоричный, непримиримый его лишь сужает. Люди оттого и не ладят друг с другом — они лишь не умеют «выносить себя за скобки». Чимин сумел это сделать. Юль — нет. На этом разговор заканчивается. Больше причин разрухи между ними нет. Нет любви, нет и понимания. И речь не в психических расстройствах Пака, ведь с этим можно было бы жить при должном старании, терпении и любви. А в том, что Чимин и Юль, — разные люди. — Мы друг друга никогда не понимали, — хоть одно верное заключение делает Квон, глядя сквозь Пака. Чимин молчит, ведь его озвученные мысли могут привести к новому конфликту. Потому что Юля он как раз таки понимал и понимает. Это ему был чужд Пак. — Да, — вместо этого кивает Чимин, солгав. — Я постоянно думал, изменилось ли бы что-то, если бы не твоя болезнь, — задумчиво произносит Юль без эмоций. — Смогли бы мы жить хорошо. — Но она есть. И нет смысла думать об этих «если», — у Пака дежавю. Он озвучивает ровно то, что было уже сказано другому человеку. — Я знаю, какое у тебя отношение к моей болезни, и поэтому не хочу больше иметь с тобой что-то общее. Не хочу ни контроля, ни оскорблений, ни ссор, ни вытягиваний меня на улицу. Ничего не хочу от тебя, Юль, — усталость наваливается горой. Голос Чимина мертвеет. — Я уйду на работу, а ты соберешь все необходимые тебе вещи, и мы больше не будем мучить друг друга, — Пак первым поднимается, задвигая за собой стул. — Я искренне желаю тебе удачи с танцами, и уверен, что ты найдешь человека, который будет тебя любить гораздо сильнее. Прости за то, что ты потратил эти годы на меня, — Чимин кое-как выдавливает из себя улыбку и выходит с кухни, оставляя парня одного со своей болью. Пак больше не может ее принять. Ему бы от своей не унести себя в могилу.

***

Ярость. Блядская ярость. Иногда Чонгуку кажется, что в ее порыве он способен расчленить и сожрать по кускам человека — первого попавшегося на глаза. Он стоит, не моргая, в душном кабинете Сестры, докладывая обо всех результатах, будто перед ним висит в воздухе распечатанный текст с бумажками. Отчеканивает зазубренные наизусть слова, которые за годы не меняются, кроме возникающих проблем, и желает тупо вздернуться. Ему хочется сказать: «Давай-ка я заскочу к тебе потом. В залог оставлю, скажем, паспорт». Чонгук может и руку. Ногу. Сердце — ты все равно вытрясла из него все последнее, что осталось, выжгла раскаленным железом на нем клеймо, вырвала кожу в виде четырехконечной звезды. Чону оно не сдалось. От сердца проку никакого — одни лишь нескончаемые проблемы и переживания, разрывающие в клочья его нервы, — Чонгук был бы рад больше никогда ничего не чувствовать. Ни к кому. Но он чувствует все еще — вот проблема. Сестра, вырви мне сердце. Оно тебе не сдалось, но, знаешь, мне тоже. Он стоит и продолжает пиздеть. Она слушает внимательно, глядит пристально, оценивающе, но любая заинтересованность ее взгляда наполнена холодностью. Она вытягивает плавное: — Хорошо, — и касается волос Чонгука, затягиваясь сигаретой в никогда не дрожащих руках. Проводит пальцами между ними, обдавая парня холодом. Он не дергается ни на секунду, глядя в глаза женщине, которая играется с прядью его темных волос, сбрасывая парочку на его лицо, и те прикрывают часть глаз. Не моргает. Как бы сказал Юнги «собачонка на привязи». Трахать он, в целом, и по-собачьи умеет — опыта хоть лопатой греби, только прикажите, и Чонгук извернется глистом в припадке, потому что слово «нет» в его арсенале перечеркнуто. Женщина приближается к нему, с затяжкой целуя в губы, — без спеха, но с напором, и Чон позволяет себе нахмуриться, отвечая. Веки не прикрывает. Кончики пальцев дергаются при мысли схватить ее за волосы. Он сразу же забудет все, чему его учили мать с отцом, и не посмотрит на то, что она женщина, — он ее, суку, по ее же стене размажет. Убьет. Чонгук ее просто убьет. Ему будет насрать на все последствия. Но первым делом он закопает Гу вместе со всеми его дружками. Человечность? Человечность в отношении бесчеловечных людей не применима. Чон терпит жжение чужих сигарет на губах. Он выдрессирован ею с пятнадцати лет. Всеми методами. На Чонгука так посмотреть — не скажешь, что он способен не то что нежность проявлять, а вообще как-то прогибаться под других людей. Но он мог всегда. Что под мать, что под группировку, что под Сестру, что под Главного. В подростковом возрасте он пытался выебываться. А потом тебя избивают, заставляют жрать сигареты, расчленять собак, вырывают кожу с мясом на груди, привязывают на цепь и стабильно по восемь часов в день учат драться и обращаться с оружием. Не захочешь сойти с ума — подстроишься. Если бы не появление Юнги, Чонгук не знает, во что бы превратился, — этот придурок — единственное, что приводило сознание Чона в порядок. Поэтому, да, захочешь жить — и гордость поубавится. Будешь и убивать кого скажут, и делать, что скажут, и ебать кого скажут. Мерзость. Блядская мерзость. В дверь кабинета раздается стук, и Чонгук думает «слава Богу». Женщина отстраняется от Чона, вновь затянувшись сигаретой, и протягивает: — Явился. Входи, — громко отчеканивает. Дверь открывается, и Чону не нужно даже поворачивать голову, чтобы понять, кто рядом с ним становится. Ублюдок Гу. Сестра отходит к своему столу, туша сигарету в пепельнице, и говорит: — Я слушаю. — Мы прочистили северный и южный округа, но ничего подозрительного не нашли. В той части никакой активности. Единственное, что попадает под наибольшие подозрения, это восточная часть — район рынка самый большой и с высокой проходимостью. Легче всего затеряться в нем и в приближенных к нему жилых районах… — Я и без тебя в курсе, — перебивает его женщина, останавливаясь перед двумя парнями. — По существу. — Допрос парня из группы передачи наркотиков ничего не дал, но он сдал того, кто вызывает подозрения у него. Мы следим за обоими. — И? — она поднимает брови. — Пока активно не действуем, чтобы не спугнуть. — «Не действуем»? — переспрашивает Сестра с угрозой, будто Гу чего-то недопонял. — В первостепенном порядке докладываем Чонгуку и не вмешиваемся в дальнейший процесс, — исправляется Гу, и Чон едва сдерживает окрашенную злостью ухмылку. Он уже успел заметить, как этот уебок решил «не вмешиваться» в процесс, но оба знают, что Сестра о попытках вмешательства в допрос не знает. — Меня не волнуют ваши личные отношения, но если они затронут ход дела, — она делает многозначительную паузу, не продолжая. — Я дала тебе свободу воли, оправдывай ее, — обращается к Гу. — Если вы не разберетесь, в чем дело, я не посмотрю на ваши места в группе — пристрелю обоих, вы меня ясно услышали? — Да, — синхронно отвечают Чонгук с Гу, не меняясь в лицах. — Отчеты о каждом действии я жду завтра вечером, — приказывает женщина, давая парням фору. О, Чон знает, что будет, если ей не понравится прочитанное, — первым делом она оторвется на нем. Все бумаги она скомкает и заставит его их жрать и глотать. Блюсти правила и не блевать. В дверь раздается очередной стук. Сестра переводит взгляд на дверь, а затем на двух парней, ожидая объяснений, потому что больше никого не приглашала. Чонгук сталкивается с ней взглядами, объясняя: — Это Юнги. Я просил его отдать на проверку наши наркотики, которые нашел у мертвого заказчика. Он с отчетом. — Причина? — Чтобы удостовериться, что она наша, а не чья-то еще. Сестра секунду-другую молчит, видимо, находя в словах Чонгука здравый смысл, а Чон между тем видит краем глаза, как взгляд Гу соскальзывает на него. Что? Занервничал? Хотя навряд ли он знает, что это такое. — Входи, — громко говорит женщина. В кабинет проходит Юнги, натягивая на себя маску и вставая рядом с Чонгуком. Дружный, блять, строй. В этом помещении не пискнет ни одно живое существо, включая такое как Гу. Даже тому приходится прикрывать свой ебальник. Неважно, каким он отбитым был при вступлении в организацию, — таких безбашенных изводят в первую очередь, чтобы место свое знали. — Наркотики мы проверили, они наши, но кое-что нечисто, — короткое предисловие, после которого напрягается не только женщина, но и сам Чонгук, который о результатах сам не знает. И то, что все они слышат, приводит Сестру в бешенство, а Чона — в ярость. — Мы пока подозреваем, что в них добавлена клерич. Женщина выпиливает на лице Юнги порезы одним лишь взглядом, исказившись. — «Подозреваем»? — Да, пока только подозреваем. Как только станет известно точно, мы доложим сразу же. Чонгук следит за изменением эмоций на лице Сестры, мрачнея вслед за ней. Раствор клеричи может привести к отравлению или смерти. Чон имел дело с одной отбитой женщиной, что добавляла маленькие дозы раствора в еду. Он постепенно накапливается в организме и убивает человека не сразу. Обычно диагностируют остановку сердца на фоне длительного ухудшения состояния здоровья пациента. Раствор клеричи. Юнги сейчас осознает, с каким ебанутым заявлением посмел сейчас сюда войти? — Чтобы завтра все было известно, — приказывает Сестра, и Чонгук чувствует, как следующие ее слова перерастут в дикий ор. — Кто поставлял наркотики, кто передавал, кто был ответственен за мертвого, как он умер, — чтобы, блять, все это было у меня уже завтра. Найти ублюдка. Вы меня услышали? — обводит каждого взглядом. — Да, — синхронное. — Вы меня услышали?! — разъяренный крик выходит за пределы помещения, и ответ парней повторяется. Сестра в ярости. Ее взгляд оценивает каждого, но задерживается на Юнги, и Чонгук прикусывает язык, тут же понимая, к чему это было. Сука. Какое же, нахуй… Блядство. — Свободны, — тут же врезается глазами в Чона. — Задержишься, — еще бы. Юнги и Гу разворачиваются, выходя за дверь, а Чонгук остается ждать ее следующих слов. Он заводит руки за спину, сцепляя их и впиваясь ногтями в ладони, чтобы выдержать все то, что будет выслушивать следом. — Как часто находишься с Юнги? — она не медлит, открыто раскладывая все свои подозрения на блюде. — Практически всегда, исключая моменты, когда мы на заданиях, — Чонгук следит за ее передвижениями. Женщина зажигает новую сигарету, опираясь копчиком на стол. Она подозревает Мина, потому что он имеет дело с наркотиками. — Перерыть всю его группу, достать каждого, проследить, и чтобы он даже не заподозрил этого. Чего, блять? Чонгук пытается контролировать эмоции внутри себя, обрабатывая услышанное, пропуская через встроенный фильтр в башке, вот только что-то не выходит. Чон, помедлив, уточняет на свой же риск: — Я должен приставить слежку за каждым, кто имеет дело с наркотиками? — Возьми людей Гу. Это мой непосредственный приказ. Добери тех, кто тебя уважает сильнее всего в группе, — она всматривается в глаза Чонгука, вылавливая его чувства в отношении ее слов. — Мне плевать, но ты должен сделать все, чтобы остаться незамеченным. Чон позволяет себе нахмуриться. Скоро он сломает себе костяшки. — Это может привлечь еще больше внимания. Много кто торгует на рынке, а там легавые. — Повернется шанс, то изучите, как часто они там появляются. Поймем, есть ли у них четкое расписание или они действуют более спонтанно. Достань расписание всех передачек наркотиков. Если Сестра в дальнейшем запросит досье еще и на каждого из клиентов, это вызовет подозрения у подгруппы, отвечающей за наркотики и они станут осторожнее. Поэтому ясно, что она хочет, чтобы расписание Чонгук раздобыл самостоятельно. Оно есть у каждого, кто их передает, а значит, ему придется его стащить у Юнги. Сестра имеет при себе список клиентов, но расписания передачи нет. Она может его лишь потребовать, но если это сделает она, то подозрения лишь укрепятся. Станет ясно, на кого она нацелилась. Шансы найти предателей упадут чуть ли не в ноль. Чон приходит в бешенство от ее нового приказа. Не только потому, что он выводит свет прожекторов на Юнги, заводя его в этот опасный круг, но и потому, что Чонгука ставят перед выбором. Приказ или Юнги. Юнги или приказ. Быть или не быть. Говорить Юнги или не говорить. Сказать или не сказать. Блять. Господи, нахуй. — Ты понял все, что я сейчас сказала? — Да, — выскреживает сквозь зубы Чонгук. — Ты обязан управиться с этим, чтобы у Главного были ответы на все его вопросы. Критически важная информация должна быть на руках. Главный отвечает за бордель. Он также контролирует поставки и наркотики за пределами города, потому и появляется изредка. Если Сестра это говорит, значит, мужчина еще не в курсе происходящего, и это лишь вопрос времени. Они