«Океан»

Тысяча мелких порезов.

Такие, как Чимин и Чонгук, счастья не приносят. Ни себе, ни другим. Они пьют, бьют, целуют друг друга, засыпают в обнимку так, чтобы кости задрожали и чтобы на утро послать друг друга нахер. Это больно и странно. Дереализация накатывает на Чимина с наступлением нового дня — слишком быстрого, дабы суметь среагировать. Он особо и не спал, зато вот Чонгук смог уснуть. Оказывается, когда он спит, то кажется вполне мирным. Не дергается, дышит тихо, даже звуков никаких не издает, словно сердце его замирает на этот промежуток времени. Чимин просто на него смотрел, ведь сон к нему не шел, несмотря на желание отрубиться. Ему хотелось, чтобы после усталости он впал в кому. И помыться тоже хотелось бы. Но он лежал и все. Что делает и сейчас. Дереализация. Пак не понимает, что происходит. Не чувствует себя в пространстве, не видит, не ощущает. Все выглядит, как шутка, не более. Чимин не чувствует себя настоящим человеком. Чонгук лежит на спине, повернув голову в сторону Пака. Все его волосы — сплошной комок ниток, но больше всего напрягает повязка на шее, которую они не сменили. Кровавая, подсохшая. Подрагивающие пальцы Чимина касаются прохладных волос Чонгука у глаз, невесомо отодвигая. Ненастоящий. Все здесь ненастоящее. Ресницы Чона подрагивают. — Ты не спишь, — шепчет Чимин, лежа на животе и держа корпус тела локтями. — Угу, — мычит парень в ответ, не разлепляя век. Вместо «доброе утро» или банального «какого хуя?» Пак слышит: — Время. Сколько сейчас? — выхрипывает. Но сколько бы сейчас ни показывали часы, Чонгук знает, что ему надо уходить. Срочно. У него нет времени задерживаться — он и так всрал его чрезмерное количество. — Почти семь. Пиздец. Инициатива всегда ебет инициатора. Чон не открывает век. Он чувствует утренний свет, но сильнее чувствует лаванду. Ею пропитана простынь, он сам изнутри сожжен ею, и мирится с этим обреченно и рвано. Мягко, колко. Чонгук разлепляет глаза, сразу же упираясь ими в чужие гематомы, смотрит неотрывно, бессознательно. Надо провести по ним руками, пригладить. Даже глядеть на них больно. Волосы Чимина спутаны и взлохмачены, челка спадает на лицо, не позволяя в полной мере оценить, как он смотрит на Чонгука, но смотрит он безотрывно. Блять. Сердце бьется, обколотое, все в дырах, через которые сочится кровь. Неминуемая гибель. Чон резко перехватывает чужое запястье, тянет к своим губам, прикусывая слабо пястную кость. Чимин реагирует непозволительно спокойно, а Чонгук закрывает глаза, губами мажет по коже и дергает, дергает на себя, чтобы ближе. Не оставить пространства. Пак поддается и наклоняется ближе к парню, который скользит губами по руке выше, гоняя мурашки по телу. Чимин ослаблен и мертв. И не понимает, отчего Чонгук к нему тянется что сейчас, что в принципе. Так тянутся к сигаретам, алкоголю, наркотикам, зависимости, обрыву, ножу — заведомо предвещающим разрушение, но Пак лишен сейчас всего. Гордости, страха, желания. Жизни. Чонгук тянется к смерти, и понимает ли это? — Больно, — шепчет безэмоционально Чимин, когда Чон вытягивает руку, обхватывая ею шею парня, чтобы наклонить к себе ближе, резцами зацепить сережку в мочке уха, упиться запахом тела и лаванды. У Чонгука нужда, ему голодно, холодно и тошно. — Не помню, чтобы ты возмущался ночью, и не помню ни одного «нет», когда я трахал тебя, — спокойно проговаривает Чон, губами прикладываясь к линии чужой скулы, задерживая это касание надолго, пока Чимин лбом не упрется ему в плечо, не выдержав тяжести своей головы. Дышит слабо и шумно — так, как нужно, чтобы Чонгуку срывало голову на постоянной основе. Пак целует чужой висок, а ощущается поцелуй выстрелом, потому что между ними такого быть не должно. Чимин не такой, да и Чонгук тем более, но ему сонно и непозволительно спокойно, поэтому он слегка хмурится от боли, когда Пак отодвигает его волосы, чтобы поцеловать бровь. Щеку. Скулу. Веко. Чон сдавливает его запястье, воспринимая эти действия скованно, потому что это не для них. Чимин не способен на нежность, а Чонгук не умеет ее принимать, но Чимин нежно задерживает обкусанные губы под его челюстью, а Чонгук молча выдыхает через нос, поглаживая второй рукой затылок парня. Чимин умеет быть нежным. По ощущениям, он умеет быть любым, и подтверждение этому Чон чувствует на себе. Он так пуст, и эта пустота приковывает. Чонгук редко встречал таких людей, как он, но часто о них слышал. Они раздражают своей поверхностностью, своим уничтожением всего, что их окружает, не умеют разговаривать и открываться людям искренне, может, и не умеют чувствовать вовсе, но при этом они умеют все. Отвратительные персоны. Чон их не переваривает — у него непереносимость, с которой легко можно загреметь в больницу на операционный стол. Океан изучен всего на несколько процентов, а такие люди в себе его скрывают. Опускают на дно и держат на нем, прижимают давлением. — Теперь мы можем заняться сексом так, как хочу я? — шепчет Чимин в оголенное плечо Чонгука. Пахнет медикаментами и пылью, незажившими ранами и металлом. Чон шумно сглатывает, пальцами слегка царапая талию Пака, сжимает сильно, навязчиво. Не разодрать. Пока что его план идет как по нотам, даже если это ноты похоронного марша. — Ты умеешь хотеть? Чимин прикусывает кожу на плече, оттягивая ее. — Тебя же я хочу. Лучше ему заткнуть свой рот. — Научился разговаривать? — защищается Чонгук усмешкой, а пальцы на чужой коже сжимаются сильнее, дыхание глубже, глубже, глубже до пропасти, и то ли Чимин всегда таким был, то ли Чимин сегодня какой-то «не такой». У него отсутствует стеснение. Понятно это стало еще ночью, но гораздо понятней только сейчас, а в особенности то, что вчерашний срыв не последствие алкоголя. Чон ждал, что Чимин свалит из кровати, стоит ему заснуть, и сделает вид, словно ничего не было, будет играть партизана, пока Чонгук не хлопнет в порыве ярости входной дверью, но Чимин уебок. Он делает хуже. Всегда хуже. Его губы находят чужие так мягко, что кажется грубым, оскорбительным, и Чон хмурится в поцелуй, не понимая, стоит ли ему позволить парню осуществить желаемое, или же перехватить инициативу. Поэтому Чонгук просто ждет, пытается подстроиться под мирный ритм парня, не понимая, отчего это кажется гораздо более страшным и неизведанным, чем было. Не так. Совершенно не так. В зону комфорта Чона лезут без спроса, как он залез в чужую, — вот, что поистине страшно, ибо сердцу в груди тесно. Ему там не место, вырвите его, сожгите. Чонгук стаскивает одеяло, находит слепо бедра лежащего на боку Чимина и закидывает его ногу на себя, прижимая теснее, ярче, так близко, чтобы ловить каждую реакцию тела на свои действия. Пак шумно выдыхает ему в губы, скользя языком глубже, и, да, это срабатывает. Зверство Чона щелкает, и ему, блять, стоит больших усилий не вырвать зубами трахею парня, не прокусить ключицы — их крайне легко сломать. — Будет больно, — предупреждающе шепчет Чонгук. Ему нужно свалить из этого дома, но стоит ему выйти за порог, его сунут в реальность с головой. Сейчас с головой он только в Чимине, трогает его, сливается с ним, дышит им, питается. Первое и последнее место в пирамиде потребностей. — Я в курсе, — выдыхает Пак, прикрыв веки, и двигается еще ближе, пальцами касаясь шрама в виде звезды на груди Чонгука, ведя по контуру, ниже, ниже, и Чон знает, что парень проходится по каждой царапине и ссадине. — Эй… — все слова тонут в тягучем поцелуе, потому что Чимин не хочет слышать ничего. Он общается мягкостью и плавностью — тем ритмом, к которому Чонгук не привык и привыкать не хочет, ведь есть в нем что-то потустороннее, странное. Чимин скользит пятерней в чужие волосы, легонько сдавливает их, параллельно прикусывая парню губу, и Чон понимает, что странность заключается лишь в самом Паке. Холодно. Чонгук оглаживает его бедро, сжимает кожу грубо, до покраснений, чтобы словить рваный выдох в свои губы, и тут же прикусывает уже чужие, не сдержавшись. Сердце бьется неровно. Чон слепо тянется рукой назад, за спину, нащупывая на тумбочке смазку с презервативами, и думает о том, как же, блять, Чимину будет больно. Ему будет, определенно, но Чонгук пока не почувствовал от него даже легкого болезненного дрожания на касания. Паку больно целоваться — у него обкусаны губы — в трещинах, в покраснениях. У него болит тело. У него синяки и гематомы. Но он просто молчит. — Тебе больно, — озвучивает пустой факт Чон, укладываясь обратно набок и подтягивая выше закинутую на его бедра ногу Чимина, который губами прикладывается к его шее, оставляя поцелуй. — Это не боль. Чонгук прикрывает веки. Нос зарывается в крашеные волосы на макушке, дышит тяжело и глубоко, выбивая, наконец, из Пака правдоподобную реакцию, когда двумя смазанными пальцами проникает внутрь, чтобы вшить в себя реакцию тела рядом с ним. И усмехается. Чимин чуть выгибается в позвоночнике, резцами прикусывает кожу Чонгука, а ладонь сдавливает его талию в ответ на прикосновения. Сука. Чертово блядство. — Уверен? — Вполне себе, — не отказывается от своих слов Пак, шепча. Провоцируя. Он тот еще любитель вывести Чонгука всеми возможными методами, и один из них хорошо так применяет, когда рука с груди сползает ниже, очерчивая мышцы паха. — Прекращай, блять, я пытаюсь не торопиться, — хмурится Чон, стоит пальцам Чимина слабо очертить головку члена. — Пытайся, — легко слетает с этих блядских губ, выводит Чонгука из себя, и он глубже вводит пальцы, сгибая их, чтобы Пак непроизвольно дернулся. Нет, с выдержкой у Чона очень херово. Крайне. — Понятно, — хмыкает Чонгук. И шлет Чимина к черту. Нежность? А они умеют с ней уживаться? Нет. Вряд ли. Они не умеют уживаться даже друг с другом, и с осознанием этого Чон вынимает пальцы, сразу же заменяя их членом, вдавив тело Чимина к себе вплотную, чтобы не было возможности выпутаться и лишний раз дернуться, чтобы словить чужой гортанный стон, вызванный резкой заполненностью и болью, и усилить хватку на талии Пака, когда тот непроизвольно дергается. — Не передумаешь? — усмехается криво Чонгук, задыхаясь лавандой, впутанной в чужие волосы. Не двигается, позволяет Чимину перетерпеть ощущения, свыкнуться с ними, еще раз сто подумать. — Ты специально? — Пак царапает его спину, в ответ прижимаясь сильнее вместо отстранения, чтобы его холод согрел чужой жар, которым Чонгук наполнен до краев. Живой, забитый сверху донизу энергией, эмоциями. У Чимина нет сил отрицать, что бешено колотящееся сердце в обтянутой мышцами клетке дает ему успокоение. Чимину сейчас не нужен сам секс. Ему просто нужен Чонгук. Все, что он способен предложить сейчас. Все касания, желания, откровенности, действия, грубость и нежность, осторожность и несдержанность. Все. Живую душу, тело, сердце, рисунки на теле Чимина, дыхание в макушку, от которой мозги плавятся под жаром, и Паку кажется, — может, всего лишь кажется, — но ему становится умертвляюще тепло и сонно. Мягко. Чимин позволяет своему дыханию сильно сбиться, он позволяет себе кусать и целовать шею Чонгука в татуировках, его бинты, его челюсть, ключицу, оглаживать позвоночник, обладать им всем в моменте, — этим больным ублюдком, который плавно толкается в него, не позволяя выпутаться из хватки под названием «объятия». Пак не хочет говорить — ему так лень. Так плевать. Он расслабляется, позволяя себе просто принимать наслаждение и боль. Ему хочется Чонгука поцеловать. Навсегда в поцелуе застрять. Ничего больше. Заснуть, да не проснуться. Чимин тонет. И ему ничего, кроме этого, не хочется. Запредельно