должны успеть разобраться со всем, потому что, попади эта информация в руки Главного, больше будет не до скрытности. Он сожжет здесь все в огне, достанет каждого, отрубит головы, разнесет каждого человека. Убьет Чонгука нахер, а вместе с ним и Юнги, и Гу, и всех, кто с ними тесно связан. Достанется не только им — достанется и Сестре. — Почему мы не рассматриваем вмешательство сторонних групп? — решает спросить Чонгук, ведь они имеют место быть. Столкновения подпольных организаций не редкость, хоть и их масштаб не сравнится с их делами. «Запад» полон незаконщины. Он ею кишит. — Рассматриваем. Это я уже поручила другой группе. Сосредоточься на том, что творится, блять, у нас, — повышает голос женщина, давая Чонгуку понять, что разговор на этом закончен. — Будет сделано, — сухо выдает Чон. — Иди, — она отмахивается, отворачивается, чтобы сесть за стол, и Чонгук ни на секунду не задерживается в кабинете, вылетая из него с самым отвратительнейшим настроением из всех возможных. Границы его бешенства стираются с осознанием всего происходящего. Найти, достать, украсть, выследить, допытать, убить, достать, уничтожить, сделать, допытать, уничтожить, уничтожить, уничтожить, уничтожить, уничтожитьуничтожитьуничтожить… В коридоре, опираясь о стену, стоит Гу, Чонсоб и Юнги, столкнувшиеся в зрительной борьбе. Первый презрительно весел. Чонсоб ужасающе молчалив. Гребаные ублюдки. Они в этом замешаны. Неважно, сука, как и каким методом, но Чонгук приволочет эти головы на порог сразу к Главному, чтобы их глотки вспороли у него на глазах. Чон с радостью уберет каждое тело. С садистским наслаждением. — Как распределим обязанности? — улыбается Гу, вальяжно сложив руки на груди. Чонгук глазами упаковывает его тело в пакеты для мусора, молча глядя в эти бесоебские психопатические зрачки. Переглядывается с Юнги. Они читают подозрения друг друга без слов. Они не доверяют Гу. Ни одному его сраному телодвижению, ни одному слову. Да, сомнения на счет него были невысокими, но после выяснения о добавлении клеричи в наркоту, Чонгук уже абсолютно не так уверен. Достанет из-под земли. Даже если копать до ядра придется. — Как было, — скулы Чона сводит от злости. Он скоро проделает в своих щеках дыры. — Подробности обсудим позже, — он не намерен ничего выяснять сейчас. — Уходим, — обращается уже к Юнги, и тот шагает вслед за Чонгуком, который быстро идет по коридору в сторону лестницы, минуя охрану. — Сестра подозревает нас? — напрямую спрашивает Мин. Конечно, он не дурак. Сразу все понял. И по настроению Чонгука, и по взгляду этой женщины. Слишком уж он спокоен для человека, который знает, что с ним произойдет, если шкала этих подозрений возрастет. Не срываться. Не орать. Не срываться. Не орать. Терпеть. — Она подозревает каждого второго, но сильнее тех, кто к ней приближен, — безрадостно припечатывает Чонгук, ненавидя всю сложившуюся ситуацию от начала до конца. — Включая тебя? — Не исключено, — Чон пролетает лестницу, перепрыгивает через ступени, оставляя Юнги позади, и тому приходится догонять парня, чтобы озвучить факт: — Ты в ярости. Юнги даже не представляет, в какой. Он не имеет ни малейшего представления, какая это степень ярости. Чонгук ничего не отвечает, холодно отдавая приказ: — Перерой каждую поставку. Мне, нахуй, насрать, как вы будете это делать, — тон скачет от низкого к высокому. — Если мы обнаружим еще хоть что-то в наркоте, я подорву каждого, кто с ней связан. Ты меня понял? — руки чешутся от агрессии, копошатся в них черви, откладывают личинки. До трясучки. Чон теряет над собой всякий контроль. — Предельно. Чонгук влетает на первый этаж, тут же находит двух веселящихся в чьей-то незнакомой компании братьев, приказывая им жестким, не терпящим возражений, тоном: — Приведите мне Муну, соберите ребят, и чтобы через минуту каждая живая душа уже находилась на улице, — проходит дальше, пока парни сплоченно разделяются, тут же отправляясь на поиски всех людей, уже доставая телефоны, чтобы набрать тем, кто сегодня в здании отсутствует. Поразительная подчиненность, идеально выточенная и уважительная. Они даже не ставят под сомнения приказ Чонгука. Юнги знает, что у Чона крайне хорошая репутация. На грани страха и желания работать с ним. Слишком хорошая. Мин осматривает присутствующих в здании людей, что сидят за столами, переговариваясь, курят, травят байки, выпивают и косятся на проносящегося ураганом Чонгука, о чем-то перешептываясь между собой. Он останавливается посреди заброшки, глядя в спину другу, который по пути к улице еще говорит что-то кому-то из ребят, и замечает, как сзади к нему бесшумно подкрадывается Гу. — Задорно, да? У-у, он в бешенстве, — смеется парень. — Убьет первого, кто в его сторону спизданет че-то не то. — Смешно тебе? — холодно отвечает Юнги, оценивая обстановку вокруг. — Веселенько все получается, да, — усмехается, продолжая наседать на и без того раздраженного парня. — Есть у него лидерская искорка, согласен? Только сдержанности не достает. А так был бы копией Сестры. — Не удалось доебаться до Чонгука, ты мне решил мозги перемолоть? — поворачивает голову в сторону Гу, не давая этому больному реакции. Юнги этого и опасается, он этого и боится. Он этого страшится больше всего — Чонгука или того, на что в самом деле он способен. Действует ли он просто из понимания того, какие последствия его ждут, если он не справится? Или же его толкает на ярость само понимание, что какая-то крыса посмела вытворять такое за их спинами? И Юнги никогда не спросит напрямую, потому что Чонгук подавно ответ на это не знает, ведь сам наверняка не замечает, что с ним происходит. Годами обитав в этом, заработав высокий статус среди всех остальных, у него есть зона ответственности, врожденный контроль над происходящим, и постепенно Юнги все тяжелее видеть в нем простого парня, который рисует на двери своей комнаты красками, пьет и просто хочет, чтобы от него все отъебались. Он заработал авторитет кровью и трудом, но все имеет свои последствия. Груза на нем с каждым годом не меньше, а больше, и назад дороги нет, ведь если Чонгук перестанет справляться со своими обязанностями, он рискует быть просто-напросто убитым и замурованным. Ни Сестра, ни Главный не жалеют никого. Вряд ли они, конечно, избавятся от такого полезного человека, но даже если Чона и «понизят», то жизнь в группировке станет невыносимой, потому что, заработав и потеряв авторитет, ты теряешь все. Нельзя сдавать позиции — тебя сожрут с костями. Юнги поэтому никогда не рыпался. Изначально заинтересованности в нем у вышестоящих никакой не было, потому что и лепить из Мина было нечего, в отличие от Чонгука, которого они буквально построили так, как им захотелось. Хороший мальчишка, исполнительный, умелый, с характером. Потенциал-то большой. Лучше бы его не было. Мин отдал бы многое за то, чтобы Чон просто передавал вместе с ним наркоту и ни во что не вмешивался, но это не то, на что они оба могли повлиять. Путь Чонгука был предначертан с пятнадцати лет, когда Сестра с Главным сакцентировали на нем внимание чуть больше, чем на других. Гу закидывает руку на плечи подошедшего Чонсоба. Юнги незаметно кривит губы. Машина для убийств. Казалось, ничего в нем нет, кроме желания убивать. Гу крайне мерзок, а вот Чонсоб… Когда он в последний раз вообще подавал голос? Гав. Крайне мутный персонаж. Номер один — всегда будет стоять рядом с Гу сторожевым псом, бдить за происходящим. Он хорошо сложен — высокий, подкаченный, бесчувственный. Ни разу Юнги не видел на его лице улыбку и, уж тем более, не слышал смех, как гогочущий рокот Евы, Гу или Интака. В глазах ни проблеска. Его Мин опасается даже сильнее, чем Гу, потому что от последнего он хотя бы знает, чего ждать, а вот голова этого робота — ржавый шредер, на который взглянуть боязно. Ева неконтролируемый агрессор с перепадами настроения, — стоит в какой-то компании неподалеку, смеется, но глаза его периодически стреляют в Юнги. Он машет ему приветливо ладонью. Конченные. — Хороший тебе дружок достался, — смеется Гу, похлопав Юнги по спине. — Следи за ним получше, — и он уходит вместе с Чонсобом. Веки Юнги нервно дергаются. Отморозки.

***

— Я просил Вас не добавлять в напиток сахар, почему он сладкий? — Потому что в его составе малиновое пюре с сиропом, это было озвучено, когда Вы сказали не добавлять сахар, — терпеливо повторяет Чимин, никак внешне не реагируя на всплеск чужих эмоций. Тэхен стоит рядом за барной стойкой, произнося: — Мы приносим Вам свои извине… — На кой черт мне Ваши извинения?! — рыкает мужчина, и Ким вздрагивает, но страха не показывает, хоть резкие звуки его напрягают. Он косится на Пака, что с равнодушием глядит на посетителя в ответ, абсолютно непробиваемо и закрыто. Для него чужие крики — пустой звук. Но злость. Злость Чимин чувствует. На все, что вокруг него. Он бы этот напиток мужику в рожу плеснул. Почему все с самого утра доводит его до трясучки? Юль, посетители, обстановка, Цельсий. Даже цветы бесят. — Переделайте. — Даже если мы переделаем напиток, он не станет менее сладким за счет заготовки. Мы ее никак не изменим. В состав идет замороженный сироп с ягодами… — Так используйте другие ягоды, какого хрена?! — этот придурок — последний на сегодня посетитель. Никого больше в зале нет. Чимин моргает, проглатывает иглы в глотке, как можно спокойнее выдав: — Мы уже закрыты, приходите к нам в следующий раз. Всего Вам доброго. — Ничего доброго, — выплевывает мужчина, и толкает стаканчик с авторским кофе, отчего тот падает на стойку, разливаясь. Пак не реагирует. Он дожидается, когда мужик покинет заведение, и затем говорит Тэхену: — Иди смени вывеску и закрой кафе на ключ. Ким кривовато усмехается, с сарказмом бросив: — Клиент всегда прав. — Пока не доказано обратное. Тэхен смеется немного неестественно, закрывая кафе. У него смешанные чувства от работы. Все вроде бы шло хорошо, но у Кима копились и копятся вопросы к Чимину, которые он боится задать. Тот себя чувствует явно не очень. Он ни слова не сказал про расставание с Юлем. В целом, Пак отстранен ото всего сильнее обычного, но, думая о его апатичности, Тэхен вспоминает момент, когда Чимин швырнул со всей дури тряпку в стену, когда у него разлился случайно напиток. Собственная нерасторопность приводит в бешенство. Ким молча убирается в кафе вместе с Чимином, с тревожностью передвигаясь по помещению. Присаживается в какой-то момент рядом с Цельсием, что разлегся посреди только что вымытого зала и мурлычет. — Поднимай свою задницу, скоро мы пойдем домой, — поглаживает белого пушистого кота по животу, на что тот издает писк. Тэхен даже не знает, в какой момент его жизнь свернула на дорожку разговоров с котом, но тропинка многообещающая. Еще месяц-другой — и этот комок начнет ему отвечать. Еще годика через два станет брать деньги за консультации, откроет частную практику и даже обзаведется кабинетом с кушеткой. Тэхен будет приходить к нему и молчать о Юнги с Чимином. Дни тянутся и тянутся, а Ким их волочет, как полудохлую зверушку на поводке. Полудохлая зверушка — это он. Беспокойство не устраняет завтрашние проблемы, но забирает сегодняшний покой. — Чимин, — в какой-то момент Ким решается позвать друга и спросить: — Как себя вообще чувствуешь? Пак выходит в зал, держа в руках легкую серую кофту, которую накидывает на себя, не застегивая. — Терпимо, — коротко отвечает. — Ты хочешь задержаться? Почему не собираешься? — спрашивает, как Тэхену кажется, без интереса. Ким поджимает губы, нарочито приятным голосом сказав: — Нет, я уже скоро пойду. До завтра. — Как скажешь, — кивает Пак и покидает стены заведения. На улице мелко накрапывает дождь, из-за чего Чимин морщится. Мерзость. Отвратительная погода. Не ливень, но и не пасмурность. Моросит холодно и скользко, касается кожи укусами. Боже. Какой еще фактор выведет Пака с концами? Бесит все. Все до единого. Работа, люди, Тэхен, животные, Чонгук, которого вообще нет, даже сам Чимин себя бесит своими промахами. От равнодушия до злости. От злости до срыва. От срыва до равнодушия. Где-то, наконец, появится середина? Она существует? Пак уже забыл о таком понятии. Пака бесят даже собственные духи с лавандой. Парень останавливается на светофоре с несколькими людьми. Телефон молчит — никаких нежелательных звонков, но и желательных тоже нет. Тихо. И Чимина это раздражает тоже. А что дальше? Куда дальше