откровенно, близко — так, как Паку надо, как он хочет. Медленно, неторопливо. Чимин бы прямо сейчас вычеркнул себя из жизни, растворившись в этом человеке, исчез без следа и паники, но он все еще чувствует, дышит судорожно, пока его трахают, и не понимает ничего. Больше не собирается. Он устал. А Чонгук его мертвого дергает за конечности, давит на сердце, чтобы то билось чаще, и не позволяет свалиться без сознания, толкая в пропасть под названием «жизнь». Во всех смыслах. Даже сейчас. Чимину не важно наслаждение, но Чон вынуждает его чувствовать, тратить на него еще больше сил, буквально выбивает их из Пака, руками охватывая каждый горящий участок кожи, надрачивая, двигаясь в нем глубже, быстрее, и нажимом заставляя Чимина задрать голову, чтобы впиться в губы. Пак громко стонет, языком встречаясь с чужим, целуя развязно, скользко, даже шумно. Грязно. Чонгук сам заставляет тело Чимина трястись и сам же заставляет держать голову более-менее ровно, вколачивая Пака в раздвоенный спектр чувств. Этого момента не существует. Всего лишь сон. Но оргазм настоящий и тяжесть тела настоящая. Настоящий Чонгук. Моменты замедленной киносъемки через призму объектива. Кадр первый: спальня Чимина, он лежит на кровати уставший и убитый, гладит мягким одеялом тело, скрываясь от утреннего света за челкой, и наблюдает за тем, как Чон присаживается на краю, долгое время не меняя положение, — спина его расцарапана, а волосы спутаны клочками, руки напряжены, но тело расслаблено. Кадр второй: Чимин подкрадывается к парню позади, начиная медленно и аккуратно расчесывать ему волосы, а Чонгук незаметно для Пака кривится, терпя боль. Когда Чону дерьмово физически и морально, ему становится тяжело расчесывать волосы. Любое давление на голову приносит боль, будто организм сдается, поэтому Чонгук бесится еще сильнее, но Чимин действует слишком аккуратно для того, кто даже не подозревает об ощущениях парня. Кадр третий: Чонгук оттягивает время по максимуму, начиная возиться в шкафу Пака, который слабо улыбается, глядя на то, как парень перебирает вещи, оценивает их, ворчит, стоя в одних штанах. Чимин лежит на боку, подпирает скулу рукой, не скрывая своей усталости. Просто смотрит. Ничего бы больше, кроме этого, не делал. Смотрит и не понимает, что Чонгуку от него надо. А, кажется, нужен был ему явно не просто секс, раз он до сих пор здесь, кидает какие-то тупорылые шутки, тянет время, пока Пак следит за ним пристальней прицела. Чимин вроде и чувствует себя хорошо, устало, приятно, но… Есть вещи, которые из него не вытравить ничем. — Не устал еще со мной возиться? — с улыбкой проговаривает Пак, не способный поверить в происходящее. Не верит ни в себя, ни в Чонгука. Хотя в Чонгука побольше. — Я? С тобой? — Чон изгибает бровь, взглянув на лежащего на кровати парня. — Я похож сейчас на того, кто с тобой возится? — фыркает, глаза закатывает, отворачивается обратно к шкафу. — Да, похож, — прямо заявляет Чимин. Потому что в ином случае Чонгука здесь не было. — Бред. Чимин небогато смеется. Бред. И правда. Никто не будет возиться с разбитым, когда вокруг целые и красивые. Это все равно что выбирать горшок, в который хочешь посадить цветок. Ты можешь выбрать тот, который будет соответствовать цветку, цельный, нужного размера, а можешь выбрать весь в трещинах и сколах, и вода постоянно будет литься из него, превращая все вокруг в грязь из сырой земли. Зачем возиться с разбитым, когда полно тех, кого не нужно собирать по кускам? Зачем Чонгук пытается? Грудь Чимина сдавливает ощутимой болью. Зачем? Зачем все это? Что будет после этого? Для чего? Чонгук достает просторную майку с каким-то небольшим китайским иероглифом, присвистнув: — У тебя и такое есть. А ты не носишь. Пак молча оценивает взгляд парня, то, как он крутит эту бедную тряпку в руках. — Она была моей любимой в студенчестве. — Ей сколько, пятьдесят лет? — Чонгук саркастично посмеивается, но Чимин видит, что ему нравится эта майка. На самом деле по нему сразу видно, когда парня интересует вещь, — это проявляется в мелочах. Скорее всего, Чон скажет, что эта майка старше мамонтов. И сейчас это Пака даже забавляет. — Очень смешно, — мягко протягивает Чимин, без промедлений добавляя: — Забирай. — Зачем? — Чонгук резко бросает на парня взгляд. — Потому что в ином случае я ее выкину? — Ты секунду назад назвал ее своей любимой, — изгибает бровь. — Если она любимая, это не значит, что я не могу от нее избавиться. Секунда. Пять. Десять. Кажется, Чимин сказал что-то не то. И он осознает это быстро, но не подает виду. Наверное, не самое лучшее, что можно было озвучить вслух, хоть Пак совсем не вкладывал в эти слова смысл. По реакции Чонгука ясно все: он помалкивает, обрабатывая услышанное, но принимает решение умолчать. Такое же решение принимает и Чимин. Этого момента не было. Всего «этого» не было. — Она просто будет пылиться и дальше. Ты ее хотя бы будешь носить, — нарушает молчание Пак, объясняя свои слова. Чон с заминкой отвечает: — Может, мне еще и весь твой шкаф с собой утащить? — усмехается, но майку обратно не убирает, бросая ее на кровать. Заберет. — Если хочешь, — пожимает плечами Чимин. — Так много того, что я уже вряд ли когда-то надену, поэтому будет хорошо, если ты правда заберешь. Чонгук сталкивается с ним в зрительном контакте, изогнув скептически бровь. — Я же реально заберу. — Хорошо. — Пиздец, — выдыхает Чон, покачивая головой. Чимин бывает невыносим. Непробиваем. Слишком строг и мягок. Откуда такой порыв доброй воли? — Еще что есть, может, навынос? Постельное белье, куртки, книги?.. — Книги мне не нужны. Не знаю только, зачем они тебе, — непринужденно бросает Пак. — Ты считаешь, я не в курсе, что такое буквы? — Просто не думаю, что у тебя есть время читать, — Чимин не отвечает сарказмом на сарказм. Чересчур ленив и спокоен. И это даже начинает Чонгука напрягать, потому что, какую бы херню он сейчас ни сказал, ощущение, что Пак спокойно отреагирует на все. Словно он травы накурился. — Че с тобой? — не выдерживает Чон. Сощуривается подозрительно. — Тебе оргазм в голову ударил или что? — М? — мурлычет Чимин. Не взъедается, не смущается, не отшучивается. Ничего. — Все в порядке. Я часто бываю таким. — Не, не бываешь, — качает Чонгук головой. Вроде бы все и правда в порядке, но… — Уж я-то точно тебя до этого таким не видел. — До этого ты со мной и не спал, — Чимин укладывается на мятую подушку, но на парня смотреть не перестает. Меняется лишь ракурс. Зрачки остаются на цели. — Так все дело реально в сексе? — В тебе, — беспрепятственно говорит Пак. — Ограниченность удовольствия увеличивает его ценность. — Во мне? Да неужели, — усмехается Чонгук вновь, задерживая на лице то, что можно назвать именно улыбкой. Он отворачивается к шкафу, продолжая возиться в нем. Чимин физически чувствует отголоски нежности, исходящие от его нутра, — она обволакивает, укутывает, греет лучше батарей и сносит сильнее ветра. — С тобой это как особый способ общения — не основной, но приятный. — И какой же способ основной? Слова? Не думаю. Касания? Пролетает. Боль. О, а вот это уже ближе. Чонгук с Чимином рушат все попытки выстроить связь. — Хочешь сейчас поговорить о боли? — не понимает Пак. К чему было это дополнение? Словно они и без того не знают, какой пиздец происходит, название которому даже не придумать, не сложить, не вычесть формулой. Это не математика. — Мне не стоит забывать, что это такое, — в голосе улыбка больше не читается. Потому что Чонгука так или иначе напрягает все. Может ли он сейчас полностью расслабиться? Нет, конечно, не может. Последнее, что его ждет в этой жизни, — расслабление. Есть лишь напряжение и ничего, кроме него, — перманентное. Напряжение следует за ним тенью и в жизни, и на работе. Расслабиться сейчас он, возможно, и смог бы. Во Вселенной, где ракушки меняются на шишки. Не в этой. — Боль приводит к смерти, — Чимин же, в противовес Чонгуку, непозволительно спокоен, словно впереди его ждут лишь теплые лучи солнца, вкусный завтрак, любимая работа и отпуск в виде тура по Европе. — Смерть меня не страшит. Вот жизнь — вполне себе. — Одно и то же, — Пак потягивается на кровати, противясь желанию сходить в душ и отмыться ото всего произошедшего. Его тянет валяться в грязи. — Жизнь и смерть это не разные вещи. Не противоположные. Сама смерть уже заведомо часть жизни, всего жизненного процесса. — Фактически, — не спорит Чонгук, вытягивая из шкафа синюю майку и напяливая ее на себя без спросу. Разрешение ему уже дали. — Я ухожу и это, — обводит пальцем комок майки на кровати, — забираю с собой. — Прямо сейчас? — без лишних эмоций спрашивает Чимин, ведь понимает, что у Чона куча причин не задерживаться. Проблема лишь в том, что укол по груди приходится, ведь Паку не хочется быть одной из них. — Ага, — кивает Чонгук, не глядя на парня. — Ладно. Но у меня просьба, — Чимин наблюдает за тем, как парень собирается, закидывая телефон в карман штанов. — Какая? — Свидание. Движения Чонгука замедляются. Он поправляет челку, остановившись посреди комнаты. Взлохмаченный, помятый, недоумевающий, думающий, что ослышался. — Свидание?.. — если бы Чимин посмотрел на Чона лишь сейчас, основывая все свое представление о парне только по этому моменту, он бы сказал, что этот тип, — всего лишь ветреный студент. У него проблемы в семье, восемь академических задолженностей, он сваливает после первого же секса, а потом делает вид, словно вы незнакомцы. Мальчик. — Что-то не так? — Чимин включает дурачка. Улыбается слегка, забавляясь чужой реакции. Да, он обескуражил парня. А Чонгук даже не знает, что на это ответить. Блять? Что? Он не ослышался сейчас? — Как ты себе это представляешь? — Чон в искреннем удивлении. Искренней уже некуда. Чимин предложил что? Свидание? Это какой-то стеб, новая грань юмора? — Тебе некомфортно? — предполагает Пак. — Ладно, глупый вопрос. — Чего ты хочешь? Как ты это видишь-то вообще? — разумеется, Чонгук относится к этому крайне несерьезно и скептически, хоть и предпринимает попытку разузнать больше. Бред. Свидание? Нет, это полный бред. Чон хочет криво усмехнуться, унизительно, насмешливо. Свидание. Чонгук. Чимин. Свидание? Свидание. Какого, мать его, хуя? Свидание. Чон боится даже слово такое сказать вслух, попробовать его, узнать, как оно звучит вообще. Свидание. Херовое слово. — Да не знаю. Это очень странно, — сам признается Чимин, приподнимаясь на руках и принимая сидячее положение. В глазах на время темнеет. Сердце бьется молотком. — Вот именно, — кивает Чонгук, несколько нервно скользнув языком по губам. Это же было сказано не всерьез, так? — Я не вижу тебя в нормальной жизни, — продолжает Пак, на что Чон с уверенностью кивает, разводя руки и саркастично-грубо припечатывая: — Да что ты? — Но я серьезен. Здорово. Пиздато. Класс. — У тебя и романтическая сторона есть? — кривится Чонгук. Блять, хах, а какого хуя? Какого хуя, Пак Чимин? Просто, сука, какого… Пак Чимин не улыбается. Не хмурится, не наседает, но глаза его ждут ответ, пялятся глубоко, долго, и кривизна улыбки Чона спадает постепенно, миллиметр за миллиметром ее срезают с кожи, и вот он уже абсолютно серьезно смотрит на голого, накрытого одеялом парня, не имея ни малейшего понятия, что ему сказать и как. Чонгук берет в руки майку, время его сжимает давлением, он моргает, погружается в ворох мыслей, которых становится настолько много, что Чон даже теряется, говоря в итоге не совсем то, к чему у него лежит душа: — Ладно. Посмотрим. На что там смотреть — Чонгук вообще не в курсе.

***

У Чонгука тело в крови. И он сейчас не о физической концепции, хотя от нее также далеко не ушел. О, Чонгук, ты ублюдок. Его руки, трясущиеся, но непоколебимые, режут плоть, запихивают в глотку таблетки, сжигают, трупы топят в кислоте и бочках, и сейчас его руки трясутся не менее сильно, чем после первого убийства в своей жизни. Псина. Он понятия не имеет, через сколько вернется Юнги, — абонент недоступен, а потому Чон со скоростью света перерывает все коробки, каждый лист всех рассортированных документов, чтобы найти этот блядский список. Список. Сраный список. Чонгук бесится, по-зверски рычит, когда пробегается глазами по тексту очередного листа, не тому, что нужен, чтобы аккуратно убрать обратно. Юнги дотошный до мелочей — он заметит перемену в порядке, который сам создал. Чонгук этот порядок грязно рушит. Ради чего? Ради, блять, чего?.. Нашел. Чон сидит на корточках перед очередной коробкой, вчитывается в документ о распорядке передачи по имени, по времени, по месту, и губы его кривятся в отвращении. Чонгук, а что ты творишь? Чонгук? Он делает фотографию листов, принимая решение не забирать их, потому что пропажа будет слишком очевидной уже через короткое время. Сестре придется ему поверить. У нее не останется другого выбора. Либо же Чона пристрелить на месте, что имеет пока не столь большую вероятность. Чонгук приводит место в порядок ровно в тот момент, когда слышит шаги за дверью квартиры, и ретируется из комнаты друга, запихивая телефон в карман. Ночь его преступлений не скроет. Не скроет вообще ничего, и Чон познает все больше граней себя, когда сталкивается с Юнги в зрительном контакте, получая вопрос в лоб: — Ты че здесь забыл? Уже закончил? — Почти, — ничего не меняется в интонации Чонгука. Такая же непосредственно-раздраженная, и эти эмоции он готовится вылить прямо на друга, которого только что… Блять. — Есть что сказать? Нет, Юнги. Пока что нечего. — Что заставляет тебя мучить Тэхена? Не это ожидал Мин услышать первым делом. Явно не это. Да, Чонгук умеет проехаться по чужой психике. Он умеет много чего. Что заставляет его мучить самого близкого ему человека и морально, и физически? Характер? Вряд ли — с ним Юнги уже смирился. Что заставляет его мучить прямо сейчас? — то, как Чонгук с ним поступил. Человечность? Обещание? Обещание чего? Обещание выбраться из дерьма этого ебучего. Из блядского дерьма. Слюна стекает на грязный, пропитанный пылью и мочей пол. Корчась от ломающихся изнутри конечностей, мальчик стоит на четвереньках на матрасе у стены, не в силах разогнуться, вылезти из своего положения хотя бы на мгновение. Сила воли держит его в сознании, которое плывет, срастаясь с болью на грудной клетке, прошитой четырехконечной звездой. Боль. Боль. Боль. Боль. Боль. Жжется настолько сильно, что жажда застрелиться ломает, но вместе с этой болью приходит всепоглощающая ярость на каждый незаинтересованный взгляд быдловатых мужиков и женщин, сидящих за столами, пиздящих за жизнь, распивающих алкоголь, периодически бросающих на Чонгука взгляды. Он будто брошенный к углу стены труп, на который всем плевать. Неподалеку от него еще пара молодых парней и девчонка, тихо о чем-то переговаривающиеся, но для Чона, младше их на несколько лет явно, все смешивается в звон. Он просто стоит на четвереньках и продолжает плеваться слюной, которая от наркоты не перестает выделяться лишь сильнее. «Эй», — чужой равнодушный голос отдается эхом. Парень присаживается около него на корточки, берет грязными руками за подбородок, заглядывая в глаза за челкой, где от радужки ни следа. И заливает ему в глотку воду. Первая попытка без успеха, и все выливается изо рта Чонгука. «Че ты к нему полез?» — откуда-то со стороны. «Если не начнешь пить, откинешься прям здесь, — продолжает говорить парень. — Терпи, эта херня заживать будет пиздец как долго», — он пытается влить ему воду вновь, и, наконец, Чон начинает делать первые глотки, заходясь надрывистым кашлем. «Он без пяти минут труп, Юнги», — бросает девушка, останавливаясь рядом с ними двумя. Говорит без злости. Мин продолжает держать пацана за подбородок, чтобы тот не уперся головой в пол, и говорит: «Пока ведь не труп». Чонгук не помнит, чтобы с тех пор интонация друга поменялась. Все такая же непосредственная и ровная, как и устойчивость психики, но Чон продолжает ее расшатывать, думая о том, что он не разочарование матери. Он будущее разочарование Юнги, и мысленно рассматривает все варианты того, как наиболее безболезненно помочь им с другом, избежав при этом парной казни под дулом пистолета Сестры. Юнги его не простит. Он может простить что угодно: крики, драки, поломки, чужие убийства, измены, гораздо более гнусные вещи, но простит ли он то, что прямо сейчас Чонгук становится не на его сторону? Можно ли это назвать предательством? Чон сделает все, чтобы происходящее обернулось в их пользу, но… — Мучить? — Юнги агрессивен, абсолютно не настроен на откровения, но пока никак открыто свою злость не показывает, застывая в проеме и позволяя Чонгуку продолжить. — Ты даешь ему надежды, и сам же их обрываешь. — Даю надежду? — Мин хмурится, не врубаясь, какого хуя друг начал эту тему прямо сейчас. Без единого повода. — Ебешься? Или че вы там делаете — не хочу знать подробности. Это не надежда? — адресует вопрос в пустоту. Чонгук складывает руки на груди, облокачиваясь о стену рядом с ванной. Юнги не спешит спрашивать, какого черта Чон начинает это все мусолить, потому что тема колит сильно. — Надежда — это обещать ему поля и золотые реки. — Так думаешь ты. А Тэхен? — Тэхен знает, на что пошел. Не я был инициатором, — кажется, Чонгук уже слышал нечто подобное. От Чимина. Он все еще скептически относится к данной точке зрения, хотя и она смысла не лишена. — Но ты согласился, — Чонгук старается не давить хотя бы интонацией. Мысль о Тэхене посетила его голову внезапно, чтобы переключить внимание Юнги но, вообще, вопрос этот волновал Чона уже давно. — И с какого хера ты вдруг решил позаботиться о его чувствах только сейчас? — Меня давно это интересовало, — здесь уж Чонгук не лжет. Поняв, что Юнги сейчас не воспринимает его слова, он решает добавить: — Не, чувак, я сейчас на полном серьезе спрашиваю. На кой хуй ты на это пошел? В курсе же, что ему будет дерьмово, — Чон смотрит на Мина, тот смотрит на него, молчит, читая в глазах друга намеки, сарказм, но не находит там ничего, кроме реальной серьезности. Чонгук спрашивает не шутки ради, поэтому Юнги переключает режимы своего настроения. — Это лучше, чем ничего. — Серьезно? — Чон изгибает бровь. — Мне кажется, наоборот. Уж лучше бы ничего, чем вся ваша хуйня. И Юнги, стягивая с себя ветровку, отвечает прямо: — Я в курсе. Я давно это понял. Так что тебя потянуло на эту мысль? — тоже серьезно спрашивает. — Потому что Тэхену все хуже. Если б это не бросалось так ярко в глаза, я бы и не спросил. Он ебалом похож на рыбу-каплю всякий раз, когда речь заходит о тебе. Ты словно топишь ваши отношения еще сильнее. Специально же, да? — без упрека спрашивает. Может это понять. — Хочешь боль ему причинить? Понял, что проебался, когда согласился в десна подолбиться, а теперь даешь заднюю? Юнги не собирался загружать себя сейчас тем, что грузит его постоянно. Он надеялся хотя бы в этих стенах почувствовать какую-то безопасность, но, раз уж даже Чонгук его допытывает этим дерьмом, то что-то идет не так. Все в целом идет не так. — Я не могу все оборвать самостоятельно, и ты это знаешь. Он должен быть под моим контролем. А знаешь, что этому виной? — Юнги заглядывает в глаза Чонгука, говоря устало и обреченно: — Чувства. — Чувства, — повторяет Чонгук. — А не в опасности ли он именно из-за тебя? — Именно из-за меня, мудоеб, и ты это тоже прекрасно понимаешь. Потому что я дал слабину. Тебе это знакомо, не правда ли? — намекает на Чимина. Юнги не поощряет действия Чонгука в отношении этого парня, ведь слишком хорошо их понимает. — Потому что мне захотелось с ним пообщаться. Потому что он прилип банным листом, и я не хотел его от себя отлеплять и не хочу. Если ты думаешь, что я кошусь на тебя из-за Чимина с нихера, то плохо думаешь. Только теперь я за это крупно плачусь, Чонгук, и ты будешь платиться следом, — выносит свой вердикт. Нет смысла спасать того, кто уже утонул. Чон пока игнорирует камни в свою сторону, продолжая копаться в друге: — Не можешь отпустить, но и подпустить не можешь. И поэтому причиняешь боль, но при этом заботишься? Ждешь, когда он сам откажется от тебя? — Завидуешь моей выдержке? — Че? — У самого-то ее не хватает, — с чего вдруг Чонгук решил, что может анализировать его действия, когда сам уподобляется Юнги? Он мог упрекать Мина сколько угодно до этого августа. Больше ему это не позволено. — Ты мне это сейчас всерьез спизданул? — хмурится Чон. — Ты спрашиваешь у Тэхена о самочувствии, пускаешь к нам домой, забираешь с пьянок, а потом ведешь себя, как уебок, не забыл? А знаешь, почему? Потому что он тебе пиздец как дорог, и из-за нашей работы ты не можешь его подпустить к себе ближе дозволенного — отбираешь у него, мучаешь, даешь обратно, а послать нахер не можешь. Хочешь, чтобы он тебя ненавидел? Этого добиваешься? Оставить у него в сердце прорезь? — Да. Чонгук замолкает. Слишком быстро Юнги дал ответ на вопрос. Слишком. И следом заявляет то, что Чон считывает истинной правдой, потому что во взгляде Мина мелькает та честность, которую уловить можно крайне редко. — Будь выбор — я бы с радостью променял его любовь на ненависть, Чонгук. На отвращение. — На Хосока тебе насрать. Тебе он нужен для этих целей, так? Мне на него плевать, делай че хочешь, но мне важно понимать, что ты, мать твою, делаешь. И я понимаю, — делает паузу. — Да ты полон противоречий — ты хочешь поступить с Тэхеном по-ублюдски, чтобы тот, наконец, отказался от тебя, но не можешь из-за того, что он тебе все равно дорог. Тебя мотает с одной стороны на другую, тянет к нормальной жизни, с ним ты чувствуешь себя вполне хорошо, так ведь? Он помогает забыть хотя бы на время, в чем ты погряз, даже несмотря на то, что этой «нормальности» для нас не существует. — Ненавижу, когда ты это делаешь, — копаешься в моей башке, — выплевывает Мин. — Зато в своей не позволяешь. Тебе напомнить, какая наша основная цель? Вышестоящая? — Юнги вопросительно кивает, мол, че ты? — Выше нашей дружбы, Тэхена, твоих ублюдских родителей, Чимина? Всех? Мы, — процеживает жестко. Отпечатывает клеймом хуже звезды. — А то ты запамятовал. Мы, блять. Ты и я. Я и ты, дающие деру из этого города под ручку с Юсефине, — Юнги разгоняет тему сильнее, потому что ему она тоже покоя не дает. — Похуй на мать, для тебя есть фактор поважнее. Но ты лишь находишь себе привязанности — больше, блять, и больше… Чонгук не выдерживает, перебивая друга: — Я помню, Юнги, ты мог этого не повторять сто раз. Но Юнги уже разгоняется до повышенной интонации, потому что есть вещь, цепляющая его похуже всего остального, — это Чонгук. — Нет, не помнишь. Поверь — не помнишь нихера. Да, ты прав, хули, я не могу отпустить Тэхена прямо сейчас, — разводит руками. — Но вот ты не сможешь отпустить никого «вообще». Сердце в груди Чонгука выворачивает наизнанку. — Ублюдок, я вижу тебя со стороны так, как ты не видишь себя, — подуспокаивается парень. — Я на нашей стороне, а вот на какой ты, блять, я уже не понимаю. Чонгук на стороне того, что прямо сейчас ему надо ехать и сдавать отчеты Сестре, которой он так сильно хочет расшибить голову. Чонгук на грани выбора, но он упустил из виду момент, когда ему пришлось его делать. Чонгук на стороне того, что ему сейчас нужно копать под своего же друга, которому он обязан был рассказать о замысле Сестры и не рассказал. Чонгук все делает так, словно считает, что должен справиться со всем в одиночку, забывая о том, что всегда со всем они справлялись вместе, а сейчас он все меньше дает подробностей Юнги, хотя должен. Не должно быть ничего, что Мин не знает, и как и у Мина ничего, что не знал бы Чонгук. Человечность? Телефон в кармане вибрирует. Чон достает его, принимая звонок не глядя. — Да? «Чонгук, у меня проблема». Юсефине. Чон бросает взгляд на Юнги, который смотрит в ответ. — Что произошло? «В школу вызывают родителей, но я не могу сказать маме, она меня прикончит…» — тараторит девчонка на нервах, и Чонгук хмурится, перебивая ее: — Че ты натворила? «Я посралась с одноклассником, и мы в итоге подрались, но я правда не хотела, Чонгук, я… — Ta det med ro, alt vil gả bra. Ikke var sa nervos (норвеж. Успокойся, все будет в порядке. Не надо нервничать). Жди, — сбрасывает трубку. Юнги кивает, спрашивая, что случилось, словно до этого никакого разговора у них не было. — Юсефине попизделась с кем-то и вызывают в школу. — Я могу сгонять, — предлагает Мин. Он прекрасно знает, что Чонгуку сегодня отчитываться перед Сестрой, а у самого него на сегодня день окончен. — Хорошо, держи в курсе, — быстро соглашается Чон, понимая, что у него физически нет возможности приехать к девчонке. — Разрешаю разбить ебальник, — с непроницаемым лицом заявляет Чонгук, двигаясь к выходу. — А если виновата твоя? — Да мне плевать. Юнги криво усмехается, выходя из квартиры вслед за Чонгуком. Они идут по улице, залитой закатными лучами солнца, и перед тем, как разойтись, Чон притормаживает у машины, гремя ключами. Человечность? Чонгук хмурится и в последний момент окликает друга, который уже успел отойти на несколько метров. Тот оборачивается, кивнув вопросительно. Чон непозволительно долго смотрит на него, не взвешивает никакие «за» и «против», не взвешивает абсолютно нихера, хотя должен, потому что его решение может привести к глобальным последствиям, ведь оно будет построено лишь на доверии. Ни на чем больше. На доверии к тому, кто чинит их технику в доме после вспышек агрессии и носит воду всякий раз, когда организм Чонгука отказывается принимать что-то, помимо нее. Чон открывает дверь машины, говоря Юнги перед тем, как в нее залезть: — У Сестры будут списки передачек вашей подгруппы. Будь предельно осторожен. Дверь за ним хлопает. Мин никак не реагирует. Это лишь подтверждает тот факт, что Сестра их подозревает. Юнги плевать, как Чонгук список достал и достал ли этот список непосредственно он, — предупреждение здесь не ради того, чтобы опасаться действий Сестры. Опасаться нужно исключительно того, кто будет контролировать их подгруппу, а что-то Мину подсказывает, этим займутся люди Гу. И вот это уже новость совсем не утешительная. — Блядство, — криво усмехается Юнги, по дороге к «востоку» доставая из кармана сигареты. Полиция, Сестра, Гу, клерич, наркотики, Чонгук, Тэхен, Юсефине. Знали бы вы, насколько Юнги устал. Будто замкнутой цепочкой, мысли чередуются в его голове всю дорогу. Мин не обращает внимания на прохожих, сосредотачиваясь лишь на том, что ему со всем этим делать и как из этого выкручиваться. Где найти лазейку? Вот задача Юнги, которой он всегда следовал. Чонгук не может действовать напрямую, потому что и должность занимает раз в десять выше. Его задача передавать информацию Мину о каждом чихе, обо всем происходящем. Юнги — голова. Его задача продумывать план, и план этот у него в голове имеется уже давно, план реализуется шаг за шагом, строясь по кирпичикам, которые ему дает Чонгук в