двигаться? Что-то вокруг него не так. Пак понятия не имеет, откуда в нем разрастается это ощущение. Сигнал светофора горит зеленым, но он остается стоять на месте, всматриваясь в спины переходящих дорогу людей, и лишь самым последним идет дальше. Что-то не так. Пак осматривается, окидывает глазами редких людей, шагающих по узкой центральной улице, и ничего примечательного не замечает. Люди как люди. Город как город. Все та же дорога, курящие у бара мужики, тени деревьев и местами перегоревшие фонари, которые починят через пару суток. Зудят лопатки, словно от чужого взора. Чимин замечает вывеску круглосуточного магазина и сворачивает к нему, открывая дверь со звенящим колокольчиком. Бестолковое действие, ничем не подкрепленное. Но Пак медленно проходит внутрь, прогуливается вдоль прилавков, осматривая ассортимент, при виде которого желудок сворачивается в трубочку. Он перекусил сегодня, но ни сладкое, ни острое в него не лезет. Парень с удовольствием погрыз бы огурцы да помидоры. Чимин проходит мимо старушки, что смотрит на банку с консервированными персиками на верхней полке, и спрашивает: — Вам эта банка нужна? Старушка оборачивается на него, промямлив: — Ой, да, я… Пак берет ее, снимая и протягивая женщине. Та берет консервы хлипкими сухими руками, а Чимин молча отворачивается, идя дальше, не желая слушать от нее комментариев. Ему по-прежнему тревожно. Он заворачивает в отдел с молочкой, взглядом утыкаясь в какого-то парня в маске, что разглядывает срок годности на упаковке с мороженым. Кажется, он один из тех, кто был на переходе, но Пак может ошибаться. Он никого не запоминал. Мыслит, исходя из ощущений. А ощущения у него так себе. И им Чимин не доверяет. Он проходит мимо парня, который даже не смотрит на него, идя на выход из магазина. Пак не имеет права доверять каким-то своим чувствам — они неразличимы. Все в нем смешано. Он пытается их рассортировать, как мусор по контейнерам, но потом приезжает грузовик и закидывает их в один кузов, обнуляя все старания. Что-то не так по жизни, но сейчас — особенно. Это просто тревожность. Случается. Просто грудь болит — она тоже частенько выебывается на Чимина, надеясь перекрыть тому дыхание. И руки трясутся — не новость. И голова пульсирует — это перепады давления. Пак с внутренним ужасом выходит из магазина, слыша, как колотится сердце у него меж ребер. Кажется, он сходит с ума окончательно, раз ему начинает казаться, словно кто-то за ним следит. Через несколько метров Чимин слышит, как звоночек в продуктовом приглушенно звенит. Значит, либо туда кто-то вошел, либо вышел. Это нормально. Люди вообще-то ходят за едой. Паку просто нужно отдохнуть, ему и не такое мерещилось. Чимин оборачивается на секунду, замечая идущего позади него парня в маске, что смотрел срок годности. Пальцы дергаются, когда Пак засовывает руки в карманы, нащупывая телефон. В голове только одно имя. Поводы. У Чимина их было ноль, но есть сейчас один, материализовался, или же Пак его самостоятельно выдумал. Чимина трясет, когда он находит в контактах этого придурка, долго не решаясь нажать на звонок, но в итоге совершает его, прислоняя телефон к уху. Пиздец. Чимин собирается с мыслями, как собираются прыгнуть из окна. Гудок третий. Ответа нет. Пак не позвонит второй раз, ни за что. Он грызет губу, со страхом шагая дальше, не позволяя себе обернуться еще раз. Ему хочется быть всего лишь параноиком. «Что?» Прелестное приветствие. Грубое. Чимин молчит. Чужой тон не должен, но пропускает его тело через бетоносмеситель. На кой черт Пак позвонил вообще. Этого не стоило делать. Разумеется, нет. Это была хуевая идея. Это целое скопление хуевых идей, сплюснутых в одну галактику, и Чимину надо держать это в уме, открывая рот. «Что тебе надо?» Чонгук звучит зло и раздраженно донельзя. Будь у него хороший настрой, он бы явно сказал что-то тупое по типу «ты че, соскучился?». Пак даже знает, как это должно было звучать. Игриво, насмешливо, кокетливо. Но звучит это иначе — так, будто этой фразой Чонгуку обвязали шею и протащили по улицам на буксире. Рыхло и сыро, как фарш. — Может быть, у меня паранойя, но… — Чимин облизывает губы, бесясь от собственной же паузы в словах, которую Чон, несмотря на явное раздражение по каким-то причинам, не прерывает. — У меня чувство, словно за мной следят, — Пак выдает это тихо, с боязливостью. Потому что чувство есть, а осознания нет. Может, ему всего лишь кажется. «Чувство? — Чонгук переспрашивает, повысив чуть придушенный голос. — Или, блять, следят?» — Я не знаю, — честно отвечает Чимин. — Не горю желанием оборачиваться и проверять теорию, — потому что если его теория подтвердится, это лишь вызовет лишние подозрения у того, кто за ним следует. Чон молчит в трубку, Пак впитывает его шумное дыхание, вызванное физической усталостью, наверное, и затем Чонгук шуршит одеждой, бросая: «Не иди домой. Посмотри ближайший же отель и будь там. Зайдешь в номер — не включай свет…» Чимин хмурится в недоумении: — Что? Почему?.. Чон тут же повышает голос, рыком заглушая все посторонние звуки на фоне: «Просто делай, как я сказал! Ни при каких обстоятельствах не включай свет в номере, просто используй фонарь на телефоне или включи свет в ванне и оставь щелку, но не врубай свет. Скинь мне адрес, я приеду как смогу. Держи телефон при себе и бери трубку каждый гребаный раз, как я звоню. И не подходи к окнам. Не зашторивай их, а просто избегай». Теперь Чимин теряется с концами. Да, кое-как его мозг может установить логику в словах Чонгука, но он не рассчитывал, что ему придется действовать настолько кардинально. — Ладно, — отвечает Пак, и Чон тут же сбрасывает трубку. Чимин замедляет шаг, находит в картах на телефоне ближайший нормальный отель, который по картинкам с большим количеством номеров, и не позволяет себе остановиться посреди улицы, идя дальше. Не включать свет? Чтоб преследующий не понял, в каком номере Пак остановился? Имеет смысл. От голоса Чонгука становится и спокойней, и тревожней, и агрессивней. Все вместе. Чимин наверняка себя просто накрутил, поддался паранойе, нашел тупорылый повод позвонить, но как-то легче не становится. Пак следует маршруту в навигаторе, роботическими движениями, автоматом. Приходит, оплачивает номер на четвертом этаже, поднимается по пустому бежево-красному коридору, заходит в номер, прикрывая дверь до щелчка, и стоит столбом. Не двигается ближайшие минут десять, не зажигает даже фонарик, не проходит в ванную, никуда. Парализован морально и физически. Тревожность расчесывает ему кожу. Так выражается страх? Да, вероятно, Чимин на него способен, потому что неизвестность его напрягает. Он не испытывает его, когда знает, чего ожидать и чего именно бояться, но неизвестность… О, она умертвляет в нем все до единого. Чимин сползает по стене, у двери в ванную, и сидит так без движений, прислушиваясь к посторонним звукам. На двадцатой минуте он перестает отличать свое дыхание от приглушенных разговоров соседнего номера. На тридцатой в голове гудит паровозом. Пак с трудом переносит любой вид тишины. На сороковой шум в черепной коробке становится навязчивей, грубее. У Чимина отмирают все функции — ему даже не хочется в туалет. У него затекают конечности, но Пак и этого не понимает, невольно концентрируясь на журчании в голове. Час. Боже, блять. Сколько еще ему нужно проводить время с самим… Вибрация. Пак промаргивается, роется в кармане, доставая телефон и, даже не глядя на дисплей, отвечает на звонок. Зрачки упираются в стену напротив. «Выйдешь из отеля — поворачивай направо и иди прямо, машину увидишь». Чонгук не сбрасывает, хотя именно этого Чимин и ожидает. «Ну, и?» — Чон требует какой-то реакции. — Хорошо, — отвечает парень. Только после этого гудки виснут в трубке. Пак пытается разогнуть себя, хрустит костями, передвигается болезненно. Раздраженно. Что-то ему не хочется прямо сейчас видеться с Чонгуком. От слова совсем. Его настрой по душе не приходится, потому что у самого Пака он тоже не менее подвешенный. Чимин осторожно выходит из номера, идет тихо на всякий случай, но вот спускается по лестнице со скоростью света, быстро отдает девушке на стойке регистрации ключ-карту, выходя из отеля. Холодно. Либо ему, либо на улице. Надо настроить себя на нормальный диалог, раз Чон злой. Очень надо. Это как починка пианино наощупь, когда даже не знаешь нот, да и пальцы кривые. Чимин пытается. Он замечает старую, уже знакомую машину. Не надо было звонить. Лучше бы Пака прирезали в подворотне. Он согласен на этот исход. Чимин не показывает, с каким трудом ему удается забраться на переднее сиденье машины. Пак не здоровается первым, Чонгук не здоровается тоже, просто хватаясь за коробку передач, чтобы нормально выехать. Чимин не осматривает его, не делает первых шагов, не спрашивает, и лишь бесится, потому что чего он ждал-то? Чимин не знает, почему так злится. Он в последний месяц всегда немного злой, как «умный» чайник, что сохраняет воду теплой и сокращает время кипения. Всегда готов переступить грань, нарисованную мелом и обведенную вокруг тела на месте преступления. Всегда чуть ближе к убийству, чем большинство людей. Скорее ближе, чем дальше, к убийству большинства людей. И дальше от большинства людей, чем от их убийства. Чимин злится. И Чонгук злится не меньше. Звонить не стоило. Музыки сегодня не будет, ясно. И хер бы с ней, с этой музыкой. Им доступна только одна музыка — похоронного марша, потому что все тонет пробитым кораблем. Им ехать недолго. Им ехать минут десять. За это время Солнце перестанет светить на Земле, если исчезнет. Этого хватит, чтобы убить друг друга, наорать, подраться, попасть в аварию, искусать друг друга и пырнуть ножом. Дохрена времени. Чересчур много, Чимин бы сказал. Агрессию Чонгука можно потрогать. Даже сжать руками. Пак хочет что-то сказать, вывести парня из себя так, чтобы больше он не брал трубку, заблокировал контакт — Чон от этого решения в шаге — Чимин ставит все свое состояние на это. Водит неаккуратней и резче обычного, отчего Пак чуть ли не бьется виском об стекло, но стойко молчит, напитываясь злостью человека в отношении себя. Машина резко тормозит у дома Чимина, Чонгук выключает двигатель, сует ключи в карман кофты, выходит на улицу, и Пак следит за тем, как парень обходит автомобиль, открывая Чимину дверь. Не стоило этого делать. Пак выбирается наружу, отходит в сторону, и слышит, как дверь позади него громко хлопает. От вчерашнего Чонгука не остается и следа. Это то, что Чимин ненавидит и в других, и в себе в частности — настроение. Оно сменяется катастрофой, опутывая тебя цепями. Пак слишком обнаглел, начав привыкать к более саркастично-расслабленному поведению Чона, а теперь его отбрасывает назад, в первые дни их знакомства, на вокзал, где перед ним стоит действительно устрашающая персона, невесть на что способная в порыве своей ярости. Чимин его не боится сейчас. Он молчит, потому что опасается смолоть полную херню, от которой Чонгук озвереет. Пак никак также и не комментирует то, что Чон блокирует машину и идет с ним домой. Ни слова. Ни от кого. Насколько у Чимина, по-вашему, выжжено чувство самосохранения? Только конченные идиоты, сунув пальцы в розетку и поджарившись до корочки, радостно бегут за вилкой. Чонгук стаскивает с себя кофту, оставаясь в просторной черной футболке с короткими рукавами. Бросает ее на крючок, проходит на кухню, открывает ящики, находит несколько бутылок алкоголя, цепляет пальцами то, что по вкусу приходится, и, абсолютно никак не комментируя свои действия, уходит в ванную комнату. Хлопает дверью и запирается. Пиздец. Может, оно и лучше, и это поможет ему успокоиться. Чимин сам добирает наполовину пустую бутылку белого вина, хлебая из горла. Успокоительные, да? Ага, они самые. Хорошие таблетки. За столько лет ни от одних Пак себя хорошо не почувствовал. Побочные эффекты от них всех лишь с каждым разом добавляли новых пробелов в здоровье, с которыми Чимин не способен больше справляться. Пак садится на стул, пьет и смотрит на картину, нарисованную Тэхеном, с безнадежностью. Забота об организме или попытки спасти то, что от него осталось? Таблетки, таблетки, таблетки, таблетки и всю жизнь одни лишь таблетки, которые прописывают, чтобы вылечить то, что испортили предыдущие таблетки. Замкнутый круг телесного разложения. Спирт обжигает желудок, въебывает по голове. Чимин быстрее чувствует