качестве затратного материала. Рано или поздно происходящее в группировке достигнет точки кипения, апогея, и самое главное успеть этим воспользоваться, сделать все, чтобы разрушить все изнутри хотя бы на короткое время. Но надо сделать это до момента, когда им двоим снесут головы. Сестра ищет предателей, держа под рукой Чонгука на свой страх и риск, ведь ни разу он ее не подводил. Но она не думает о том, что Чонгук взращен не только ее попытками сломить ему хребет, — он взращен Юнги с первых дней его попадания в группу, когда Мин чинил то, что эта тварь ломала раз за разом. Чонгуком пользуются все, как бы отвратительно это ни было признавать. Его мать, его сестра, даже Тэхен и Чимин, сама Сестра и сам Юнги. Мин помнит, как решил помочь пацану, которого изуродовали, из чистой жалости, из того, что зовется в народе человечностью, но Юнги соврет, если скажет, что исходил лишь из этих побуждений. По мере нарастания потенциала Чонгука, когда Мину стало понятно, какую ебучую машину для убийств из него хотят слепить, он понял, что именно этот потенциал Юнги и нужен. Человек, который будет с ним тесно связан, но при этом который будет способен подобраться к верхушке максимально близко. У Юнги и правда был план, но задолго до появления Чонгука. Он стал его планом, фундаментом для постройки, идеальной местностью. И этот план он обязан утащить с собой. «Я убью ее». Чонгуку было семнадцать. Прислоняясь к стене, затягиваясь сигаретой, протянутой Юнги, в его глазах не было ничего живого, но Мин видел в его глазах слишком многое. Его взлохмаченные волосы прикрывают глаза, губы чуть приоткрыты, взгляд направлен вперед, в пустоту перед собой, в пустоту деревьев и темноты, орущих разодранных кошек и мусорных баков, сидя задницей на мокрой траве. Юнги косится на его профиль, читая вместо этой пустоты ярость. Она нарастает. Она наполняет его. Она вываливается за края, и эта ярость становится решающим моментом, когда Чонгук понимает, что он возьмет ее под контроль, чтобы использовать в будущем. Чтобы сжечь на своем пути все. Ненависть. Пальцы, держащие сигарету, покрыты застывшей кровью, воняют гнилью и металлом. Юнги не спрашивал, что именно произошло с ним, убил ли он кого, расчленил ли, закопал, измогалась ли над ним женщина, но он видел чувства Чонгука. «Сестру?» — Мин решает уточнить на всякий случай. Парень, потерянный в пространстве, обращается к себе будущему, давая нерушимое обещание вновь: «Я убью ее». План. За Юнги захлопывается дверь кабинета директора. С нечитаемым лицом он бросает стоящей рядом девчонке: — Жди меня на улице, — и та кивает, шагая в сторону лестницы. Лишь убедившись, что она начала спускаться, он обращается к выходящему из кабинета мальчику, на лице которого красуется несколько царапин, оставленных Юсефиной в качестве самообороны. Когда его изначальный «план» превратился в «это»? Мин осматривает пустой коридор, ведь уроки давно закончены, и, как только мальчик проходит мимо него, хватает того за капюшон худи. — Пошли-ка побазарим. Он сопротивляется, хватает Юнги за руку. — Отпусти меня, блять! — Мин заталкивает его в туалет то ли для мальчиков, то ли для девочек — его это вообще сейчас не волнует, и стоит пацану повысить сильнее голос, Юнги тут же выгибает ему руку, заламывая за спину, а второй вдавливает головой в ржавую раковину. — Значит слушай меня, малолетний уебок, — понижает голос Юнги, утыкая мальчика носом прямо в слив, а следом разодранной щекой, чтобы отпечаток грязи остался. — Еще раз эта девчонка пикнет твое имя, еще раз, блять, я увижу на ее теле следы сигарет, и я замурую тебя в бетоне, — холодно проговаривает. — Мне плевать, сколько тебе лет, ты понял меня? — Да-да, бля, понял, — шипит парень. — Я не услышал, — глаза Юнги залиты льдом. Он бы сломал ему обе руки прямо здесь и сейчас. — Я понял! — выхрипывает, и Мин заламывает его руку сильнее, до едва уловимого хруста, вбивая голову в раковину до пульсации, до жажды разломить череп. — Еще раз. — Я не трону ее, я не подойду к ней, — кажется, он начинает плакать. Хорошая реакция. Юнги продолжает давить до тех пор, пока не начнет чувствовать, как при дальнейшем воздействии он и впрямь этому уебку что-нибудь переломает, и только когда тот начинает откровенно реветь, резко возвращает его в вертикальное положение, бросая на пол у стены, чтобы тот въебался головой в плитку. Юнги достает из кармана сигарету, поджигая ее. — Нет, пожалуйста, я все понял, хорошо, — пацан скукоживается, начиная отползать в сторону кабинок, а Мин ступает вслед за ним, проговаривает нарочито спокойно: — Че ты разбушевался? — Юнги в два резких больших шага нагоняет парня, ногой прижимая чужую к кафелю, и присаживается на корточки, грубо схватив того за рот, всей ладонью обхватывает челюсть, чувствуя, как пацан скулит, начинает качать головой, но Мин удерживает ее на месте, держа в другой руке сигарету. Действия Юнги всегда молчаливые и тихие. Юнги держится в стороне ото всех, он ходит тенью, бесшумной и невидимой для Чонгука, для Тэхена. Он резко вжимает сигарету в шею парня, отбрасывая ее на пол, и хватает парня за волосы, рожу направляя к догорающему бычку, пока осыпавшаяся трава не измажет чужие, пропитанные слезами, губы. Пока мальчик не затеряется в боли и слезах, пока не намочет от страха штаны. — Ты меня понял? — повторяет свой вопрос Юнги, получая в ответ лишь мычание и многозначительное кивание. Лишь после этого спокойно поднимается, чтобы выйти из туалета и бросить парня валяться на полу. Правило второе: никакого сострадания. — Не говори, что ты курил в нашем туалете, — буркает Юсефине, стоит Юнги выйти из школы. — Воняет? — Воняет, — подтверждает девчонка, натягивая на одно плечо сползающую лямку рюкзака. — Не хуже, чем от Чонгука, — Юнги придерживает калитку, пропуская ее вперед. — Не говори ему, — просит Юсефине. Мин иногда поражается тому, как же все же они с Чоном похожи, несмотря на то, что вместе бывают лишь изредка, и все воспитание ей передается от их матери. — О том, что ты подралась или о том, что он тушил об тебя сиги? — Ну, о драке он и так знает. Да, и правда вся в Чонгука. Интересно, как так получилось вообще? — Сама расскажешь, если захочешь, — Юнги достает сигареты уже чтобы действительно покурить, потому что им еще идти и идти до ее дома. — Опять, — она закатывает глаза. — Ты же уже курил. — Мне не хватило. Так сильно не любишь запах? — выгибает бровь. Звезд на небе не видно — все вновь заволокли тучи. Они проторчали в кабинете директора больше часа, походу. — От Чонгука ими пасло все детство. Даже брата от них тошнило. Что? — Брата? — цепляется за ее слова Юнги, нахмурившись. Она имеет в виду самого Чона или?.. — У вас еще и брат есть? — Типа того, — неоднозначно отвечает. Судя по реакции, ее не особо заботит эта тема, просто вспомнилось к слову. А вот Мина заботит, потому что это не то, что он ожидал узнать сегодня. — И куда брат пропал? — Не знаю. Мама о нем вообще ничего не говорит. — А Чонгук? — Сказал, что он сбежал из дома, и больше его не видел, — Юсефине пинает камень на дороге, пока Юнги протягивает, затягиваясь никотином: — При-кол, — охуеть, какой прикол. — Когда он пропал? — Это допрос? — смеется девчонка, но ответа не дожидается, отвечая спокойно: — Когда мне было восемь. Или девять. У Чонгука с Юсефине разница шесть лет. Значит, ему тогда было пятнадцать. Возраст, когда он попал в группировку. Юнги мог бы подумать, что это обычное совпадение, но что-то ему так не кажется, потому что, стоит прокрутить все диалоги в голове, Мин не припоминает, чтобы Чонгук ему в красках рассказывал о том, как его вообще в группировку затащили. — Брат старший? — Не, Чонгук старший. Брат младше него. — И как его звали? — Мы его всегда звали Пада. — Пада? — скептически косится на нее Юнги. — Как вашу собаку? — Угу, это было его прозвище. Чонгук назвал собаку именем брата? Это что? Скорбь или оскорбление? Не мог ли брат быть замешен в том, как Чонгук попал в группировку? И где он сейчас? Может, сдох давно. Друг никогда в жизни не зарекался об этом, а это означает, что информацию он утаивает абсолютно ото всех, включая самого Мина. — А настоящее имя? — Юнги пытается выцепить хотя бы крохи информации. — Да я не помню, мы его никогда по-другому и не звали. Я маленькая была. — Ты и сейчас маленькая, — подмечает Мин, на что Юсефине толкает его в бок. — Не настолько же. — Даже мать его так звала? — Ага. Да и она ненавидит, когда я поднимаю эту тему. Я как-то пыталась спросить что-то о Паде, но она просто молчит или выходит из себя, поэтому я давно перестала пытаться. Но дома обычно она просто звала их с Чонгуком по фамилии. Юнги хмыкает, и оставшаяся дорога до их дома проходит в относительной тишине, за исключением головы Мина. Чонгук, а ты полон загадок. — Спасибо большое, что пришел, — благодарит его Юсефине, стоя у забора дома. Она улыбается — спокойно и благодарно. Хорошая девчушка, Юнги прекрасно понимает, отчего друг так ее любит. — Ты не знаешь, Чонгук заедет в ближайшее время? В ее глазах столько же надежды, сколько и безнадежности. Она явно уже давно смирилась с тем, что единственный человек, которого она считает своей семьей, так далек от нее и всегда далеким будет. Мин представляет ее жизнь. Со строгой скандальной матерью, отцом за двадцать пять миллионов километров и братом, который пропадает черт знает где. От Чонгука Юнги слышал, что отец до сих пор предпринимает попытки поговорить с бывшей женой и забрать Юсефине к себе в Норвегию, да и связь с ним дочь поддерживает, но вот мать… Что с этим будет делать Чонгук? — Ты решила, хочешь ли оставаться жить здесь? Девочка стоит к парню боком, смотрит на него долго, загруженно, и отвечает: — У нас с Чонгуком договоренность. Решая не спрашивать, какая именно, ведь Юнги подозревает, что друг пообещал забрать сестру с собой рано или поздно, он переворачивает вопрос иначе: — А если договоренность сорвется? И Чонгук скажет тебе улететь к отцу. Сделаешь, как он сказал? Юсефине жмет плечами. — Да не знаю, я об этом как-то не думала. — Хорошо, — и Юнги, махнув ей на прощание рукой, уходит. Голова кипит. Дорога извилистая, ступенчатая, но спокойная, в отличие от «запада». Мин с равнодушием проходит мимо магазина, у которого распивают соджу двое мужиков, о чем-то споря, и ему это нравится. Это умиротворение. Неоднократно Юнги задумывался — смог бы он жить той самой нормальной жизнью после всего? Раскладывая себя на атомы, весь свой разум и тело он приходил к мысли, что, вообще-то смог бы, но какова его «нормальная» жизнь? Он не окончил школу, да и образования, само собой, у него нет, так куда ему дорога? Даже родственников в деревнях не имеется в запасе, к которым он мог бы приехать копать грядки. Цель: минус превратить в ноль. Хотя бы в ноль. Но что делать дальше? Мин Юнги не нужен никому. Он один был, одним и остается, закрыт и абстрагирован морально ото всего мира. Где эти параллельные Вселенные? Он останавливается через дорогу от «Цельсия». В темноте улиц его не видно, зато он видит прекрасно, как Тэхен проходит по залу, принося кому-то блюдо, а потом возвращается за стойку, чтобы принять заказ. Юнги мог бы зайти. Ким наверняка был бы приятно или не очень, но все же удивлен. И ничего бы из этого по-прежнему не вышло. Мин стоит с сигаретой в зубах, глазами лениво следя за парнем. Если бы Мин встретил его в будущем, работая каким-нибудь барменом в клубе, получилось бы у них хоть что-то? Без этой грязи, без наркотиков, интимной близости без обязательств? Если Юнги сбежит, сможет ли он общаться с кем-то «нормально» после пережитого им? Мин может хотеть сколько угодно, но есть вещь, которую изменить нельзя, — восприятие мира. Он вырос за гранью привычной людьми жизни. Он ее не знает. Если ты родился в Китае, ты никогда в жизни не узнаешь, каково это, — ходить в американскую школу, праздновать Рождество круглой семьей и наряжать елку к празднику, вступать в футбольную команду и мутить со старшеклассниками. Ты узнаешь, что это такое по рассказам, по фильмам, по видео из интернета, можешь даже посетить Америку, но прочувствовать все это изнутри ты не сможешь никогда. Ты вырос в другой среде. Не в среде американских фильмов, японских школьных фестивалей, тайских посиделок у моря. Юнги вырос в нищете, на «западе», среди блевотни и грязи, с запахом алкоголя и сигарет, ни разу до четырнадцати лет даже не заходив на территорию «востока», не имея под рукой ни телефона, ни компьютера. Он пиздился с пацанами во дворах, рисовал на разрушенных зданиях и промокал до нитки, потому что старухи выливали на него тазы с водой из окон. Мин никогда не узнает, что такое смущение, грани дозволенности, стыд и моральные ограничения, ведь в голове не екнет, если он захочет разбить кому-то лицо. Он понимает, что это все такое, но никогда не почувствует. Есть ли им с Чонгуком место среди всех этих людей? Жить Юнги заебало. Зависть. И злость. Мин помнит, как срывал ее на обычных людях лишь за то, где они родились и за то, какими они родились. Он срывал голос, бешено орал и рыдал, ведь, узнав о том, какая жизнь может быть, не мог смириться с реальностью. Почему Юнги выпала такая доля? Почему именно ему, Чонгуку, миллионам людей по всей планете приходится страдать так сильно? Юнги мог бы перейти дорогу, зайти к Тэхену, сказать «привет» и попросить налить воды. И нет, ничего бы из этого не вышло. Мин сломан. Так сильно, как Киму даже не снилось, и это останется с ним на всю жизнь посттравматическим стрессовым расстройством, клеймом на груди. Юнги представлял, как бы они с Кимом жили среди обычных людей лет так через десять, но сильнее он представлял их страдания. Мин мог бы подстроиться под Тэхена, разложиться, измываться над собой морально до тех пор, пока от него не останется ничего, давить улыбки и смех, лишь бы дать Киму желаемую реакцию. Но Тэхену это не нужно, потому что Юнги будет страдать. Но Тэхен будет страдать и от того, что рядом с ним не тот человек, с которым ему хотелось бы провести жизнь. Не подходящий ему. Любовь? Поверьте, на одной лишь любви им далеко не уехать. Потому что в Юнги ее нет. Ему не дана способность любить так, как это нужно Тэхену. Нельзя заставить себя любить сильнее, чем тебе позволено. Любовь Юнги колкая, мутная. Он может сказать, что любит Тэхена и любит Чонгука. Он проявляет свою любовь на доступный максимум. Но Тэхен любит растения, любит их всепоглощающе, он любит взращивать ростки, смотреть на цветы, фотографировать их, хранить, поливать и вскапывать, чтобы обеспечить им лучший рост. А Юнги любит растения, но не любит их настолько, чтобы носиться с ними. Он любит их на свой максимум, но любить больше ему позволенного не может банально физически. Он их любит, но не настолько, чтобы вступить в организацию по защите природы. Он любит животных, но не настолько, чтобы стать ветеринаром или веганом. Он любит фотографировать, но не настолько, чтобы стать фотографом. А Тэхен любит настолько, что станет кем угодно, лишь бы проявлять свою любовь на максимум, гореть ею. Вот и очередная разница между ними. Юнги смотрит на «Цельсий» еще долю секунды, бросает окурок на траву у дороги, потому что ему плевать и на город, и на загрязнение природы, и на людской труд, и просто идет дальше.