действие алкоголя за счет ослабленного иммунитета. Таблетки. Он плохо спит уже много лет. Невротическая тревога. Слабость в мышцах. Повышение агрессивности. Набор и снижение веса. Затрудненное дыхание. Боли в сердце. Пак не знает, что уже давно с ним, а что из-за побочных эффектов всего того, что он принимал. Однажды он сидел на лекарстве для сердца. Затем пришлось лечить печень и желудок. Так по кругу. Устал ли он? Давно. Он устал с этой усталостью справляться. Поэтому, да, он пьет. Не до обморочного состояния, но чтобы хоть как-то снять усталость. Становится спокойнее от того, что теперь Чимин не один, только теперь бояться стоит Чонгука, который торчит в ванной около двадцати минут перед тем, как выйти. Пак использует это в качестве возможности дать парню еще больше времени прийти в себя, поэтому, стоит Чону пройти на кухню, Чимин сразу же поднимается со стула, чтобы сбежать в ванную. Спрятаться в теплом помещении с запотевшими стеклами, закрыться. Парень стягивает с себя одежду, роется в комоде, доставая бритву, и чересчур долго пялится на нее. Душно. Тепло. Чонгук явно мылся под кипятком. Пьяняще. В глазах на секунду плывет. Нет, Чимин не стремится резаться. Он умеет причинять себе боль иными способами, потому что это позволяет ему смягчить желание выйти из своего тела окончательно. Он выкручивает температуру воды до покраснения кожи, он растирает грубо и неаккуратно гель с лавандой по всему телу, задыхается этим ароматом, держит внутри себя тошноту от нее. Пока не начнется головокружение. Пар клубами вздымается к потолку, горячие капли скользят по всему лицу и волосам, мочалка превращает тональный крем на шее в кровоподтеки. Каждая часть тела растирается до крапин крови. Капилляры не выдерживают насилия. Чимин стирает тыльной стороной ладони слезы с щек, смешивающиеся с горячей водой. Он не корчится и не бьется в рыданиях. Только жжется горло внутри. Пальцы крепче сжимают в руках бритву. Смешно. Пак проводит острыми лезвиями по лицу, по шее, по ключицам, не оставляя пока никаких порезов. Только чувствует эти движения, эту грань между бритьем и литром крови. Чимин ведет там, где волосы не растут никогда. По запястьям, по ладоням, борясь с навязчивой жаждой бритву сжать. Пак бреется, как всегда, — нерасторопно, дрожаще. Сидит и проходится по абсолютно каждому участку, оставляет привычные ему неаккуратные порезы на сгибах локтей, под коленями, случайно прорезает тазобедренную косточку, чувствуя, как все щиплет от горячей воды. Чимин осторожным быть и не пытается. Однажды Юль поинтересовался, почему Пак бреется полностью, ведь это же дискомфортно. Чимин улыбнулся и ответил, что ему так нравится. Пак сидит в ванне и стирает с лица воду, улыбаясь. Кипяток разъедает порезы. Чимин постоянно грубо расчесывает волосы, травит кожу под сотней градусов, бреется неровно, расчесывает кожу и бьет себя по голове. У него бесчисленное множество способов заземлиться. Потонуть в злости на себя. В лютой ненависти. Режется ли Чимин? Да нет — он в этом был честен. Люди порой не понимают, что резаться, — далеко не единственный способ причинить себе вред. Чимин смотрит на то, как кровь слабо стекает с порезов, ощущая временное удовлетворение. Словно из него выходит яд. И резко выключает воду, останавливая себя вместе с ней. Та еще какое-то время продолжает журчать в голове. Пак вытаскивает свое ватное тело из ванны, трется полотенцем, пачкает его еще не застывшей кровью в некоторых местах, сушит волосы и надевает свои просторные брюки с майкой. Кофту оставляет валяться где-то в углу. Чимин выходит из парилки под названием ванная, попадая в холодное темное помещение, освещенное одним только светом фонарей. Уже привычная среда обитания. Даже на кухне свет не горит. Хождение по минному полю. Все слишком скомканно и резко. Пак проходит туда, где Чонгук, с уже подвысохшими волосами, роется в коробке с таблетками. По левую от него руку бутылка коньяка или виски — один хер разница. Чимин малость раздражен по умолчанию, а Чон по умолчанию в ярости, и это выводит Пака сильнее. А что сказать-то? — Что ты ищешь? — прокашливается парень, подходя на шаг ближе, но сохраняя сильную дистанцию. Между ними несколько метров и миллионы световых лет, через которые никогда друг к другу не попасть. — Ничего, — резко кидает Чонгук, не оборачиваясь. Волосы его пушатся, торчат, мокро подвиваются на концах. Чимин задерживает на них взгляд. Барашки. Забавно. Если провести по волосам, они будут мягкие, холодные и влажные. Приятные должны быть ощущения. Если Пак это сделает, Чон оторвет ему руку сразу же или помедлит? Бутылку вина Чимин забыл в ванной, но и больше пить ему не стоит. Чем больше, тем сильнее обостряются чувства в отношении всего. Его внутреннее «Я» берет над ним контроль, ниточками дергая за тело. Тем более, Пак уже чувствует себя размякшим, острым на мир. Его заденет сейчас все. Кожи нет — он оголен до мяса. — Тогда смысл там рыться? — глупо спрашивает Чимин, глядя на то, как подрагивающие пальцы, обвитые татуировками и кровью, что-то ищут. Остатки спокойствия, походу. — Смысл задавать тупорылые вопросы? — о, да, ясно, сегодня мы огрызаемся. Весело. Эмоционально и физически Чонгук напряжен до предела. Каждое касание ощущается болью, жжением, он даже расчесаться не может от того, насколько сильно болит кожа головы при попытке потянуть волосы, и это выводит, выводит, доводит втройне, делая из него дерганого невротика. Он еще пиздец как по-божески держится. Из-за своей выдержки или из-за Чимина — ему плевать, пока он не разнес первый предмет вдребезги. Пак же такой тон ненавидит. Сразу в голове монтируются самые первые диалоги с Чонгуком, как они впервые заметили друг друга на кухне и как пялились в глаза в надежде больше никогда не столкнуться. Столкнулись. В доме. На кухне. За бутылкой коньяка и вина. Еще и в лесу, и в клубе, и в комнате, и на вокзале… Чимину тяжело, но он, вобрав побольше кислорода (яда) в легкие, спрашивает максимально буднично: — Почему так рано ушел сегодня? — милая тема для разговора. Минус десять. — Что… Делал? — Пак заминается, складывая руки на груди и ментально закрываясь от того, кто к диалогу не расположен. Он понимает, как жалко звучит. У него отключился мозг. Мысли тяжело даются — они тянутся жесткой резиной. Чимин раздражается. Чимин потерян. Чимин хочет поговорить? Наверное. Не знает. Ему обидно за такое отношение, хоть он и понимает, что оторвал Чонгука от чего-то важного и теперь не имеет права обижаться. У Пака срабатывает защитная реакция — ему тяжело переносить плохие настроения у людей, которые ему… Тяжело. Он стремится поговорить, как-то подлизаться, сгладить углы, но обычно это срабатывает против него, ведь человека, наоборот, стоит оставить в покое. Но у Чимина чувство, что, если он оставит в покое Чонгука, то оставит его в нем навсегда. По-старому нельзя, по-новому — неизвестно как. Любой шаг — расстрел. Чимин, если продолжит задавать вопросы, Чонгука доведет до громкого хлопка входной двери любезным жестом. Не уходи. — «Че делал?» Ты стебешься? — Чон кособоко усмехается, потянувшись к бутылке, чтобы сделать быстрый короткий глоток. — У тебя, блять, настроение попиздеть? Пак молчит, глядя на виднеющийся профиль Чонгука, проглатывает обиду. Обычно Чимин не такой чувствительный. У него вообще с чувствами плохо. То ли нервы обнажены, то ли алкоголь в обратную сторону работает, но Чимину поистине неприятно. Сердце юлой крутится в груди, повышая градус спиртного наравне с тревожностью. Черт. — Нет, — непринужденно произносит Чимин. — У меня вообще его нет. Есть. Чонгук, так ни разу и не повернувшись к парню, объясняет тверже: — У меня тоже, если ты не понял. Нет, Чимин ничерта не понял. Он знает уже давно, что хочет этому типу въебать посильнее и сломать что-нибудь, а в остальном новых прозрений не случилось. Ни один мускул на лице не двигается. Пак думает совершенно о другом, но гордость позволяет выскрести лишь холодную ярость: — Так проваливай. Я тебя не держу, — молчание. Чонгук терпимее обычного воспринимает столь резкое заявление, не переставая копошиться в аптечке, и Пак пользуется этим, сводя свои грубые слова на нейтральные: — Из-за чего ты зол? Чон молчит. Отстраненно. Агрессивно. — Не хочешь со мной говорить из-за того, что я позвонил? — понятно, с нейтралитетом у Чимина тоже проблемы. — Или думаешь, я соврал о причине? — перебирает приходящие в голову варианты. — Я думаю, блять, обо всем на свете настолько много, что о такой херне, как у тебя, у меня нет времени задумываться. Тихо. Тик-так, тик-так на часах. Лопаются мыльные шарики в голове, наполняя ту водой. Взгляд Чимина заволакивает апатичным ураганом. Все или ничего. Надломление корочки льда — мгновенный акт разрушения — и все кончено. Давно уже кончено, не правда ли? Пак цепенеет от своих же чувств. Он пытается их держать в себе, связывает колючей проволокой, но это все равно что заряжать телефон от атомного реактора. Как прикуривать от солнца. Как входить в глаз урагана, чтобы освежиться: покойся с миром. Что они оба здесь делают? Роняют слова на ветер. Чувства, эмоции, фантомную близость. Щелчок, осведомляющий о переключении эмоций. За секунду до этого Чимин был полон желания и некой надежды, но сейчас, именно прямо сейчас, он хочет одного — разрушения. Всего этого. Он был бы способен сжечь себя в этом доме. Уничтожить Чонгука изнутри. Что между ними? Чимину плевать. Он хочет разбить все до единого, вывернуть кости, пустить мясо в шредер, и после боли, которую ему это принесет, разбиться насмерть. — А, — роняет Чимин со скрытой агрессией. — И что ты тогда сюда приехал? — делает паузу. Напоминает себе абьюзивную мать, наказывающую ребенка давлением на чувство вины. — Ты мне порядок действий дал, так что еще надо? Чонгук считывает тональность парня, тут же вбивая гвоздями ему под кожу такое же пассивно-агрессивное: — Сходи молочка полакай и угомонись. В воздухе пахнет скандалом и дракой. Чимин повышает голос, из глубин сердца выскребывая жестко: — Хватит говорить со мной так, словно ты делаешь мне гигантское одолжение, находясь здесь. Это твоя сраная воля. Воля Пака — себя убить. За все сказанное, за все сделанное, за все еще не совершенное. У него талант похлеще выдыхания из себя огня — разрушение. Чимину даже делать ничего не надо — все падает Вавилонским царством ему в ноги, склоняя отсеченные головы. У «всего» воли точно не было. — Я сказал тебе угомониться, — руки Чонгука замирают, прекращая искать. Или же делать вид, словно он что-то ищет. По капиллярам протекает ртуть. — Что непонятного в просьбе не капать мне на мозги? Очевидно, все до последней буквы. — Непонятно здесь только то, что ты называешь мои проблемы херней, а сам ставишь их чуть ли не в приоритет, — выпаливает Чимин, отрекаясь от вдумчивости. — От каких важных дел я тебя оторвал? М? — провоцирует, изводит. У Пака это лучше всего получается. — Ты хорошо себе врешь, — чуть кривится в улыбке. — Я? — Чонгук с ошарашенно-неверящим тоном оборачивается. Его злость травит воздух. Она расчленяет по кускам, и у Чимина не срабатывает на нее защитная реакция. Ему будет плевать, если Чон на него ринется с ножом. — Ты себя со стороны видел? Я хорошо себе лгу? Я?! — моментально разгоняется до яростного крика, сделав шаг в сторону Чимина, который реагирует и спокойно, и настороженно, — отходит в сторону, за стол, чтобы между ними появилась преграда. И отнюдь не из страха. — От каких дел ты меня оторвал?! — перенаправляет вопрос обратно его хозяину. — Кто мне, блять, позвонил?! Кто, нахуй, я спрашиваю?! — Чимин хмурится, видя, как вены парня вздуваются от неприкрытой агрессии, которой нужен был лишь щелчок. — Почему ты Тэхену своему не звякнул, ебырю, в конце концов?! — Чонгук начинает обходить стол стороной, Чимин шагает назад, не сводя глаз с парня, что разгоняется до басистого хриплого рыка: — Кто я?! Пак хмурится, брови его дергаются в недоумении: — Чего?.. — одними губами шепчет. Зрачки не позволяют себе отпустить с прицела Чона. Чимин не боится того, что парень в таком состоянии может сделать, но если подпустить его ближе, — он Пака уничтожит. Уничтожит. — Кто я такой?! — Чонгук сбивает стул на своем пути ногой, отбрасывая его в сторону. Помеха. Чимин рефлекторно дергается от внезапного движения, и они продолжают идти крысиным кругом. Пак потихоньку приближается к