***

Чем меньше человек спит, тем хуже он осознает, насколько хронически устал. Недосыпание снижает способность объективно оценивать свое состояние, из-за чего человек может чувствовать себя нормально, хотя его когнитивные функции значительно ухудшены. Труп. Чонгук устало моргает, не вынимая рук из карманов. Ни один мускул на его лице не дергается. Он разминает шею, отрывает мусорный пакет от большого рулона, надевает свои перчатки, начиная запихивать мертвую девушку в пакет так, чтобы уместилась, сложилась вдвое. Живя в постоянном ужасе, начинаешь относиться к нему как к чему-то обыденному. Чонгук протаскивает ее, утрамбованную, кладя в самый угол у входной двери, надевает бахилы, принимаясь за уборку. Убирать-то, к слову, особо и нечего, но вот протереть поверхности, которых касался, не помешает. Рядом с мешком мертвой женщины еще несколько мешков с вещами. Чон справляется со своей задачей достаточно быстро. Он чувствует лишь раздражение. Серьезно раздражение. Чонгук смотрит на пакетик с наркотой, которую нашел у девки, задумываясь. Его надо отдать на проверку. Это уже второй преждевременный труп. Да, от наркоты дохнут, но девушка не выглядела по состоянию передознувшейся. Чон разделяет количество наркоты на два пакета, убирая их к себе, и, размявшись, принимается за тупую физическую работу — дотащить труп с вещами до багажника машины. Да уж, мать бы им могла «гордиться». Могла гордиться тем, как он затаскивает труп в автомобиль и как доезжает до штаба, паркуясь у закрытого склада, на который без спросу не пускают. Чонгук открывает замок на нем ключом, распахивая старую железную дверь, и тащит по земле мешок с женщиной. Гордость. Тупорылое слово. — О-па, что тут за шум? — раздается позади тягучий голос. Чон не оборачивается, заливая канистру с мертвым телом бензином. — Опоздал, — равнодушно припечатывает Чонгук, пытаясь понять по слуху, сколько шагов он слышит. Отсутствие здорового сна лишает его концентрации. И опасений тоже. — Задержался, — исправляет его Гу, опираясь о закрытые железные ворота склада. — Ну и вонища здесь будет, да? — бросает взгляд на Чонсоба и Еву — скалистого парня с длинными, собранными в пучок, волосами. Сомнительная особа, подающая признаки здравого ума и беспросветной агрессии. Рослого телосложения, крупного, опасного. Ублюдки. — Ты к нему-то обращаешься? Мне кажется, у него еблет не дернется даже при атомной бомбежке, — низко смеется Ева, кивая на Чонсоба, которому был адресован вопрос. Брови Чонгука нервно дергаются. Мерзость. Персональная мерзость. У Чона мораль стерта, и объективно он не оценивает ни поведение, ни поступки всех этих людей, но сугубо лично ненависть к ним трахает его ментальное состояние во все дыры. Всех важных персон из шайки Гу Чонгук даже расставил по порядку омерзения от минимального к максимальному. Интак, Ева, Чонсоб и Гу. Чонгук долго думал о том, менять последних двух местами или же оставить как есть, но пришел к выводу, что, как бы Чонсоб ни напрягал, то же чувство мерзотности, что он испытывает к Гу, не перебить ничем. Чонгук поджигает спичку, бросая ее в канистру. — Хоть бы прикурил до этого, — обиженно тянет Гу, оторвавшись от ворот и зашагав в сторону Чонгука, чтобы остановиться рядом. Чон игнорирует языкастого ублюдка, доставая из кармана лишь один мешочек с наркотой, и бросает парню. — Проверь на клерич. — Приказываешь? — с приторной ласковостью спрашивает, растягивая губы в подобие радушной улыбки. — Я пришлю список людей, за которыми нужно приставить слежку при передаче наркоты, — Чонгук игнорирует все вопросы Гу. Дым вздымается к высокому потолку, обнимая балки и стремясь к разбитым окнам, чтобы выбраться наружу. Вонища. Трупная, гнилая вонь. — А ты сегодня не разговорчивый. С Чонгуком всегда разговаривает Гу. Чонгук всегда разговаривает непосредственно с Гу. Не с Интаком, Евой, Чонсобом или другими людьми — негласная субординация, нарушение которой не приветствуется в группах. Если ты главный, то и говоришь с главным, а твои подопечные лишний раз рот в сторону чужих не открывают, пока не будет позволено вмешаться. Чонгук их убьет. — Меня от разговоров с тобой за столько лет уже тошнит, — агрессия вливается в каждую произнесенную букву. Гу гогочет, качая головой. — Не, еще не тошнит. Раз я живой, — его разрезанный надвое язык проскальзывает по губам. Чонгук видит это краем глаза, но в сторону парня не поворачивается, чтобы не въебать его голову в раскаленную огнем канистру. — Ты хочешь укоротить свою жизнь. — Если ты успеешь. Смех. — Правила есть правила, — смех. Смех. Смех в голове Чонгука нарастает. По рукам ползут черви. Глаза парня стекленеют зверским хладнокровием, когда он слышит сбоку рычание Гу и гавканье. Он имитирует лаянье собак и ржет ржаво, высоким тоном, чтобы довести Чона лишь сильнее, и у него это получается. Тело в канистре жужжит, как горелая бутылка, остатки веток на дне трещат, обвитые прахом и пеплом. Чонгук резко дергается в сторону Гу, впиваясь пальцами ему в челюсть, сдавливая ее с мощью выдавленных зубов, и Ева с Чонсобом дергаются в их сторону без раздумий. Гу вытягивает в сторону руку, покачав пальцем и приказав стоять на месте. Обе псины послушно замирают, наблюдая за происходящим и не вмешиваясь. Запрещено. Глаза Чонгука застелены яростью. С каждым днем Чон проигрывает ей лишь сильнее, тонет и тонет, захлебывается, проносит через свою голову все с ним происходящее и цепляется хотя бы за что-то. Но любые зацепки его рушат изнутри. Сбежать. Сбежать гораздо легче, чем многие люди думают. Чонгуку и Юнги всего лишь нужно в десять раз лучше откладывать деньги, а потом в один момент собрать манатки, забраться в машину и съебаться в ебеня космические. Увы, есть незадача. Юнги без друга не сбежит, а Чонгук не сбежит без сестры. И, казалось, план еще можно реализовать, но теперь Гу знает о Чимине, как и, возможно, о Тэхене. Весь план проебался. Разрушился. Перевернулся. Теперь план в корне другой. Привязанности — Чонгук их ненавидит. Надо было Чимина убить. Надо просто сбежать. Выбрать себя, выкинуть телефон, оборвать все связи, никогда больше не возвращаться в этот город и никогда, никогда не узнать, живы ли все его «привязанности» или давно сдохли. Им с Юнги и так нормально будет — да, провести остаток жизни в паранойе, оглядываясь по сторонам, но они загремят в самую глушь, в лес, в деревню, свалят, блять, работать на плантациях — что угодно, лишь бы подальше отсюда. Не знать никогда в жизни ни о матери, ни о собаках, ни о Юсефине, ни о Чимине, ни о Тэхене — ни о ком. Плевать на их жизни. Свои важнее. Чонгук это ненавидит — привязанности. Он глубоко и всецело ненавидит их в себе. Они его погубят. Перед глазами Чона сто пять вариаций развилок событий. И ни одна не сделает его счастливым. — Если ты, ублюдок, дернешься, то следующее тело, которое я сожгу, будет твоим, — едва слышно выскреживает сквозь зубы Чонгук, норовя впиться в эти больные глаза и выдавить их. — И пойдешь за мной следом. Или не только ты, — скалится Гу выпиленными клыками, чтобы прокусывать людям кожу до мяса и костей. — Уебывай, — Чонгук толкает парня, отпуская его челюсть. На удивление Гу не выходит из себя, продолжая тянуться немым оскалом, и эта реакция Чона вымораживает, хоть и виду он не подает. — Бывай, — спокойно, как ни в чем не бывало тянет этот конченный, шагая к своим парням. Чон остается стоять на месте, прокручивая каждый момент. Что-то здесь не так. Гу уходит победителем — вот, что не так, — и своего довольства не скрывает, а потому Чонгук тут же хватает телефон, набирая Муну, и после прекращения гудков выпаливает: — Где ты сейчас? «Э, выхожу из курилки. Мы с двойняшками байки травили с Джонх…» — Проследи за тем, куда свалит Гу со своими псинами, — перебивает ее Чонгук, оборачиваясь и вглядываясь в испаряющиеся во мраке улицы спины. «Где они сейчас?» — быстро перестраивается девушка. — Вышли со склада. «Хорошо, найду. Есть особая причина или…» — Живо, Муна, — сдерживает рык Чонгук. — Причина есть. «Я должна понимать, что именно ты хочешь узнать, — выпаливает на повышенной интонации девушка. — Не буду же я, блять, каждое их действие записывать. И ты знаешь — я прекращу слежку, если сочту происходящее опасным или если меня заметят». — Я и не прошу ее продолжать, мне твой труп не нужен. У Гу есть пакет с наркотой. Может, уже он у кого-то другого. Если ты увидишь, что Ева, Чонсоб и Гу разделятся по дороге, то следи за кем угодно. Я не могу предугадать, у кого наркота будет, — это чистая фортуна. Если не разделятся, то просто следи, ты поняла? Не фокусируй внимание лишь на одном — мне нужна картина целиком, — Чонгуку нужно понимание, чем они занимаются, любая подозрительная активность, действие, связи — неважно. Он знает, что Гу может прокручивать какие угодно схемы, и Чону насрать — он выжмет информацию обо всем, что вокруг этого психопата. Сделает так, чтобы тот сгинул с лица земли. Метод не волнует. На той стороне трубки виснет тишина. Девушка обрабатывает слова парня, спрашивает уже гораздо серьезней: «Это что-то весомое? Не думаешь, что мне стоит подключить двойняшек? Тогда выше вероятность что-то узнать». — Нельзя, — Чонгук больше ничего девушке не объясняет, добавив лишь одно: — Будь предельно осторожна. Муна усмехается. Выходя на улицу, она просто усмехается, вслушиваясь в гудки телефона. Достает из потертой кожанки пачку сигарет. Чертовщина. Курит. Острый взгляд цепляется за проходящие в метрах двадцати от нее силуэты трех парней, и она косится на них, видя, как Ева оборачивается в ее сторону, громко присвистнув под хохотанье Гу. Толкает в щеку язык, двигая рукой и намекая на отсос. Девушка показывает ему средний палец, и они продолжают идти дальше. Ева не перестает к ней катить. Участь, с которой пришлось смириться. Объективно Муна дает себе хорошую оценку. Высокий рост, спортивное подкаченное телосложение, забитый китайскими гравюрами рукав. У нее длинные черные волосы, узкие лисьи глаза, низкий прокуренный голос, смазливое лицо двадцатидвухлетней девушки и шрамы. Пухлые губы обхватывают сигарету, и она делает первый шаг, когда компания трех парней сворачивают за угол. Она бы лишний раз не дернулась в сторону этих ублюдков. Чертов Чонгук. — Я тебя прибью, — сплевывает девушка на асфальт едкий привкус травы от сигарет. Приказ есть приказ. Свои счеты с этими уебками она тоже имеет. В частности с Евой и Чонсобом. Хоть ослушаться она и не может, есть вещи, толкающие ее на риски, вне статуса Чонгука. Она попала в бордель. Мать продала ее за крупную сумму, чтобы расплатиться с долгом, и это принесло ей прибыль, потому что дочь она родила поистине красивую. Сексуализированное всем мужским и даже женским полом тело девушки стало вещью. Грудь, задница, лицо. Залог бордельной прибыли, вот только пришлось завязывать рот, потому что вместо стонов слышны бы были собачьи рыки. Характером она не удалась. Ее бы содержали мужчины, платили золотом, чтобы отыметь, пытались бы выкупить, дарили цветы и просили наступить на них каблуком, в другой жизни ее бы облепляли розы. Но девушка сплевывает вязкую слюну, узкие острые глаза горят ненавистью, кулаки разодраны и потерты, она пьет из горла, тушит сигареты об людей, гонится русской борзой за целью и гавкает, вырывая руками, дрочащими некогда пьяницам, трахеи. Этому она обязана исключительно Чонгуку. Она помнит свой первый, забитый за злостью и равнодушием, взгляд на проходящего мимо комнат молодого парня, пока стояла в коридоре, выкуривая сигарету. Она помнит свой первый разговор с ним. Она помнит, как вколола нож клиенту в сердце и помнит оценивающий взгляд Чонгука, заставшего ее в таком положении. Помнит его предложение и помнит, как он выцепил ее тело из борделя, набросил прокуренную ветровку и сказал, что если она не выскребет ногтями себе дорогу, вернет обратно. Муна разобьется, но сделает все, что он скажет, ведь если изначально ее не тронули здесь лишь из-за Чона, то сейчас она срежет с чужих лиц кожу скальпелем, стоит только хоть кому-то притронуться к ее телу. Она красива. Сексуальна. Побита, сильна и агрессивна. И это не то, чем она могла бы зацепить Чонгука, обозначившего границы в первый год их знакомства. Она знает, что в ней нет ничего, что парня бы не привлекало, — наоборот. Но Чон никогда не переходил границы с подчиненными. Муне остается одно — быть хорошей в том, чему ее научили, — силе и верности. Улицы ее поглощают. Она застегивает черную ветровку, скрывая обтянутую майкой грудь, сует руку в карман, сжимая складной ножик, — всегда на всякий случай. Капюшон натягивает на голову, предварительно завязывая волосы в тугой хвост. Скрывает себя под темнотой. Цепкий взгляд не выпускает из поля зрения трех парней. Она не идет следом за ними. Делает остановки, заходя за каждый угол, промежуток между домами, прислоняется к выброшенным дырявым фанерам, преграждающим путь. И не прекращает оборачиваться назад, также следя и за тем, чтобы за ней не было хвоста. Муна без понятия, чего именно Чонгук хочет добиться. Главное сделать. Витиеватость пустых улиц потихоньку сменяется яркостью. Девушка хмурится, понимая, куда ведет дорога, которой идут парни. Китайский район. Китайские вывески, забегаловки, магазины — народу здесь всегда больше, потому что все ходят мелкими компаниями и лишним не рады, поэтому Муна сходит с главной дороги, сворачивая в темноту домов, и начинает пробираться через хлам, под забитыми ржавыми балконами и проводами, смотрящими на нее сверху вниз. Периодически выходит на главную улицу, не теряя из виду цель. Пока в один момент не насчитывает одного из трех. Она видит, как Гу, махнув Чонсобу ладонью, отпускает его куда-то, и тот сворачивает с главной дороги, оставляя двоих. Секунда заминки. Муна решает за парнем не следовать, оставляя фокус на Гу и Еве, потому что первый в приоритетном порядке будет всегда. Девушка прислоняется к стене, рядом с китайским фонарем открытой маленькой закусочной, глядя из-под капюшона, как оставшиеся два парня здороваются с незнакомым мужиком. Его внешность на всякий случай она вбивает в голову, цепляясь за его лысину и татуировку цветов на массивной шее. Ближе не подобраться. Заметят. Они втроем сворачивают на более безлюдную улицу, и Муна, выждав момент, осторожно следует за ними, игнорируя открытые любопытные взгляды проходящих мимо нее людей. Плевать. Главное не сталкиваться с ними напрямую. Повсюду воняет маслом, тошнотворными травами и потом. Пьяная женщина хватает Муну за кофту, смеясь и бросая ей: — Любой каприз за твои деньги, малышка, — яркий смех раздается на всю улицу. Ее дешевая леопардовая шуба собирает с пола грязь. Муна дергает край кофты, вырывая ее из чужих тонких пальцев, воздерживаясь от язвительного ответа, и момент отвлечения становится ее фатальной ошибкой, определяющей все. Девушка цепенеет, когда ее шею позади обхватывает чужая крупная ладонь, сдавливая болезненно и точно через капюшон, но не душа, а придерживая. Муна замирает, уже через секунду продолжая шагать дальше, потому что парень рядом с ней двигается вперед, и, сдавив губы, девушка понимает — Чонсоб. Гребаное блядство. Пальцы нащупывают в кармане нож, осторожно раскрывая, не подавая виду. — Пусти меня, — шипит девушка. Никакой реакции. Как он мог ее заметить? Она ни разу не видела, чтобы хоть кто-то из них обернулся, а за такое короткое время Чонсоб не смог бы подобраться к ней настолько близко. Бесшумная змея. Время начинает свой отсчет. Обработка. Зрачки обскакивают всю окружающую среду, каждого человека, каждую ландшафтную деталь, чтоб было за что зацепиться, и девушка резко вынимает ладонь, слепо разрезая чужое запястье, сдерживающее ее шею позади. Второй рукой одновременно хватает Чонсоба за локоть, выворачивая его к верху, и тут же срывается на бег, развернувшись в обратную сторону. Попытка была крайне хорошей. Но пальцы Чонсоба незамедлительно хватают ее капюшон за секунду, дергая на себя и роняя женское тело прямо на асфальт посреди улицы. Муна рефлекторно подставляет локти, чтобы не убиться затылком о камень, но позвоночник все равно вбивается в него, отчего девушка сжимает губы, сдерживая шипение. Блять. Чонсоб не медлит. Подошва его ботинка вбивает пальцы Муны в асфальт несколько раз, долбит до тех пор, пока не вывихнет или сломает что-нибудь, чтобы девушка выронила из рук нож. Ее заглушенный крик вплетается в стены забегаловок, черные густые взгляды прохожих направлены на нее. И всем плевать. Всем до единого. Чонсоб тащит ее за капюшон, волоча по асфальту, и девушка тянется здоровой рукой к ножу, но не успевает за него ухватиться. Боль притуплена, но пальцы руки горят. Парень не контролировал свою силу. Он бил на победную — чтобы выбить кости, — и у него получилось с первого же раза. Муна не может пошевелить двумя пальцами, шипя при попытке их согнуть, кости скользят по асфальту под чей-то гиений смех сбоку, пока ее узкий яростный взгляд не упрется в Гу, который вдруг выскальзывает со стороны. Чонсоб перестает тащить ее по земле, бросая. — Ку-ку, — раздвоенный язык прокатывается по его губам. Парень присаживается на корточки напротив девушки, склонив голову вбок. Посреди улицы. Потных мужиков с татухами, смеха, запаха алкоголя и цокающих каблуками проституток, что кидают на Муну косые взгляды, хихикая пьяно. — Где-то набедокурила, — посмеивается одна из них, шлейфом дешевого парфюма забивая нос. — Извиняй, Чонсоб не контролирует порой силу, — улыбка не пропадает с лица Гу. Муна молчит. Дышит болезненно, напряженно, не дергается лишний раз, понимая, что прямо сейчас никуда не денется. Нужен момент. Время. — Не хочешь со мной разговаривать? Зря, — цокает языком, кивая на обходящего девушку стороной Еву. — Можешь с ним поговорить, — и смеется. Она мимолетом кидает взгляд на длинноволосого парня, но внимание сосредотачивает свое лишь на Гу. Конченый ублюдок. — Что мы тут забыли, м? — Прогуливалась, — гаркает Муна, судорожно дыша. Контроль. Надо вернуть себе контроль. Но пальцы горят, спина жжется, и лишь злость притупляет чувство боли и опасности. — Где твой телефончик, малышка? — интересуется Гу, потянувшись к ветровке девушки. Пальцы нарочито медленно расстегивают молнию, открывая обтягивающую майку, пальцы скользко елозят по карманам штанов, забираясь внутрь. Все это время парень не сводит с лица Муны взора, делая все наощупь, холодно и мерзко. — О-па, нашел, — вытягивает мобильный, протягивая ей. — Звони своему хозяину. Молчание. Реакции не следует. — Ну? Чего такое? — Гу наигранно удивляется, считывая женские эмоции, словно робот. — Кажется, она не хочет, Ева, — поднимает голову на стоящего рядом парня, который пристально следит за девушкой, держа руки в карманах. Улыбка. Улыбки. Чертовы улыбки. Смех и улыбки. Они ее съедают. Выберется ли она? — Не будешь разговаривать? Звонить тоже? — Гу трясет телефоном перед ее личиком, разговаривая, словно с маленьким ребенком. Издевается. — Сегодня ты особенно молчаливая. Ничего страшного. Муне страшно. Страшно до онемения ног. И ей приходится уживаться сейчас с этим чувством, терпя его, сглатывая вместе со слюной и кровью. Страх ей не поможет, но и перед Гу его отсутствие может ее погубить. Парень встает с корточек, делает ленивый жест пальцами, и они с Евой обходят девушку стороной. Чонсоб начинает тащить ее вперед, волоча по асфальту. Муна яростно прикусывает губу, начиная брыкаться и вырываться, стараясь не задействовать раненую руку, потому что ужас все сильнее бетонирует тело. Что они от нее хотят? Блять. Переулок становится узким, ее слезящиеся глаза смотрят вверх, плечо бьется об угол здания. Пустота зрачков направлена на грязные балконы, переплетающиеся провода, постиранную одежду, засранные кондиционеры, металлические балки, мерцающие вывески. Ей конец. Чужой смех Евы застревает в ее ушах. Они забрасывают ее тело в помещение небольшой квадратной забегаловки, спрятанной в узком проеме улиц с несколькими еще такими же. У них нет дверей и даже штор. Дым забивается ей в ноздри. За барной стойкой стоит мужик, держа в руках сигарету, он облокачивается локтями на поверхность, оценивая Муну: — Хороша. — Аккуратней, — улыбка с языка Евы моментально спадает. От агрессивного позитива до агрессивной жестокости. Муна настороженно осматривает помещение, сразу замечая, что Чонсоб становится прямо у прохода, прислоняясь к стене спиной. Ей не убежать даже при всем желании и наличие хоть десяти ножей. Против нее теперь уже четверо парней, превосходящих ее по силе раз в десять, а потому никакая изворотливость и ловкость ее не спасет. — Позвони Чонгуку, — просит Гу в последний раз так, словно его это вообще не волнует, и осматривает девушку сверху вниз. Муна холодно глядит на него исподлобья, сдувая выбившуюся прядь с лица. И криво, дерганно усмехается. — Блять, как же хороша, — Ева заходится хриплым смехом, в один резкий шаг преодолевая расстояние, впиваясь в шею девушки и вдавливая в пол громким ударом. — Вы меня не убьете, — шепчет, глядя в чужие сверкающие глаза Гу, стоящего за Евой. Есть вещи похуже смерти. — Не, не убьем, — улыбается, скрывая за натянутой лыбой свои чокнутые глаза, и Муна холодеет, чувствуя, как руки Евы скользят под ее ветровку, расстегивая ее и раздирая майку под ней, с очевидным удовлетворением обхватывая грудь, обтянутую спортивным топом. — Мне надо платить ей за секс, — Ева оборачивается на Гу, смеясь, и тот ему бросает: — Ты это и делал. Когда она была в борделе. Не происходит сейчас ничего из того, что было бы новым. Ничего. Муна полностью абстрагируется от происходящего, разъединяется со своим телом, но уже позабытый ужас стягивает низ живота до коликов, словно кто-то начинает проталкивать в него стекловату. То, от чего ее спасли, возвращается вновь с неконтролируемой правилами мощью. — Такие вы все забавные, — Гу начинает несдержанно посмеиваться, словно находит что-то во всем этом веселое. Наполненные пустотой и яростью глаза Муны впиваются в него. Она не моргает. Руки Евы задирают топ, стягивая резким движением спортивные штаны до колен вместе с бельем. — Ты его только спровоцируешь, — не меняя интонации, полу-шепотом выдыхает Муна. — Он тебя убьет. Тошнота. Ее сейчас стошнит. Но даже этим она не отпугнет никого из них. Ни если обмочится, ни если ее вырвет. Ева выебет ее в любом случае. — Да… — тянет Гу, приближаясь ближе и присаживаясь на корточки рядом с девушкой. Его холодные мокрые руки скользят по ее щеке, а сердце заходится в скоростных ударах от того, как она смотрит на него. Эта картина его будоражит. — Было бы очень славно, — не моргающими стеклянными глазами он ловит женский заглушенный выдох в момент первого болезненного толчка. — А можно я буду следующим? — усмехается мужик за стойкой. — Я подумаю, — кривится Ева, надавливая на низ женского живота, сжимая его, беря кусок кожи с него в кулак, оттягивая до покраснений, и медленно входит в тело, царапая его. — Понимаешь, я мог бы сказать, что к тебе у меня ничего личного, но личное у меня есть ко всем, — объясняет ей Гу так, словно сейчас ничего не происходит. Словно он не видит, как брови Муны дергаются, а губы сжимаются в тонкую полоску, когда Ева ускоряется. — Дело и в Чонгуке, и в тебе, да и в забаве. Закон: не убивать своих. Но есть вещи и поинтереснее. — Ты с нами просто потусуешься. Мы не даем своих в обиду, не ссы, — улыбается Гу. Я тебя не дам в обиду, я тебя обижу сам. — Блять, я становлюсь бешеным до нее, — рычит Ева, обхватывая ее ногу и сводя со второй, а после прикладывает их к полу, заставляя девушку перевернуть нижнюю часть тела, чтобы увеличить себе трение, которое и без того сильное. Муна хрипло дышит, терпя боль внутри, терпя боль в руке, терпя боль в позвоночнике, терпя беспрерывное скольжение по холодному полу от ускорившихся толчков. Все ее мысли лишь о скопе венерических заболеваний, которые ей передадутся. Таких, что теперь ее даже сам Господь Бог не вылечит. И ее рука, незаметно шарящаяся по карману, совершает резкий выпад складным ножом в сторону сидящего рядом с ней на корточках Гу, но тот тут же перехватывает ее запястье, всматриваясь в ее искаженное злостью лицо. Ева продолжает вдалбливаться внутрь нее, смеясь, и громкий вопль врезается в стены заведения, как острие ножа в ее ладонь. Гу приколачивает его к полу, секунду всматриваясь в разливающуюся лужу крови от продырявленной насквозь руки, как женское тело дергается, ноги начинают брыкаться, из-за чего Ева веселится лишь сильнее, прижимая их к полу грубее, и слезы начинают литься из глаз от той боли, что прошибает все тело за секунду. — Чонгук тебя не спасал, — шепчет ей Гу, зная, что за выжимающей кровь из тела болью Муна его не слышит. Тихо и громко. Болезненная детоксикация, смешанные в голове голоса, головокружение вливается в раздвоение. Потолок. Тоже грязный. Все грязное. Слезящиеся глаза Муны, что-то липкое касается ее волос и шеи — кажется, кровь. Она чувствует, как ее ноги раздвигают, сдергивают штаны окончательно, слышит неразборчивые диалоги, смех, а чувствует только боль. Она тянется вечность, кажется бесконечной, Вселенски долгой и нестерпимой. Тук-тук в голове. Кружится. — Это что? Тук-тук. В голове. Тихо. Позади проходит компания двух парней, толкая парня в плечо по пути, ведь переулок узкий. Стоя на его пороге, с руками в карманах, ледяным взглядом, трезвость ума соскакивает со своей траектории на мгновение, оставляя Юнги обескураженным. — Какие люди, — радостно приветствует его Гу. В дешевой закусочной пахнет вином, куревом, пивом и потом. Над головами висят треугольные флажки, на стене гнездится корейская цитра. Коробки с овощами и рыбой кое-как теснятся в холодильнике вместе с содовой водой и бутылками. Здесь мало места и много шумных, жестоких, лающих субличностей беспощадности. Голая девушка, залитая спермой, валяется на полу в луже крови от пробитой ножом ладони. Распятая, как Иисус, но не на кресте. В сознании. Но не функционирует. Почти что в отключке. Пахнет мерзостью и гнилью. — Это что? — вновь переспрашивает Юнги, не глядя ни на кого, кроме Муны. Отключение всех рецепторов. Никакого восприятия мира. Кажется, либо Ева, либо Гу ему что-то говорят, но Мин пропускает все слова мимо себя, выкидывая те в мусорку, сравнивая с плесенью. Все, что Юнги говорит, наконец, переводя взгляд на Гу, это: — Думаешь, что Чонгук об этом не узнает? И, не дожидаясь ответных слов, достает из кармана телефон, набирая друга. Бесстрашно, без тени страха или опасения. В двадцати сантиметрах от него стоит Чонсоб, косится на парня, но ни единого приказа со стороны не получает, а потому позволяет Юнги позвонить другу. Мин мог бы промолчать, не провоцировать агрессию Чонгука, и, он уверен, сама Муна ни за что в жизни бы не рассказала о произошедшем, но Юнги плевать. Сейчас ему искренне плевать, даже если Чон убьет Гу прямо здесь. Этот ублюдок должен просто сдохнуть. Ничего более. Умрите. «Чего?» — раздраженный голос в трубке. Юнги с внешней пустотой глядит на девушку, которая дергает ногой, что-то промычав нечленораздельное, и говорит: — Они изнасиловали Муну. Зайди в сообщения, — сбрасывает трубку, а через секунду и адрес заведения, в которое придет Чонгук так быстро, как только сможет. Делает