столешницам. Уже поздно притвориться незнакомцами? Чимин морщится, не желая отвечать на этот вопрос, но зверь, обходящий стол, двигается бесшумной смертью. Глаза Чонгука сверкают не по-человечески, Пак не видит в них вменяемости. Она, может, и есть на самом их дне, но Чимин намерен вытравить ее с концами. Притвориться незнакомцами они не смогут никогда, зато выжечь на кожах ненависть смогут в три дополнительных шага. Либо все, либо ничего. Либо сейчас, либо никогда больше. Либо жизнь, либо смерть. Три шага: молчание, ложь и гибель. Чимин не хочет отвечать на вопрос. Чонгук всего лишь человек. Человек. Но Чимин отвечает: — Ты убийца и гребаный агрессивный… — Какого хуя ты сейчас тогда со мной?! — Чонгук огибает стол стороной, замечая и игнорируя то, как Чимин слепо хватает со столешницы почти допитую бутылку алкоголя, потянув вслед за собой. Он ему это сделать позволяет безысходно. — Съебись тогда как можно дальше от меня! Чего стоишь-то, блять, а?! — рвет глотку, бинты на шее сдавливают трахею, рана начинает кровоточить, и Чимин позволяет себе обратить внимание на проявляющуюся на середине шеи кровь, окрашивающую марлю. — Заблокируй нахуй! Че номер-то резко вспомнил?! «Ребенок, не получивший тепла от деревни, сожжет ее дотла, чтобы ощутить его». Пак дергается, когда чувствует кожей мимолетную перемену в голосе парня. Она необъяснима, но уловима, и сердце Чимина простреливает болью, — самой сильной из всех последних, что он испытывал. Он не раз слышал крики Чонгука. Но с этим криком что-то не так. В нем рушатся слова, интонация, буквы сыпятся на пол. Чон орет не от агрессии — он орет от предвещающей погибель боли. Боли. Рана на шее открывается сильнее. Свирепый голос Чонгука сломает череп, если станет кулаком. Пак дрожит от переполненности своими чувствами. Он думает о паразитах, вызывающих энцефалит и поражающих нервную систему. Неглерия Фоулера. Она зарождается в воде — так уж нашептала ей матушка природа, а потому всякий раз, когда она попадает в живой организм, то парализует его. Чимин знает, что в его голове такой же паразит. У него есть имя, но его нельзя произносить. Скажешь три раза перед зеркалом — и он появится. Четыре скажешь — появится. Пятьдесят миллиардов тысяч раз скажешь — появится. У него в мозгу такой же червь, и когда Чимин живет свою жизнь, разлагается и разбивается, и развеивается, и растворяется, этот паразит выжирает это имя в надежде. Чимин с самого начала знал, что их встреча не закончится ничем хорошим. С первых слов, первого взгляда, первой боли. Пак так сильно не хочет делать Чонгуку больнее. Чимина бросает из стороны в сторону. Он хочет сесть и глупо разрыдаться, ему больно от своей и чужой боли, боли, боли, боли, больно, болит, жжется, плохо. Ему больно от того, что он боль причиняет, и мерзко от себя, ведь он не прекращает ее извергать из себя, разверзая пожар глаз Чонгука новыми провокациями. Чимин шипит гремуче: — Тон. Сбавь тон. — Ты, блять… — Тон, — Пак повышает голос, отступая назад, пока Чонгук наступает на него. — Не ори на меня. Чон скалится с отвращением и презрением к самому себе, протягивая: — О-о, ты боишься меня? — Чимин режется об острую нервную улыбку, которая вызвана реакцией Пака на чужую агрессию. — Чего ждешь-то? Что я схвачу тебя за волосы и разъебу твою голову об угол стола?! — рявкает, не собираясь себя оправдывать, чтобы снизить страх Чимина. — Мне-то сил хватит это сделать, — угрожающе снижает голос. — Для того, чтобы убить кого бы то ни было, всего-то надо лишить этого человека субъектности. Ход следующих действий имеет нарушенный шахматный порядок. Пешка отходит назад по диагонали, а рука сжимается вокруг горлышка бутылки. — Ублюдок, — одними губами шепчет Чимин, бросая стекляшку в Чонгука, и тот лишь уворачивается, без единой заминки или перемены в эмоциях воспринимая это действие. Бутылка с треском разлетается об пол. Стеклянные осколки пусты, холодны и безжизненны. Чонгук мертвым взглядом смотрит лишь на Чимина, ни секунду внимания не уделяя бутылке. В него уже бросались всем чем можно. Ему давно плевать. Нет для него в этом действии чего-то страшного или пугающего. Пугающе лишь одно — у Чона не было желания уворачиваться. Ему хотелось почувствовать, как бутылка врезается в него, как стеклянные прорези вбиваются ему под кожу, узнать, какую реакцию в таком случае выдаст ему Чимин. Чонгук хочет увидеть ужас и сожаление. Зря увернулся. Пиздец как зря. Чон продолжает наступать, но глазами пытается выцепить на лице Пака хоть грамм сожаления от только что сделанного, и, да, он видит, как чужие губы поджимаются, зрачки случайно падают на разлетевшуюся вдребезги бутылку, только сейчас осознавая, насколько это было травмоопасно. Но Чимин слишком быстро бросает свое внимание к ней, получая от Чонгука не менее болезненное: — Я, может, и ублюдок, но этот ублюдок единственный, кто принимает тебя таким, какой ты есть, — сердце екает разрывом. — Все? — насмехательски вздымает брови Чонгук без тени улыбки. Ему пиздец как не до смеха. Ему до боли в шее, до крови, пачкающей бинты, до тремора конечностей, до жажды Чимина прибить к стене гвоздями, распять, как Иисуса. — Оружия закончились? У Пак Чимина оружия никогда против Чон Чонгука и не было. Куда бы он ни шел, Чонгук всегда ходил за ним тенью. Она стелилась по городу, одичало склабилась. Ее пока Чимин к себе не пришил, а у него в руках и нитки, и игла, но нет ни сил, ни смелости сделать первый стежок. Сквозь кожу и мышцы, и кости сшить себя с этой тенью воедино. — Успокойся, — холодно отрезает Чимин на грани ярости и страха, но не вызванного угрозой жизни. — Я похож на Юнги? Ты думаешь, мне по приколу терпеть твои всплески агрессии? В глазах Чонгука пролетает блеск. Чимин не просто дров в огонь подкинул — он забросил целый газовый баллон. И ярость Чона становится титанической. Наконец, такой, какую Пак начинает бояться. Чимин делает шаги назад, он выходит с кухни, отступает с ужасом, с попытками продумать план побега. А Чонгук молчит загробно, идет следом нарочито медленно и спокойно. Узлы забивают живот Чимина, грудь начинает панически вздыматься, он словно возвращается в тот вечер, когда Чон пришел к нему пьяный с кровавой битой, пока у Пака дома был Тэхен. Ужас сейчас становится сильнее того. Проклясть Чонгука и пожелать ему смерти — мощное обезболивающее, на девяносто девять процентов тупящее боль. Тело Чимина ломит снаружи, ломит изнутри. Его мир состоит из пауз между «десять» и «не могу больше» по той шкале, что он, казалось бы, давно познал от начала и до конца. Чимин говорит категоричное: — Уходи. Имея в виду: «Я тебя ненавижу». Чонгук игнорирует его слова. Он игнорирует все вокруг. Чонгук звереет и ему больно так, что ломает кости. Больно так, что за болью он не видит ничего. Так, что любое прикосновение его обожжет. Чон раскален. Ему жарко и холодно, ему пьяно и трезво. Ему все одновременно, и терпение его обнуляется. Чимин на грани. — Съебись из моего дома, я не хочу тебя видеть. Имея в виду: «Я так хочу, чтоб тебя никогда, никогда не существовало в моей жизни, чтобы мы с тобой не встретились, чтобы я тебя не знал». Чимин срывается на крик, разбивающийся о стену парня похлеще бутылки: — Блять, что в этой формулировке тебе неясно?! Имея в виду: «Я не знаю, что с тобой делать. Я ничего не знаю. Отъебись от меня. Мне плохо от тебя». Пак тяжело дышит, трясясь судорожно от панической тревожности, поглощающей его огнем, пожаром, он не контролирует свое дыхание, но и до беспамятства организм его не доводит. Чимин выражает неприкрытый страх, который лишь усиливается, потому что Чон все это время глядит прямо на него, читая все, что Пак показывает. Он видит все до единого. И потому Чимин его боится до ужаса, потому что он не может никуда спрятаться. Пак пытается привести себя в порядок, пытается дышать ровнее, открывает рот, чтобы что-то сказать, прошептать ебучую молитву, прокричать, зарыдать, обматерить, но ничего. Ничего. Шаг назад. Голос Чимина садится, меняется, снижается. Можно было бы сказать, что они ненавидят друг друга, если бы слово «ненависть» не потеряло для них значение. У слова «ненависть» много граней. Острых, объемных. Оно едкое, как бензин, текущий из простреленного бака. Оно влажное, как выстуженный морской ветер, облизывающий продрогшую холку. Оно прогорклое от гари. Оно пылающее — всегда — сжигающее. Чимин умоляет в оцепенении: — Чонгук. Имея в виду: «Убей меня». — Подойди. Чимин его не слышит. Он пытается сбежать. Он ни за что не отодвинется. Он делает лишь еще один шаг назад, чуть не упираясь в спинку дивана. А Чонгук бесится, бесится, бесится все сильнее, голос в его голове орет на Пака бешено и по-зверски, ненормально и невменяемо, потому что сам Чон головой давно отъехал на обочину. Действуй. Чонгук делает шаг вперед, к Чимину, чувствуя, как пол под ногами трусливо уползает в угол. Как пол перестает существовать как концепция, и он идет мимо него, вне его, не над, не под — где-то между. Чон ждет. Он ждет. Игра имеет проигравших. Действуй! Действуй, блять, наконец! Но Чимин горделиво стоит на месте и не действует. Один его взгляд Чонгука остужает, но тому плевать всеми формами равнодушия. У него хроническое отсутствие стыда. У него жажда. — Подойди, — повторяет, едва сощурившись. — Боишься? Чимин боится того, что может совершить. Нет, он не подойдет. Ни за что. — У тебя нет выбора. Либо ты подойдешь, либо я подойду ближе. Чимин роняет бездумное: — Насколько? Чонгук пытается контролировать свою агрессию, не спадающую ни на секунду. Каждый новый звук, исходящий от Пака, его выводит из себя, все его предыдущие и нынешние слова застыли в голове. Если Чимин сбежит, Чонгук догонит его и пришибет к земле. Чон усмехается злостно. — Насколько позволит совесть. — Она всегда позволяет тебе слишком много. Это была ошибка. Чонгуку приходится проиграть. Вынужденная мера, как под дулом пистолета у виска. Металл обжигает, но губы предсмертного желания не шепчут. Нахуй разговоры, их придумали моралисты и идиоты. Некоторые двери лучше не открывать, потому что иногда за ними нет бескрайних полей у границы Китая с Монголией, и, что хуже всего, нет за ними и ворот в Рай. Иногда за ними пыльная подсобка с горящими воспоминаниями и чувствами, что вспыхнули по Божьей воле. Пять стадий принятия между ними смыкаются до пяти сантиметров. До пяти слов: «Я знаю, ты меня…» Когда ты умираешь, мозг работает еще несколько минут, а, значит, времени у них в обрез. Чонгук стирает все границы, наступает погибелью, плюя на все последствия, которые его ждут, и, сдавив дрожащими пальцами чужие мокрые волосы, целует Чимина. Целует его. Чонгук вбивает парня в спинку дивана, вынуждая того прогнуться в позвоночнике, встает меж ног, бездумно пальцы хватаются за загривок волос так, будто Чон их собрался вырвать, но держит он крепко, предупреждающе. Ни одной мысли. Ни одной. Чонгук раскаленным болью телом чувствует, как по Чимину проходится ощутимая дрожь, как его пальцы тотчас же впиваются в Чона. Рука Чонгука на затылке — Чимин хватается за нее, словно желая остановить. Вторая рука Чона сжимает его спину, и Чимин заводит свою назад, обхватывая его запястье, давя на него с неконтролируемой силой. Не убирая. Нет смысла бояться, когда тебя уже пристрелили. Чонгук знал итог с того самого момента, как вошел в дверь этого дома. Когда он сидел на полу и не знал, что с кисточкой в руках делать, куда ее приладить, уставшую и перебитую. Когда дыхание Чимина становилось с каждым разом все тяжелее. Когда молчание между ними звучало протяжным «дзынь». Когда стерлось «до» и вывелось чернилами «после». Чонгук насильно притягивает парня, разбиваясь о его тело, которое никогда без необходимости не трогал, вдавливает его в себя так, чтоб чувствовать эту дрожь. Чон не церемонится. У него нет на эти блядские церемониальные обряды терпения. Его губы — кровавые, жесткие — не гладят, а кусают чужие, и Чонгук звереет, когда на один, самый первый укус, Пак послушно открывает рот, позволяя парню очертить языком чужой, проникнуть внутрь, глубже, до сжатого файлом стона, который Чимин протягивает утробно, вздрагивая. Зверство и бешенство. Бешенство и зверство. Терпение слетает с петель нахуй. Чон вычеркивает такое название. Потому что губы Чимина и правда большие, пухлые и потрескавшиеся, он выдает ту реакцию, какую Чонгук видел лишь в постановочной сценке, а сейчас он становится ее непосредственной причиной. Вся гордость Пака канет в утиль. Его дыхание, и без того сбитое, становится прерывистым, тяжелым, горячо опаляющим скулу Чона, когда он наклоняется вбок, смещая руку с затылка к подбородку Чимина. Чонгук большим пальцем оттягивает нижнюю припухшую губу, скользит по ней мазком языка, навязчиво проникая внутрь, и, наконец, чувствуя, как Пак тянется к нему вперед, не позволяя напористо толкать свою голову назад. Чонгук не боится, а действует. Чимин боится и действует. Чонгук ловит каждый его вздох наркотическим опьянением, злостью, потому что Чимин под ним дышит так, как дышал в машине, — возбужденно. Сбито до тяжести в легких. И в следующую секунду Пак, теряющийся в напоре парня, рефлекторно хватается за его темные влажные волосы, сжимает их в кулак в целях спастись хоть как-то. Чонгук на секунду хмурится, низко простонав Чимину в губы, потому что боль от повышенной чувствительности проходит разрядом, но никак чужим действиям не противится, и это страшно. Это жутко. Потому что он не делает ничего, чтобы боль прекратить, не дает никаких ограничений, позволяя Паку изведывать грани дозволенного дальше, и Чимин боится, что этих граней окажется непозволительно много. Такое количество запрещено законом. Чимину и без того до смерти страшно, но сбежать ему нельзя. Ему можно только бояться и действовать. Волосы Чонгука жесткие, а не мягкие, его кожа горячая, а касания напористые и грубые. Пак сойдет с ума, если сконцентрируется на всем, что происходит, потому что сводит с ума его один факт того, что Чонгук его целует. Что Чонгук, блять, целует его. Блять. Блять, блять, блять, блять, блять… Дыхание тут же сбивается, как и ритм, Чимин перестает успевать за Чонгуком, оттягивает его за волосы назад, глядя на то, как парень громко шипит из-за этого. Блять. Чон обхватывает его под челюстью пальцами, прикусывая ее, вбиваясь зубами в кости, и боль, которую Чимин испытывает от этого, перекрывает все его попытки самоуничтожения. Его методы дерьмовые — вот действенный. Пак вспоминает, как долго он чувствовал контраст чужих губ и зубов, впившихся ему в шею, как долго не мог выбросить это из своей тупой башки, и резко тянет Чонгука на себя, надеясь, что тот успеет вовремя среагировать. Конечно, он успеет. Разумеется. Иначе бы он не был собой, а Чимин бы на него разозлился. Губы Чона сжирают чужие, поглощают — быстрые и агрессивные. Пак захлебывается в чужих эмоциях, передающихся ему, все еще не веря, что Чонгук его трогает. Чонгук его трогает. Чимин имеет полное право сделать точно так же без риска для вывернутых на девяносто градусов рук, так? Так ведь?.. Пак вздрагивает, когда ладони Чона резко находят его бедра, чтобы приподнять и заставить парня взобраться на спинку дивана. Она слишком низкая и слишком тонкая, — одно движение — и Чимин свалится к чертовой матери назад, поэтому он рефлекторно хватается за плечо Чонгука, обжигаясь от его рук на своей спине. Пальцы, кровавые, сбитые, залитые чернилами, проходятся по позвоночнику, вжимаются в него, удерживая Чимина в вертикальном положении. Скоро в голове будет звенеть колокол. Или уже начинает. Пака натурально трясет — от стресса, от страха, от телесных касаний его ломает. И с каждой новой секундой легче не становится. Лишь хуже, потому что живот скручивает от возбуждения, и Чимин хмурится болезненно, когда Чонгук становится между его ног, вжимаясь до сокращения последних миллиметров. Целует. Целует, целует и целует, прикусывает губы, оглаживает неаккуратно шею Пака, впиваясь живыми губами в мертвую кожу под скулой. У них с Чонгуком разные стили поцелуев. И это так… Странно. Он всегда целовался с Юлем достаточно нежно, медленно, обрывисто и переключая внимание на укусы, язык, уголки губ, а Чонгук кардинально другой. Он целует глубоко. Сразу же. Монотонно и долго, не отрываясь, абсолютно не фильтруя акценты, вообще не позволяя вести, поэтому их поцелуй перерастает в агрессию. Пак не понимает, какого хера его не пропускают, и начинает давить в ответ с нарастающей мощью, из-за чего в какой-то момент Чонгук начинает хрипло смеяться в поцелуй. Это бесит только сильнее. Чон сползает рукой с шеи парня, проходится по коже под майкой, прощупывает выпирающие под широкими брюками тазобедренные косточки и ненавязчиво скользит по внутренней стороне бедра. Сжимает. Сильно. Теперь уж точно навязчиво. Остановиться? Нет. У Чонгука запала хватит еще на десять жизней вперед, если Чимин не решит оттолкнуть его сейчас. Остановиться? Чонгук короткими быстрыми поцелуями опаляет его шею, спускается невидимой дорожкой к ключицам, вбирая в себя лавандовый душный аромат, клыками задевает ключицы, параллельно с этим ведя ладонью с ноги выше. Назад. Поддевает край майки, с усмешкой наслаждаясь мурашками, пробегающими по телу. Чон чувствует их всей кожей, когда его прохладные руки тянутся выше по позвоночнику, стирая границы шаг за шагом. Остановиться? Чимин хватается за его плечо неконтролируемо, держась, как за единственную опору. — Вторая рука для тебя бесполезна? — выхрипывает Чонгук провокационно, потому что ею Пак упирается в спинку дивана, боясь упасть. — Ты отвратительно целуешься, — кривится Чимин, с внешним недовольством реагируя на то, как Чон хватает его за запястье и насильно тянет к себе, с упоением и голодом глядя на то, как Пак отказывается смотреть ему в глаза. Он лишь наблюдает за тем, что Чонгук делает. А он заставляет Чимина невесомо пройтись по ширинке штанов, тянет его ладонь выше, чтобы кожа его ледяных от стресса рук коснулась чужого напряженного живота под майкой. Пак забавен. Он негодует и сопротивляется, но пальцы его очерчивают выпирающие мышцы, кубики, дрожат и тянутся чуть выше, пока Чонгук с лету наклоняется к его уху, прикусывая хрящик и абсолютно серьезно шепча: — Уверен, ты хочешь узнать, так же ли я отвратительно трахаюсь. Остановиться? Чимин вздрагивает, и, наконец, перестает сопротивляться с концами, обеими ладонями хватаясь за скулу и шею Чонгука, тянет на себя, впиваясь в его потрепанные губы глубоким поцелуем. Какое еще, нахуй, остановиться? Чонгук выбьет из Чимина все, что тот может предложить, и метод Чону неважен. Даже если ему самому будет больно, — а ему будет. Ему уже. Его бинты на шее покраснели от крови, раны на теле скребутся, пока он ногтями скребет кожу Пака, пуская посередине его нижней губы легкую трещину. Увы, у Чонгука с нежностью, ой, как херово, особенно прямо сейчас. Выдержка тоже подводит, когда Чимин проводит ладонью по его загривку. Дыхание становится шумным. В Чоне есть ярость, копящаяся в нем целый день, и если Чимин не сможет ее принять, Чонгуку будет легче пробить себе голову. Возбуждение растет пропорционально этой ярости в них двоих, Пак что-то там копошится под ним, задевает его ширинку джинсов своим пахом, и Чон вгрызается в и без того украшенную гематомами шею, чуть ли не рыча на обрывистом выходе в нее: — Спальня. Чимин болезненно мычит, когда Чонгук зализывает место укуса, оставляя бордовый жуткий засос. Кусает и целует, но не сжимает. Не так, как надо, и не так, как Пак хочет и ждет, в чем вслух не признается. — Спальня? — Пак жалеет об этом уточнении, когда слышит: — Тебя смущает быть вытраханным мной там, где ты валялся с Юлем? «Вытраханным», блять? Да, смущает. И спальня, и Юль, и ты, и секс, и все, что происходит, и все, что собирается произойти. Да, блять, смущает! До подскочившего давления и застывшего в висках пульса. Чимин не человек, он — мутировавшая амеба в своей высшей форме. Он — ничто. Он не воспротивится, даже если Чонгук решит начать отрывать ему кожу. Он не воспротивится ничему, что сейчас сделает Чонгук. Главное, блять, чтоб сделал. — Ты бы лучше заткнулся, наконец, — шепчет раздраженно Пак, заглушенный долгим поцелуем, в котором чужое тяжелое дыхание слышно сильнее собственного. Пиздец. — Я бываю разговорчивым, — Чонгук дышит через нос слишком шумно для своей привычной замогильной тишины, и Чимина тянет сбить его легкие в кашу своими действиями, пока Чон не станет дерганым. — Родной, мне насрать на поверхность, это может быть хоть этот чертов диван, но… Чимин повышает голос, отказываясь дослушивать парня до конца: — Я понял, Господи, просто замолчи. В спальне, все в спаль.. Чонгук вплетает его последние слова в язык, специально отрываясь от поцелуя так, чтобы звук был характерный — хлюпающий, — чтобы втоптать их обоих в грязь, чтобы влажными губами коснуться чужих вновь. Чимину дурно от того, что с ним происходит, а, главное, кто с ним происходит. У Пака никогда в жизни не было влечения к парням младше него, — скорее, наоборот, но… Тот, кто младше, сдергивает Чимина с края дивана, заставляя его вспомнить, каково в таком состоянии держаться на ногах, и, тем более, ходить. — Это необязательно должна быть именно моя спальня, — с очевидным намеком шепчет на выдохе Пак, через челку заглядывая в потемневшие глаза Чонгука. — Обязательно. Чимин с трудом сглатывает, когда Чон разворачивает его в обратную сторону за плечи, ведя губами по загривку и подталкивая вперед, в сторону лестницы, как будто на смертную казнь. Разумеется, понятно, чего хочет Чонгук, — растоптать все, что было у Чимина с Юлем, измазать все в мазуте, вытеснить из комнаты каждый клок воспоминаний, выдернуть с корнями, прижечь, дабы больше не проросло. Дверь спальни захлопывается за ними ровно через минуту. Пальцы Чонгука на чужих ребрах, не горячие и не холодные, но Чимин все равно получает обморожение и ожог разом. Два по цене одного, а для всего остального есть кредитная карточка с процентами. Чимин скоро вновь влезет в такие долги, что навечно запятнает свою кредитную историю. Ни один банк не одобрит ему такую сумму. Ни один психотерапевт не выковыряет эту травму из его головы. В комнате темно и тускло, освещено улицей и фонарями, внутри нее их два размытых силуэта. Чонгук давяще наступает на Чимина, тот отходит назад, поднимая руки, когда Чон быстро тянет края его майки вверх, отбрасывая как ненужную половую тряпку. Чимин не слышит зла, не видит зла, не говорит о зле. Но он думает о нем и чувствует его запах, его пальцы на ребрах. Неизвестно, кому из них наутро будет хуже. Он понимает только то, что у него от Чонгука ничего не останется, кроме вывихнутой психики, сожалений и багровых штампов на шее и всем теле ниже нее. Чимин самоубийца. Он разверзает в Чоне злость, когда тот специально давит на свежие небольшие порезы в районе живота, ниже ключиц, замечая еще один на руке, но, слава Богу, никак не комментирует, вместо этого обхватывая Чимина за шею и притягивая к себе запредельно близко, позволяя Паку схватиться за низ своей собственной майки и стащить ее с себя. Чонгук сдувает с глаз челку, оценивая реакцию Чимина на свое тело ровно секунду, которой хватает для щелчка в мозгу. С почином, хули. Пак видит приблизительно то, что ожидал. Татуировки парня и впрямь идут лишь от шеи к рукам, практически не заходя ниже ключиц и оставляя всю грудную клетку чистой, насколько… Возможно. У Чонгука прекрасное телосложение. Физически. Талия, плечи, пресс, мышцы, что в каждом месте хранят очерк черных воспоминаний, которые обычно держат запертыми на ключ. Шрамы и ссадины — маленькие, продолговатые, круглые, плоские и чуть выпуклые, к которым прибавится больной забинтованный порез на руке. Ниже, на ребрах, несколько кровавых ссадин, выделяющихся на фоне желто-синих гематом; покраснения на животе и боках. Оттенки перетекают друг в друга, как расплывающиеся на бумаге акварельные капли. Но у Чимина дергаются веки, а пальцы невольно тянутся к середине груди Чонгука, желая со страхом и шоком очертить четырехконечную звезду, выполненную либо шрамированием, либо клеймением. Ее жирный контур с ярко выраженным бело-розоватым рельефом заметно выпирает. Чон жестко перехватывает его запястье, а второй рукой сжимает блондинистые волосы, вгрызаясь в губы и наводя пальцы Чимина на шрам со звездой, позволяя прочувствовать ее выпуклость, оценить полностью, раз так хочется. Чонгук управляет его рукой. Он сам себя ею гладит издевательски, специально пользуясь тем, что Чимин с тяжестью концентрируется и на поцелуях, и на своей руке. Чон ведет ею по груди, по ссадинам, что жгутся от этих касаний, а потом плывет к шее, чтобы Пак нащупал влажный от проступившей до этого крови бинт. И сжимает. С упоением, с жаром, с поглощением