вид, будто здесь больше никого нет, но ровно до момента, пока Гу с улыбкой не говорит: — Она останется у нас. — Ты ничего не попутал? — поднимает Мин на него взгляд исподлобья. — Чонгук мой маленький должник. И свой долг мне он пока не выплатил. Юнги тут же делает шаг в сторону Гу, расширяя веки и шепча парню в лицо: — Ты не понимаешь. Он тебя убьет, — понижает голос. В словах Мина нет и грамма угрозы. Там лишь факт. — Прямо сейчас. Обходит Гу стороной, хватает с барной стойки рулон салфеток и молча присаживается перед Муной, бумажками вытирая ее живот и промежность, а после без предупреждения выдергивая складной нож из ладони, отчего девушка громко мычит, перекатываясь набок. Юнги не оборачивается ни на кого из присутствующих, но слышит за собой звуки шагов, какие-то шутки, а после тишину. — Терпи, — бросает девушке. У нее нет другого выхода и не будет. Лишь терпение. Мин действует механически. — Дать прикурить? Юнги поворачивает голову в сторону барной стойки, на которую облокачивается мужик, протягивая открытую пачку сигарет. Узкая маленькая дряблая забегаловка, спрятанная в подворотне. Мин медленно поднимается на ноги, протягивая владельцу руку, и тот с косой улыбкой, заросшей щетиной, дает ему пачку. Юнги тут же хватает его за запястье и быстрым рывком продырявливает ладонь мужика складным ножом, вколачивая его вместе с пробитой конечностью в стойку, и, не дожидаясь ответного ора, хватает сальные волосы, разбивая коленом чужое рыло. — Заорешь — отрежу ухо, — выплевывает Мин, держа волосы мужика. Оттягивает чужую скорченную рожу, а после со всей силы вбивает ее носом в край барной стойки, слыша чужие мычания и кряхтения. Юнги выдирает нож из его продырявленной ладони, и владелец все же коротко вскрикивает, оседая на пол. На его макушку капает кровь, разлитая по поверхности бара. Юнги возвращается к девушке, аккуратно, насколько это возможно, натягивая на нее штаны, возвращает разодранный местами топ на грудь, и похлопывает Муну по щеке, хрипло говоря: — Очухивайся, — в ответ лишь скомканное низкое мычание. Мин подходит к автомату с напитками, доставая оттуда холодную воду, и выливает часть девушке на лицо, отчего она корчится, начиная вертеть головой, а сам тем временем льет оставшуюся часть на прорезанную насквозь ладонь. — Блять… — сорванный шепот с женских губ. Юнги осматривает рану, но оценить ее не может из-за обилия крови. На животе Муны замечает царапины, следы от удушья, опухшую и покрасневшую ладонь второй руки. Сломана, видимо. Мин приподнимает ее голову за затылок, прислоняя горлышко бутылки к губам, чтобы она попила. Корчится. Юнги видит застывшие слезы в ее глазах. Позади них корчится мужик, кажется, матеря их обоих. — Ничего, — холодно говорит Мин, оглаживая большим пальцем кожу ее головы с шелковистыми черными волосами. — Ничего, — повторяет. Девушка заходится громким кашлем, устанавливая зрительный контакт с Юнги, в глазах которого темень ночная, дырявая. — Ничего, — повторяет. — Они умрут. То был не факт и не обещание. Не злость, даже не ненависть. То была предначертанная линия судьбы, прямая дорога, по которой машина едет в обрыв без тормозов. У нее нет выбора, другой развилки или пути. Только вперед. Пухлые губы Муны нервно тянутся в улыбке, узкие глаза скрывают зрачки от натягивания мышц, из глотки вырывается смех — нервный, колючий, затяжной. Юнги дожидается, когда она подуспокоится, чтобы опять приподнести воду к ее губам. Она начинает пить и смеяться, проливая все мимо себя, но потом продолжает жадно пить, потому что принимает свою беспомощность отвращением — она не может ничего сделать руками. — Прислони меня к стене, — просит девушка, приподнимаясь на локтях, и Юнги помогает ей передвинуться, облокотиться. Дышит с трудом. Пот стекает по вискам, взгляд замыленный от боли, которую ей приходится терпеть. Мин выпрямляется, оборачиваясь на мужика, что трогает рукой сломанный нос и собирается свалить по тихой. Юнги в два шага подходит к нему, вновь хватая за волосы, и тащит за барную стойку. — Блять, какого… Мин включает плиту, на которой жарится мясо при готовке, терпеливо ждет. Его взгляд мимолетно пересекается со взглядом Муны, что смотрит, как Юнги берет одну из грязных тряпок неподалеку и запихивает мужику в рот. И, глядя куда-то мимо девушки, вжимает владельца щекой в раскаленную, жирную от масла плиту, игнорируя чужое яростное мычание, свиньи подавленные крики. Его руки слепо пытаются отодвинуть от себя Мина, а тот держит в надежде прожечь ему лицо до костей. Муна молча смотрит. Край ее губ тянется вверх в улыбке. — Покурить бы, — бросает она. — Ты его сейчас прикончишь, — безэмоционально констатирует факт девушка, потому что Юнги не останавливается. Мин тут же дергает голову мужика вверх, и Муна оглядывает его сползшую склизкую кожу, обливающуюся кровью и со вздутыми пузырями от челюсти до скулы. Красные от слез и пара глаза, бордовое от давления лицо с разбитым носом. И Юнги впечатывает его щеку той же самой стороной обратно до воплей. Прикончит? Дай Бог. — У нас могут быть проблемы, — пытается вразумить девушка парня без желания. — У нас уже проблемы, — отвечает Юнги, не останавливая чужих мучений. Мин Юнги всегда был терпеливыми человеком. Всегда рассудительным, не всегда строгим, не всегда холодным, но всегда расчетливым. Мало вещей его трогают по-настоящему. Он не уверен, что сейчас исходит из своей ярости, из которой бы явно исходил Чонгук. Но то, что он сейчас делает, он сделать обязан. — Ох, — роняет с тяжестью девушка, замечая боковым взглядом движение в проеме заведения. — Йоу, — криво усмехается заходящему внутрь помещения Чонгуку, и лишь тогда Юнги отбрасывает чужое тело на пол. Тишина. На барной стойке кровь. Кровь на полу. Взгляд Чона сканером проходится по полоске крови, тянущейся к продырявленной ладони Муны, под которой уже вновь образовалась новая лужица, где-то под стульями валяется ее белая майка. Чонгук контролирует дыхание. Он бежал. Его грудь тяжело вздымается, глаза наливаются ледяной злостью. Злость. Пожизненное чувство, с ним слитое, без которого не проходит и секунды. Ему плохо — он злится, ему нормально — он злится, что-то дерьмово — он злится, и если что-то будет хорошо, он будет злиться. Злость, ярость, раздражение, отчуждение. — Все норм, — прокашливается Муна, начиная приподниматься без помощи рук. Чонгук никогда не выказывал излишней заботы о своих подчиненных, и девушка не может знать, что происходит сейчас с ним, но она знает, что он не бесчувственный. Она провела с ним год бок о бок. Она с ним и пила, и разговаривала, и слушала, и ссорилась, и закрывала ебало, и благодарила. Всего лишь подчиненные. Муна ковыляет в его сторону, сталкиваясь со стеклянным и озверевшим взглядом, которым Чонгук сопровождает каждое ее движение. Всего лишь подчиненные. Но Чонгук не может относиться легко к «просто подчиненным», с которыми провел не один год. Не может. Он не лезет в их жизнь, не помогает им с личными проблемами, о которых мало кто из них рассказывал, не просит ни помощи, ни поддержки, как и они у него. Они не друзья, не товарищи, не семья. Они псиная иерархия. Чонгук не полезет в их жизнь, но есть вещи, которые он не сможет проигнорировать. И сейчас одна из таких. — Все нормально, — вновь проговаривает девушка, стоя с переломанной и прорезанной руками, висящими вдоль тела. С пальцев стекает кровь. Капли остаются на полу. — Не беспокойся за меня, жива же. Чонгук будет винить во всем себя. И Муна это понимает, и Юнги. Потому что Чонгук действительно виноват. Если бы не его существование, эта участь обошла бы девушку стороной. Любая участь, которой способны подвергнуться его люди, была бы минимизирована, но достанется всем лишь потому, что Гу зациклен на Чонгуке. Его не волнует Муна, двойняшки, другие ребята. Его волнует лишь Чонгук. Только он. И он будет продолжать делать все, чтобы навредить ему всеми способами. Чимин говорил, за ним следили. Честно, это и правда было похоже на паранойю или же на предлог, но почему-то тогда Чон не воспринял это всерьез. Следили. Гу и Интак, который был вместе с ним в ту ночь, когда Чонгук и Чимин встретили их на своем пути, знают его в лицо. Что-то нерушимое в Чоне рушится. — Чонгук… — зовет его Юнги в тот момент, когда телефон в кармане начинает вибрировать. Чон достает его, сразу отвечая на звонок, который становится крайне коротким. Все, что парень отвечает, это: — Сейчас буду, — сбрасывает трубку. — Главный. Пиздец. Юнги толкает язык в щеку, обходя барную стойку стороной и кивая на выход. — Давай проваливай, если голова ценна. Я обо всем позабочусь. Чонгук смотрит на Муну, которая насильно выдавливает из себя ухмылку, агрессивно наезжает на парня и толкает его в плечо локтем: — Скажешь что-то жалостливое, и я, хоть и не въебу тебе, но плюну прямо в лицо, начальничек, — в словах вся физическая и моральная боль, унижение и отвращение к себе самой, и никто не знает, сколько слез девушка прольет у себя в комнате, загибаясь от сломанных рук, таблеток экстренной контрацепции и положительных тестов на венерические заболевания, где, видимо, будут те, что уже не вылечить. В ее словах осколки, вонзившиеся в ее жизнь всего за одну жалкую ночь. — Мне жаль, — тихо произносит Чонгук, себя не слыша, но видя, как от улыбки на глазах агрессивной и жестокой девушки образовывается пелена слез, и разворачивается, покидая заведение. Ему жаль. Чон тут же срывается на бег, вылетая на главную улицу, и не контролирует свое дыхание, позволяя ему продырявливать коликами все тело, пока он несется по району, сокращая пути, чтобы добраться до штаба как можно быстрее. Грудь взрывается. Или же сердце. Ему жаль. Чонгук сворачивает в узкий переулок, боком пролезая между домами, вылетая на улицу, где сталкивается с двумя мужиками, которых сбивает с ног и которые кричат ему вслед матом, пока Чон бежит вперед, сжимая челюсть до щелчка. Ему жаль. На телефоне пять пропущенных от Юсефине, с работы и несколько сообщений, двое из которых от матери и от Чимина. Ничего не прочитано, никому не перезвонено. Чонгук замедляется уже когда видит большое старое здание, притормаживает, чтобы привести себя в порядок, потому что в дерьмовом виде ему представать нельзя, но почему-то не может проконтролировать свое дыхание. Ему хочется постоянно вбирать в себя воздух, его катастрофически не хватает, а грудь так сильно болит и болит, жжется, Чонгук быстро дышит, сжимая пальцами майку на груди, будто это чем-то ему поможет. За Чимином следят. Муну изнасиловали. Юсефине, мать и Юнги под прицелом Сестры. Тэхен. Юсефине. Двойняшки. Гу. Ева. Чонсоб. Интак. Муна. Юнги. Чонгук. Чимин. Сестра. Главный. Чонсоб. Муна… Ему жаль. Чонгук панически пытается дышать медленнее, спокойнее, но физически его легкие будто насильно начинают сжимать и разжимать, заставлять быстрее качать кислород, как при панике. Чонгук задыхается. Но он идет вперед, давясь и прокашливаясь. Надо что-то из себя выблевать. Но в желудке пусто, а в легких дыры. Воздух наполняет его и выходит через отверстия. Чон стучит в дверь кабинета Сестры и, проходя внутрь, самой Сестры не видит. Ему жаль. Мужчина. Узкие хитрые глаза, отросшая щетина и свободный стиль в одежде — обычная легкая куртка. Такая же легкая улыбка. Он сидит на диване, держа в руках документы, поднимает взгляд на вошедшего парня, кивая ему на кресло рядом с диваном. — Присядь, чего ты? Давно тебя не видел как-то. К счастью. — Я постою, — выдавливает из себя Чонгук, остановившись перед журнальным столиком, разделяющим их. Ему… Тяжело понимать, что сейчас происходит. Ему дерьмово. Крайне дерьмово. Главный посмеивается. Откладывает документы на диван, взяв со стола граненый стакан с алкоголем на самом дне. — Дерзишь. Сестра не порет за такое? — тянет косую улыбку, делает небольшой глоток. — Чертовщина какая-то. Не ценитель я виски. — Думаю, у тебя вопросы? — вопрошающе глядит на парня, что стоит, не двигаясь, но мужчина замечает какое-то сильное напряжение в его теле, не похожее на его статичное состояние. Создается чувство, что Чонгук хочет нервно обгладывать губы, царапать себе руки, топать ногой в ожидании завершения этого разговора, но ничего из этого в поведении не прослеживается. Любопытно. — Почему Вы решили побеседовать со мной? — прямо спрашивает Чонгук без церемоний. С Главным он всегда мог позволить себе быть понастойчивей, в отличие от Сестры, но вот опасался он его всегда сильнее. — А не с Сестрой? — дополняет мужчина чужой вопрос, наигранно задумавшись. — Личные причины. Не волнуйся так, я ненадолго. Проездом, — мягко улыбается. — В борделе нечисты дела, пара девок подняли лишний шум, — отмахивается рукой от себя же самого. Главный делает вид, будто это мелочь, но Чонгук уже выучил его повадки. Это не мелочь. Не лишний шум. Произошло что-то серьезное, о чем Чон не в курсе, поэтому его реакция искренняя. Он хмурится. — Не слышал. — Славно, — не без удовлетворения протягивает Главный, болтая на дне стакана лед. — У нас хороший город, приятный. Для семейного отдыха, — вдруг говорит. Чонгук все еще пытается понять, для чего здесь стоит. Пытается понять, в курсе ли Главный о происходящем внутри группировки или же еще нет — может, только догадывается. Предупреждает. А потому Чон готовится ко всему. — Размеренная жизнь, мы окружены горами и храмами, лесами, туманами. Мы крупный промышленный центр. Он под вашим руководством, — да, Главный явно что-то подозревает, но пока на его руках нет ничего, что бы подтвердило его догадки. — Мне есть, о чем беспокоиться? Веки Чонгука дергаются, легкая трехсекундная