страха Чимина, которого Чонгук вынуждает обвить запеленгованную шею, хоть Пак и начинает заметно сопротивляться. Резко прекращает это, держит запястье парня, вновь ведет ниже, доводя до оголенного паха вкупе с улыбкой в припухшие красные губы. — Я кое-что сделаю, — предупреждающе шепчет Чон, когда ноги Чимина упираются в кровать. Чонгук сбито дышит через нос, ведет его кончиком по виску Пака — податливому, строптивому, выгибающемуся в ответ на касания. — Ты даешь мне выбор? — с легким насмехательством тянет Чимин, сжимая край джинсов парня, дотрагиваясь до кожи, выдергивая к черту пуговицу из дырки. — Первые пять секунд. Чонгук ставит колено на кровать, тем самым потянув Пака на нее, и, пока Чимин не успел приподняться и опомниться, рукой сдавливает его шею до белесых полукругов, наклоняясь к парню. Рот Пака автоматически приоткрывается, блестящие от легкой пелены глаза прикрыты челкой, пальцы автоматически обхватывают руку Чонгука, но не тянут назад, позволяя действовать. Мерзко доверяя. Чон склоняется ниже, заглядывает в глаза, в которых бесовое возбуждение сыплется вместо слез, ловит дрожащее дыхание своим тяжелым, целует верхнюю губу, тянет ее зубами вверх, на грани держа не Чимина, а себя самого. Пять секунд прошли. Чонгук кладет большой палец на ямку под челюстью, средним пальцем давит на лимфоузел так, что у Чимина перехватывает дыхание. Легкий страх проскальзывает на лице, Пак тихо всхлипывает, начиная слышать и чувствовать, как в глазах и висках колотится сердце, ускоряясь до срыва вниз. Чонгук свободной рукой ведет по оголенной груди, животу, не упуская изменений в хватке Чимина на своем запястье. Оставляет на щеке Пака рисунок зубов, сжимая пальцами выпирающий из брюк член, который слишком уж хорошо чувствуется. Чимин дергается беззвучно, а Чон приподнимает брови: — Ты не надел белье? Хватка на шее ослабевает. Пак пропускает в сжавшиеся легкие поток воздуха, выхрипывая: — Я должен был надеть грязное? — дышит неровными порциями, предпринимая попытку приподняться, и тут же его вбивают в матрас гораздо более жестким движением. Чонгук теперь не давит на шею точечно, с профессиональным интересом, а полностью обхватывает ее рукой с попыткой сомкнуть пальцы, чтобы давление распределялось по всей площади. Не причинить вреда. Чимин резцом дергает губу, глядя на Чона затуманенными алкоголем и поволокой глазами. Чонгук давит коленом Паку между ног, давит на выпирающую ширинку ладонью невпопад, без ритма, чтоб сухо было и больно. Он играется не с Чимином, а с самим собой. Считает под напрягающимися подушечками пальцев удары учащенного пульса, рассматривает нефтяные переливы на коже Пака, оставленные им же. Рука давит сильнее, чтобы потолок в воспаленных глазах Чимина прошелся рябью, а губы раскрылись в беззвучных стонах. Укусы, оставленные на ключицах и плечах, расползаются яркими покраснениями, каждая полоса, проведенная ногтями Чонгука, вздувается, разъедается на коже. Ослабленное тело Чимина — палитра с набором красок. На нем каждое прикосновение отпечатывается штампом. Чон уже видит, с каким упоением будет разглядывать его утром, при свете дня. Он готов распять парня на кровати ради этого зрелища. Пак Чимин. Кто бы мог подумать. Из-за него Чонгук чуть не сдох. И не один раз. Чону уже похуй, ему плевать, абсолютно насрать — он хочет оборвать все здесь и сейчас, и просто выебать Чимина, вбить в матрас, даже одеяло не расстилая и не меняя позы. Смешать с простыней. Чонгук прикрывает веки, ослабляет хватку, давая себе время. Опускается ниже, дышит Паку на ухо, опаляет разряженное тело горячим дыханием, прикусывает сережку в ухе, губами ведет по ней, по челюсти, по виску, томно выдыхает под аккорды мурашек. Чимина передергивает всем телом, и Чонгук в ответ на это поглаживает большим пальцем его шею, находя второй рукой молнию на брюках. Чон не даст Паку и грамма инициативы. Он не знает все уровни своей выдержки, но подозревает, что любое неверное действие Чимина его доведет до убийства и сраной некрофилии. Обожженное удушьем горло. Чимину с теплой рукой на своей глотке комфортно, как в петле. Он противится. Запертый в невидимый барьер, Паку тяжело полностью отдаться происходящему, он следит за своей реакцией, думает о херне, которую Чонгук насильно из его головы вытравляет. Особенно сейчас. Чимин дергается, чтобы свести ноги, но забывает о колене парня между ними, поэтому попытка не удается. Хватка на шее слабеет, чтобы Пак мог свободнее дышать, и новый вдох срывается в поцелуй, которым Чонгук его топит, смешивая воздух между ними в угарный газ. Сухая ладонь Чона полностью обхватывает член Чимина, проведя ею несколько раз медленно снизу-вверх, чтобы сжечь остатки смущения. Жарко. Еще как жарко. Большой палец скользит по влажной головке, намеренно трет ее, чтобы позвоночник Пака невольно выгнулся. Чимин громче мычит, меж губ его тянется тонкая паутина слюны, грудная клетка катается то вверх, то вниз, и Чонгук психует, резко отпуская парня и принимая вертикальное положение с одним вопросом: — Какой ящик? Блять. Отвечай быстрее. Чимин смотрит на размытый темный силуэт перед слезящимися заволоченными пеленой глазами, указательным пальцем показывая на тумбочку по левую от него сторону, и хрипло шепчет сквозь дающиеся с трудом вздохи: — Первый. Чонгук стягивает с парня штаны, пока тот подтягивается на локтях, отползая выше, дальше. Холод покалывает его, вспотевшая местами кожа покрывается льдом, зрачки пьяно следят за движениями Чонгука, который вытаскивает из ящика смазку с презервативом. Чимин резцами корежет себе внутреннюю сторону щеки, желая Чона поторопить, пока тело не начало отходить ото всего, что с ним было. Пока боль не стала обособленной, пока не начала разъедать Пака внутри. Пока Чимин не начал думать. Пак отдает себя Чонгуку в прямом и переносном смысле. Он не допускает мыслей об обратном. Он делает все, он изгибается, как от него требуют и как хочет он сам, он хочет шипеть и дергаться, материться и громко стонать, не делая абсолютно ничего для получения наслаждения, потому что Чон делает все без его помощи. Ему словно отдача и не требуется — нужно лишь какое-никакое подтверждение в виде положительной реакции. Чимин чувствует себя, хоть еще и не совсем до конца, но свободно. Одержимо. Касайся меня, уделяй мне внимание, трогай, кусай, жги, смотри, гладь, целуй, лижи, бей — плевать. Чонгук усаживается между ног Пака, закидывая их на свои разведенные колени, возвышается темной тенью, профиль которой освещается холодно-белым светом из окон. Царапает пальцами живот Чимина, ведя по нему сверху вниз, запечатывая в памяти до ненормального усиленное сердцебиение, второй рукой оглаживает ляжки, сжимает их, пощипывает, и через несколько секунд влажной теплой ладонью обхватывает член, принимаясь ритмично надрачивать и уделять особое садистское внимание головке. Чонгук периодически заостряет на ней внимание, растирает, надавливает, не прекращая одновременно с этим оглаживать впалый живот. Но столь большое расстояние Чон долго не удерживает. Не может физически. Он тянется вперед, нависает над Чимином, вынуждая того задрать колени, и Пак с голодом отвечает на поцелуй, самостоятельно хватая Чонгука за волосы, чтобы в себя вбить, поглотить. Чон без раздумий вводит средний палец внутрь парня, сгибает его, чувствует, как ссадины жгутся от жара, но это не больнее, чем Чимин, который при ускорившемся движении руки прокусывает Чонгуку губу нахер. — Блять, — прерывисто выдыхает Чон, слизывая языком металлическую жидкость. Добавляет второй палец, вводит его до самого конца, видя, как от дискомфорта брови Пака чуть дергаются. — Бешеный, нахуй, — оттягивает зубами нижнюю губу парня, оставляя на ней кровавые следы, которые Чимин слизывает, смешивает, притягивая Чонгука к себе за шею, чтобы поцелуй не смел разрываться. Надо правильно — так, чтобы до нехватки воздуха, до изнеможения. Костяшки кисти руки упираются Паку в кожу, входя до упора, выпрямляясь и сгибаясь, проходясь по простате с жестким нажимом, который в один момент вынуждает Чимина дернуться, врезавшись зубами в чонгуковы. Чон перестает сдерживаться с концами, его красные влажные губы гуляют по всей раскрашенной удушьем шее, он кусает с высокой мощностью, зализывает, засасывает, целует, оттягивает. Под ухом, под подбородком, ниже ключиц, выше, слева, справа, волосы скользят по коже щекоткой, а зубы поддевают твердый сосок, чтобы следом смазано обхватить его губами. Чонгук осторожно, но уже без былого терпения, проскальзывает третьим пальцем внутрь, не замечая на Чимине какой-то реакции. У него уже притупились все болезненные ощущения. Все тело — гигантский синяк. Чон растягивает его и несколько минут, не больше, выпрямляясь. Резко вгоняет пальцы до упора, сгибая их, и рывком кусает Чимина за внутреннюю сторону бедра. Знает, каково это, — попасть в мышцу. Пак громко вскрикивает, дергается, удерживаемый под коленом рукой. Злостно и замученно смотрит на Чонгука, который скалится, оставляя засос на том месте, что сжал челюстью. — Издеваешься? — судорожно выдыхает Чимин, запрокидывая голову назад, когда Чон вытаскивает пальцы, начиная быстро надрачивать Паку, а после вновь проникая пальцами внутрь. Выбивает из Чимина все до единого, выжимает. Натяжение мышц при скольжении пальцев все еще заметно. Не критично, но неприятно может быть. Судя по всему, Паку вообще насрать. Чонгук спускает джинсы вместе с бельем с облегчением, когда его перестает сдавливать все со всех сторон. Рвет зубами пачку с презервативом, настраивая себя на терпение. Ебливое терпение. Член жжется, горит, когда парень раскатывает по нему резинку, и даже комнатной температуры смазка не спасает. Ему нужна, по меньшей мере, молитва, чтобы не сорваться и не порвать Чимина. Чон держит ногу парня под коленом, задирает повыше, прикусывает, вновь проникая всеми тремя пальцами внутрь наполовину, чтобы в ускоренном движении промассировать набухший чувствительный бугорок внутри. Чонгуку нужна премия, не иначе. Он вынимает пальцы под выдох Пака, тут же плавно и медленно, без остановки проникая внутрь Чимина до упора, не позволяя тому дернуться, когда он чувствует, что в нем уже далеко не пальцы. Пак сжимает одеяло, перебарывает проявляющийся внутри дискомфорт, и выдыхает с облегчением, когда его встречает это знакомое чувство наполненности, горящей внутри теплоты. Чонгука хочется прямо сейчас сжать. Чимин глядит на его красные от крови и поцелуев губы, на то, как он хмур и сосредоточен, как перебарывает себя, чтобы не сорваться на Паке. У таких, как они, не поцелуи на шеях, а гарроты. У таких, как они, не останется ничего хорошего. У таких, как они, отстреленные головы. Они нелюбимы преподавателями, родителями, отличниками, прохожими, друзьями, а ластятся к ним лишь заблудшие животные и такие же тени, как они сами. Чонгук в прямом смысле начинает раскачивать Пака на члене, покусывает его коленную чашечку, скребет ее зубами, пересекаясь с лежащим Чимином взглядом. Как дикая послушная псина. Чон делает это постоянно — возвращает Пака на орбиту, показывает, что реальность существует за рамками инсценированных фотографий, деловых отношений и рейтинга «двенадцать плюс», рассчитанных на более широкую аудиторию. Чимин шумно дышит, начиная постанывать от скрещения чувств, потому что в такт своим движениям Чонгук водит по его члену, медленно и давяще. Пака укалывает смущение, когда он начинает качаться вверх-вниз под воздействием толчков. Сбитое дыхание совмещается с хлюпающими звуками, от которых хочется куда-то деться, но они лишь начинают усиливаться. Чимину не интересен секс. Он считает его лишней тратой времени в большинстве случаев, просто приятным дополнением, но с Чонгуком это превращается в особый формат общения. Как там это дело называют? Один из языков любви — не основной, но важный. Поглощающий. Желанный. Никогда не был таким желанным, как сейчас. — Наигрался? Мое тело — способ вымещения твоей агрессии? — вдруг спрашивает Чимин, замечая, как на его ноге, которую Чон удерживает, расплываются темные пульсирующие пятна, к которым приливает кровь. Организм Чимина в ахуе. — Если я буду трахать тебя каждый раз, как злюсь, ты не выдержишь, — Чонгук гортанно посмеивается, толкнувшись чуть быстрее, потихоньку ускоряя ритм. Оставляет пять красных длинных царапин на животе Чимина, который втягивает живот, усиливая чувство наполненности и обездвиженности. — Явно, — соглашается Пак, мыча сквозь зубы, когда Чон входит до упора, намеренно задерживаясь внутри парня с давлением. — Но, может, было бы неплохо. — Что? — Чонгук сдувает челку с распаренного лба, не понимая, откуда у Чимина вообще силы рот открывать. Это даже бесит. — Я про секс, когда ты зол? Не знаю, — Чимина же бесит, что он не может Чона коснуться. Ни схватить, ни дернуть, ни укусить. Шея болит и пульсирует, ей пусто и холодно, ей нужно давление. Чонгук собирается менять позу? — То есть неплохо тебя ебать, — приводит в порядок мысль Пака, который ощетинивается: — Неплохо заниматься со мной сексом. — Нет, — моментально отрезает Чонгук жестко, не теряя темпа. Напряжение в теле нарастает с каждым движением, горит, пульсирует как Чимин, так и сам Чон. — Нет, это в значении «выебать», а не «заняться сексом». Выебать, пока позвоночник не обрушится, пока все гореть не начнет и от тела живого места не останется, сечешь? — Будто сейчас ты собрался просто «заняться сексом», — усмехается затраханно Пак, зачесывая мешающую челку назад с нарочитой расслабленностью, которая ушла уже давным-давно в минус. Чонгук на его издевательство не реагирует, озвучивая факт: — Может быть больно. Завтра будет пиздец как больно. Чимин смеется, будто Чон сморозил полную хуйню. — Отлично, — парень наклоняется к Паку, укладывается полностью на его горячее тело, чтобы поцеловать, — грубо, ярко, так, что даже Чимин начинает путаться в движениях. Его пальцы, до этого не находившие себе места, царапают Чонгуку спину, на которой тоже есть ссадины, Пак просто не видел. Что бы ни произошло, у Чона чувство, словно таким он видит Чимина в первый и последний раз — живым и стервозным, дышащим судорожно от передоза. Пак простанывает впервые протяжно, когда Чонгук сдавливает его шею, мазком проходясь губами по щеке, задерживая на ней внимание. Чон толкается не в полную длину из-за позы, но ритма не теряет, изводя Чимина, давая ему все то, что не озвучено, не написано, зато выбито на языке татуировкой. Его тело — кремация космоса, грязь на палитре, смешанные цвета радуги, болезненная хрупкость. Храм из костей, которые Чонгука тянет раздробить, перетереть в прах. Бум. И терпения больше нет. Чон резко разрывает их затянутый поцелуй, выходит из Чимина, переворачивает его на бок, прикусывая кожу сбоку на бедре, сжимает пальцами, и давит рукой, вынуждая Пака перевернуться на живот. Пожалуй, нежности в Чонгуке было достаточно. Больше, чем он вообще проявлял к кому-либо, хоть и ее форма может быть весьма специфичной для многих людей. — Чимин, — Чону кажется, или это третий раз, когда он зовет его по имени? — Встань. Пак оборачивается на него, на выдохе спрашивая: — Раком? Чонгук удерживает между ними тишину, потому что запас сарказма кончился, опустошился. Больше не смешно. — Да. Оу. Чимин сказал это несерьезно. Он, если выразиться помягче, эту позу недолюбливает. Не то чтобы ему не нравится угол — все с этим нормально, но морально ему тяжело. У Пака возникает чувство унижения, будто с ним обращаются, как с нимфоманкой. Чрезмерное доминирование. Только вот что-то Чимин не заметил за все это время хоть каплю равности между ним и Чонгуком. Чонгук — это другое. Чонгук — это нечто особенное, нечто надежное. Нечто такое, под что прогнуться хочется осознанно, но не без дискомфорта. Чимин приподнимается сначала на колени, пытаясь побороть какое-то легкое внутреннее отвращение от полной открытости, и не просто перед «кем-то», а перед чертовым Чонгуком. Господи, Чонгуком. Завтра утром Пак сойдет с ума от осознания, он умрет. Но пока что он дышит. Его руки трясутся, когда он поднимается на них, с трепетной гиперчувствительностью принимая касания к себе. Чон оглаживает его бедра, позвоночник, надавливая на него, чтобы Чимин прогнулся посильнее. — Чем больше ты медлишь, тем сильнее меня раздражаешь, — шепчет Пак, пытаясь отделаться от дискомфорта. Чимин редко испытывает моральный дискомфорт в сексе, но сейчас… — Взаимно, — припечатывает Чонгук, одним быстрым движением входя в Чимина до упора, отчего тот вздрагивает, коротко промычав. — Поэтому заткни, в конце концов, рот и просто стони. И, даже если бы Пак этого не хотел, вышло бы чисто рефлекторно. Чон начинает толкаться медленно лишь первые несколько секунд, его руки крепко сжимают бока Чимина, контролируя его позу наилучшим образом, и затем Чонгук ускоряется. Пак прослеживает этот момент ускорения темпа, когда рукам становится тяжелее удерживать вес уставшего тела, когда трение внутри становится немного суховатым, рыхлым, болезненно-тягучим. Чимина изнутри разрывает. Ему на секунду становится страшно от этого ощущения, потому что у него ноет и болит все, но Чонгук лишь наращивает темп, вбиваясь грубо, жестко и скользко — так, что Пак врубается в значении его фразы. «Заткнись и стони». И Чимин стонет. Его голова наклоняется вниз, тело насильно изматывают болью, наслаждением и физической тяжестью без права на остановку, член изнывает, а живот скручивает от возбуждения, поэтому да — Чимину не остается ничего, кроме как подать голос. Пак сдавленно стонет, сбиваясь на тяжелые обрывистые попытки вобрать кислород в легкие, и это не прекращается даже через минуту, полторы. Глаза слезятся от жара в организме, Чонгук резко замедляется, вместо этого начиная входить резкими грубыми и глубокими толчками, звук которых Чимин слышит и чувствует. А затем ускоряется вновь до ненормальной скорости, перед этим запуская пальцы в волосы Пака, массируя кожу его головы. Наматывая волосы на кулак и задирая выше, открывая глотку так, что теперь каждый новый стон становится не глухим, а громким и прерывистым или, наоборот, протяжным. Чимина ебут. Трахают. И он не противится ни одному чужому действию, даже когда руки начинают подкашиваться, а колени дрожать и отекать, что, само собой, не остается Чонгуком не замеченным. Он отпускает волосы Пака, вместо этого хватая его руку и притягивая к себе. — Поднимись, — тихо и хрипло выдыхает Чон, когда Чимин кое-как поднимается. Чонгук сдавливает шею Пака, придавливая его к себе со спины, при этом не выходя из него и начиная вновь двигаться. — Прогнись, — просит, надавливая свободной рукой на чужую поясницу. Толчки выходят короткими, но гораздо более глубокими. Чимин затравленно дышит, упиваясь тем, что дыхание Чону ему в ухо не менее сбитое. Угол меняется, из-за чего с каждым разом Пак может прочувствовать, как головка члена проскальзывает по простате, простреливая в живот. Хочется в туалет, хочется кончить, хочется все сразу, хочется, блять, чтобы все уже закончилось и не прекращалось. Чонгук сводит его с ума. Всем, что делает. Его пальцы на шее сжимаются, но не душат сильно, лишь добивают ощущениями. Губы скользят по уху, прикусывают, целуют, и в животное превращается уже Чимин, когда Чон протягивает низкие гортанные стоны, ускоряясь. Свободная рука сжимает живот Пака, касается, наконец, члена, начиная надрачивать в темп, который почти тут же сбивается вслед за толчками. Чонгук вбивается жесткими движениями, отпускает шею Чимина, впиваясь в нее полу-укусом, полу-поцелуем, заглушающим громкий рык. Чон тяжело дышит, кончая и не прекращая двигаться внутри парня, целуя его, рукой дергая его голову, чтобы впиться поцелуем, и, не позволяя себе отойти с концами, возобновляет движения на члене Чимина, растирая головку и слегка покачивая парня на члене. Пак заводит свои руки назад, царапая тело Чонгука, дрожит, пытаясь соскочить и отодвинуться, потому что кончать ему больно, горячо, стыдно и хорошо — на повышенном уровне чувствительности. Чон ускоряет движения, не останавливаясь, пока Чимина не начнет натурально трясти. Боль внутри, в груди, на шее, в волосах — она везде, усталость смешивается с ней, и напряжение, лопающееся шариком, становится самым приятным и болезненным, что Пак испытывал. А Чонгук издевательски не отпускает его, целует, даже когда Чимин ему не отвечает от изнеможения, взамен громко мыча и простанывая Чону в рот. Лишь тогда Чонгук резко отпускает обе руки, лишая Пака опоры и отодвигаясь, со жгучей резью выходя из Чимина. Грудь тяжело вздымается, когда Чон стягивает презерватив, сползая с кровати и стягивая ногами штаны с бельем, оставляя их на полу. Идет ко столу на другом конце комнаты, чтобы выкинуть презерватив, пока Пак находится где-то между миром живых и мертвых. Темная, наполненная грузовыми передышками, спальня. Чонгук зачесывает волосы назад, чтоб не мешались. Холодно становится почти сразу же. Телу, разуму, все решения сводятся к пересечению двух прямых, и нет ни одной мысли о том, что с этим всем делать дальше. Осознание начинает подкрадываться к Чону, а вот к Чимину, наверное, вообще нет. Чонгук оборачивается, тихо шагая к кровати и останавливаясь рядом с ней, оглядывает парня, перевернувшегося на спину. Он лежит с закрытыми глазами, дышит с хрипотой, тяжестью, дырой в легких, согнув ногу в колене. Красив. Культивированное уродство. Его шея сбита в палитре красных, синих, желтых и серо-фиолетовых оттенках от начала до конца — глаза ни одного просвета нормального не находят. Воротник боли, с которой Чимину будет тяжело, потому что у него не отошли предыдущие отметины, а тут появились новые. Это было… Травмоопасно. Его шею нельзя трогать месяц как минимум. Чонгук глядит на него, как на произведение искусства, мольберт, холст, лист. На щеке Пака нарисован след от укуса. На ключицах, шее, плечах, груди и бедрах багровые пятна, живот исполосован красными вздутыми царапинами, которые Чон замечает и на чужих руках, и на ногах. Бл… Чонгук наклоняет голову вбок, прислушиваясь к тому, как Чимин тяжело дышит. Он с трудом сглатывает, лежит с подрагивающими прикрытыми веками, и иногда его тело передергивает, как от низкой температуры. Чону не присуща нежность. Он ее проявлять не любит, не умеет, не хочет, и обычно никаких приливов теплых чувств не испытывает к кому-либо, помимо животных, но он поднимает руку, обхватывая покрасневшую от укусов коленку Чимина. Тот вздрагивает, мигом разлепляя скрытые за челкой веки, ресницы на которых слипаются дорожками слезной пелены. Чонгук ничего не говорит. Его рука с горячими ранами на пальцах оглаживает коленную чашечку вверх и вниз под пристальным надзором Чимина прямо в его глаза. Что? Ничего. Чонгук второй рукой тянется к его лицу, чуть нагнувшись, чтобы завести пятерню во влажные на концах волосы Чимина и убрать их назад, открывая полный обзор на его мимику. Пак все еще молчит. Смотрит без удивления, без злости или равнодушия — скорее, просто ожидает следующих действий, потому что сейчас Чонгук становится для него крайне непредсказуемым. У Чонгука тело в царапинах, а губы красные, в середине нижней губы проглядывает синева, потому что Чимин в прямом смысле прокусил ее. Все такой же разбитый. Его взмокший лоб вновь притягивает к себе челку, бровь пробита ссадиной, да и скула далеко не отошла. Уголок губы теперь разодран в кровь. Бинт на шее надо срочно сменить, потому что кровь не останавливается, — пятно расползлось сильнее. Чон — лишь темный силуэт. Тень. Его нет. Чонгук наклоняется, пальцами обхватывает лицо Чимина сбоку, касаясь губами чужих, целуя, подушечкой большого пальца ведя по нижней губе, проникая языком внутрь. Молча. Чонгук не спрашивает, больно ли Чимину, — знает, что больно. Чимин знает то же самое. Чону чужда нежность. Особенно после секса от него не остается ничего априори, даже грубости, но он чувствует, как Чимин пробирается рукой к его затылку, оглаживая его шею, поднимаясь выше, чтобы запустить пальцы в волосы без сжатия, на которое бы Чонгук отреагировал крайне остро. Чон ставит колено на кровать, упираясь им в бедро Чимина, и отрывается от его губ. Лбом утыкается в матрас рядом с головой Пака, дыша неконтролируемо тяжело, ладонью обхватывая затылок Чимина, просто держа, словно для опоры. Пак глядит в чернеющий в глазах потолок, сглатывает нервно, с трудом, не зная, как реагировать на столь уязвительное поведение Чонгука. Казалось, сейчас не составит никакого труда вонзить ему нож в спину. Чимин судорожно выдыхает в потолок, оглаживая трясущимися пальцами волосы Чона, — черные, мягкие и жесткие одновременно, мнет кожу на голове, прислушиваясь к тому, как парень дышит, — глубоко, громко, медленно. Обо всем и ни о чем одновременно. О боли.

Не стоило этого делать.