заминка и резкий выпад мужчины вперед. Граненый стакан с алкоголем влетает прямо в Чона, но тот быстро отодвигает корпус тела в сторону, с широкими от неожиданности глазами смотря на Главного. О дверь, которая только-только начинала открываться, разбивается на осколки стакан. Чонгук достаточно быстро приходит в себя, но биение сердца стоит у него в ушах. Он вынуждает себя вернуть корпус тела в прежнее положение и посмотреть на мужчину, натянув кожу на лицо так, чтобы мимика не выдавала испуганности. Кончики пальцев колет. Ярость. Паника и ярость. Давно забытая комбинация сейчас врезается друг в друга, приводя Чона в замешательство, в растерянность. Хочется сбежать отсюда. Все бросить и сбежать, забиться в угол, закрыть уши, рот и глаза. Спрятаться ото всего, что творится. Главный поднимается с дивана, обходит стороной журнальный столик, похлопав Чонгука по плечу, и смотрит на открывающуюся дверь, за которой мелькает голова Сестры. Она осматривает осколки, переступает через них, глаза ее не выражают страха перед мужчиной. Он расслабленно сует руки в карманы куртенки, говоря: — Я отдал тебе этот город, этого пацана, хороших людей. Справляйтесь со своими обязанностями в мое отсутствие. Ты неправильно расходуешь чужой потенциал. «Этого пацана». Губы Чонгука нервно тянутся вверх. Действительно. Расходный материал, дорогая полезная вещь, инструмент, устройство. — Проваливай отсюда, — шипит гиеной Сестра, стоит Главному покинуть помещение. Чон отрывает ноги с места, огибая женщину стороной и тут же сталкиваясь на выходе с мужчиной. — Пошли покурим. Чонгук стеклянными глазами смотрит сквозь него. Он, блять, не хочет с ним курить. Но он молча шагает следом со стоящим в ногах напряжением, от которого тянет в мышцах. Мандраж. Ненависть. Злость. Чон не смотрит по сторонам, но знает, что люди смотрят на них, когда они спускаются на первый этаж. Глаза черные, поглощенные теменью, Чонгуку кажется, что они тянутся к нему нитями. Главный идет рядом с ним. А Чон рядом с ним. Блядство. Мужчина протягивает ему сигарету на глазах людей вокруг, и у парня нет выбора, кроме как состроить незаинтересованный вид и принять ее. Улица теснее заброшенной базы. — Выглядишь загруженным. Расслабься, — слабо улыбается Главный, затягиваясь. Они останавливаются прямо у входа в громоздкое здание. Чонгук держит сигарету у губ, не затягиваясь. Его пустые глаза размазаны, голос придушенный. — Вы специально. Чтобы напомнить всем, что Чон занимает далеко не последнее место в банде. И чтобы напомнить об этому самому парню в первую очередь и как тяжело ему будет падать, если он не сможет удержать равновесие. Молчание. Чон опасно косится на мужчину, который вместо ответа выдыхает никотин в воздух. Ублюдок. — Делай свою работу, — говорит Главный более серьезно. — Не проеби то, что тебя ждет после Сестры, — мужчина разворачивается в сторону парня, узкими и опасными глазами глядя на парня, на лице которого мелькают слабые эмоции. Он пока не до конца понял. — Вы хотите убрать Сестру? — хмурится Чонгук. Трясет. Его трясет. — Если она справится с нынешними проблемами, — улыбается мужчина, намекая парню на то, что о многом он уже в курсе. — В таком случае зачем? — Чонгуку не понравится ответ. — Если она с ними справится, то не своими силами, — и с этими словами Главный отбрасывает бычок в сторону, развернувшись, чтобы зайти обратно в здание. Чонгук мало что понимает. Он очень давно не сталкивался с таким состоянием. Хочется верить, что это всего лишь временное явление. Всего-то. Чон забывает о сигарете и шагает по темной улице, не понимая, куда ему идти. Куда он идет? Чонгук оглядывает местность, растирает руками лицо, затрагивая каждую ссадину и не чувствуя боли. Что происходит? Ему жаль. Когда человек долгое время подавляет свои эмоции, его психика привыкает к этому, и со временем он может даже перестать осознавать, что именно чувствует. Это приводит к эмоциональному онемению — состоянию, при котором сложно испытывать радость, грусть или даже гнев. В итоге человек может ощущать внутреннюю пустоту и потерю связи с собой. Но Чонгук не подавляет эмоции. А, может, и подавляет. Он… Не может понять. Ему жаль. Чонгук достает из кармана телефон, набирая Юнги. Идет и слушает длинные гудки, которые не заканчиваются ответом. Недоступен. Перезванивает. Недоступен. Перезванивает вновь. Недоступен. Чон слушает гудки, идя по улице до тех пор, пока кое-что не заставляет его остановиться. Чужой заливистый смех. Чонгук убирает от уха телефон, не моргая глядя на знакомый силуэт. Чон чуть наклоняет голову вбок, с нездоровым для себя любопытством следя за парнем, который о чем-то говорит со своим другом или знакомым, неся целлофановый пакет с покупками. Тот ему отвечает, они жмут друг другу руки, приобнимаясь напоследок. Юль. Здесь, на «западе». Неожиданно. Чонгук неосознанно усмехается. Не моргает. Жаль ли ему? Чон идет вслед за ним, не поддавая анализу свои действия. Человечность. Человечность. Злость. Агрессия. Раздражительность. Жалость. Сострадание. Близость. Переживания. Ненависть. Любовь. Эмоции. Чонгук их ненавидит, но испытывает. У него нет мотива прямо сейчас. Он просто делает шаги и следует за Юлем, который, попрощавшись со знакомым, идет по дороге в сторону «востока». Чон даже никак не скрывает свое присутствие, поэтому его замечают достаточно быстро. Чонгук сворачивает за угол дома, сталкиваясь почти нос к носу с Квоном, который нервно усмехается, фыркнув куда-то в сторону: — Так и знал, блять. И смеется. Высокомерно, нагло, злостно. Ожидаемо, проще говоря. — Ты похож на маньяка. Ох, Чонгук хуже. — Какого хрена ты следуешь за мной? — хмурится Юль, настроенный агрессивно в отношении Чона по многочисленным причинам, о которых догадаться нетрудно. — Перепутал путь к «востоку» и своему дому, отброс? Удовлетворение. Оно поднимается от ног к рукам, плавно, вкусно, оседает на зубах и языке, и Чонгук не замечает, как губы его растягиваются в улыбку, от которой Квон неверяще усмехается. — Ебанутый, — и разворачивается, чтобы убраться отсюда как можно дальше. Чон ждет несколько секунд, не прекращая улыбаться неконтролируемо и нервно, но все еще пытаясь сдерживать свои эмоции. Ебанутый? Чонгук делает пару быстрых шагов вперед, резко хватая Юля за капюшон кофты. Тянет назад, одновременно с этим подошвой ботинок ударяя по сгибу колен, чтобы парень грохнулся на землю, впечатался позвоночником в потесанный асфальт. Квон успевает подставить руку под затылок, чтобы не разбить его, из-за чего весь удар приходится на костяшки. — Какого… — шипит парень, открывая глаза в момент, когда по его лицу приходится удар. Чонгук становится рядом с ним, какое-то время следя за реакцией Юля. За тем, как он корчится, сжимая нос, как матерится и как, стерпев боль, раздирает веки, чтобы посмотреть на возвышающегося Чона. Не успевает даже ничего сказать. Не успел бы и при всем желании. Потому что у Чонгука в руках черви, съедающие его плоть. В нем несколько килограмм сил, около десяти жестокости, двадцать уходят на ярость, еще около тринадцати на кровь с кишками, и, в общем-то, Чону насрать на собственный внутренний физический и нравственный состав, когда его разбитые кости начинают наносить неконтролируемой силы удары по лицу Юля, даже не меняя ракурса. Одно и то же место. Ровно миллиметр в миллиметр, словно руку Чонгука заклинило. Тело под ним начинает трепыхаться, но Чон уже привык ко всем этим предсмертным боязливым конвульсиям, он передавливает тело под собой так, чтобы то не выбралось, не вздохнуло, не дернулось, а сдохло, но щелкает в голове Чонгука тогда, когда Квон перестает брыкаться с былой силой. Дыхание даже толком у Чона не сбилось. Все такое… Тупорылое и смешанное, непонятное. Что вообще сейчас происходит? Чонгук поднимается на ноги, осматривает мутными глазами валяющееся тело Юля. Кажется, даже не были слышны его крики или слова, мат, дыхание. Чонгук ничего не слышал. Квон издавал звуки? Или нет? Не может понять. — Ты думаешь… — Юль сплевывает кровь на асфальт рядом с собой, не предпринимая попытку подняться. Его нос, скула и рот разбиты в мясо, потому что Чон наносил удары по одному и тому же месту, — я не напишу на тебя заявление? Чего? Чонгуку послышалось? Он первые секунды молчит, пытаясь вернуться в реальность. Ни зачем, ни почему, ни для чего — ни одного такого вопроса. Чон был готов ему выкатить сладкое «нет никаких причин», о чем бы сильно соврал, но получает вместо этого что-то поприятнее. Пораздражительней. — Заявление… — прокатывает меж зубов новое слово сначала без эмоций. Потом произносит еще раз. Тогда уже уголки губ тянутся наверх, пока Чонгук не начинает смеяться истерически зло, психопатически, неконтролируемо. — Заявление, — ржет, пиная Юля в бок носком ботинка, как какой-то мешок. — Заявление, — мышцы на лице начинают болеть от искренности смеха. — Ты на приколе? Попробуй, — парень скалится и смеется. Смеется и смеется. — Реально попробуй, я даже посмотрю на тебя. Интересно, ты имя-то мое знаешь? — наигранно задумывается Чонгук, приседая обратно, но уже рядом с лицом Юля, чтобы глядеть прямиком внутрь глаз, один из которых плывет от боли. Милое зрелище. Смешное. — Может, камеры где-то видишь? — Чон специально обводит пальцем местность вокруг, сыграв в дурака. — Свидетелей? Имя можешь узнать, у тебя есть прекрасный вариант, только не уверен, расскажет ли он мое имя тебе, — Чонгук глядит сквозь Юля, наслаждаясь бликами в его зрачках, сменой эмоций — Чону так нравится видеть эти микроскопические чувства, которые проносятся в глазах людей. — Попытайся. Приползи, — Чонгук прикусывает ноготь на своем большом пальце, чтобы хоть как-то контролировать свою улыбку, но он не может скрыть то нездоровое наслаждение, что получает от происходящего. — Может, мне сломать тебе ноги? Кем ты там будешь по жизни, танцориком? — и, не выдержав ужаса в глазах Юля, срывается на бешеный смех. Эта злость, эта агрессия, эта ярость. Чон ее видит, питается ею, поглощает до слез в глазах, до давления в висках от смеха. Он знает, что своим порывом ярости лишит Юля желанного будущего. Перевернет ему всю жизнь — все физическое и ментальное здоровье, лишит цели. Знает. Чонгук не может перестать тянуть улыбку от этого, потому что полный ужаса взгляд Квона — напуганный и горделивый, — так похож на его собственный. — Что? Испортишь мне жизнь? — выхрипывает Юль, жмурясь от боли, но не теряя своей колкости. — Просто так? — нервно усмехается. Чонгук делает вид, словно задумывается, промычав жалостливо: — Мне тоже ее испортили «просто так». Я тебе еще выбор даю. Юль несколько секунд глядит снизу вверх на парня, а после кровавые губы двигаются в смехе. — Ублюдок. Так обижен на жизнь, что стремишься ее испортить всем, — захлебывается кровью во рту, сплевывая ее на асфальт. — Самому от себя не тошно? — тяжело дышит, терпя головокружение. — Думаешь, раз тебя нагнули, имеешь право… Поступать так с другими? Человечность? Чонгук пусто на него смотрит и говорит: — Ну, типа, — Чон хочет заставить себя почувствовать хоть что-то сейчас, поставить себя на место Юля, вспомнить. Но не чувствует ничего. — Я сломаю тебе будущее, а не жизнь, — усмехается, искренне считая это лучшим исходом событий, но которого у Чонгука не было. — Ничего страшного, переживешь. И я переживу, — Чон натягивает прядь чужих волос на чужой палец, смазывая с нее кровь. — Я и не с такими грехами живу, — задумчиво произносит. Без эмпатии. — Но без Чимина. Чонгук замирает. Зрачки его резко вцепляются в глаза Юля, который пока что слишком спокоен для человека, которого не только избили, но и который сейчас в ужаснейшнем положении. Он только этого еще не понял. А зря. В этом и вся проблема, недостаток. Его слова, его действия так сильно похожи на чонгуковы, что это лишь усиливает поток злости. — Че? — роняет Чон. — Убей меня, — с простотой хрипит Юль. — Тогда Чимин еще больше «оценит». Прикольно. Загруженный вид Чонгука держится буквально еще мгновение, а потом рушится под ноги. Чон мило и снисходительно улыбается, смотря на Юля, как на ребенка, который ничего не понимает. Тупорылое идиотское создание. — Ты по-прежнему так уверен в том, что твоя жизнь его заботит, — Чонгук приглаживает волосы на чужой голове, раззадориваясь еще сильнее. Говорит то, что сотрет все спокойствие с лица Юля вместе с кожей. — Забавная ты псинка. Погавкай, — усмехается косо. — Я ему еще голову твою принесу, как раз в честь дня рождения, а то я был без подарка. Мое поздравление явно его раззадорит больше твоего, — широкая улыбка оголяет зубы, клыки, темнотой покрывает глаза, скрывая личность Чонгука за ними. — Наверное, забавно знать, что того, на кого ты всрал столько времени, трахает такой отброс, как я. Чонгук, что происходит? Юль дергается. Мгновение осознания пролетает в его глазах, и он переворачивается на живот под надзором парня, доставая из кармана телефон, пока Чон молча следит за его действиями, протягивая: — Хочешь вызвать скорую? Полицию? — трет пальцами губы, скрывая за ними тянущиеся во все стороны мышцы лица от улыбки. Чонгук, что ты делаешь? Один точный удар по ногам, и Юль заходится в коротком вое, который Чон быстро обрывает, вдавив чужой рот в асфальт, запачкав его кровью. Красные мелки. Бродячие дети побаловались. Случайно разлили банку с краской. Застрелили собаку. Ее труп валяется на дороге — один из многих, что Чонгуку доводилось видеть. Этот труп ничем от них отличаться не будет. Очередное тело. Плюс на минус. Чонгук, что ты делаешь? Зуд в руках, в голове, в теле, он проникает глубже, кислотой сжирает мясо с костями, выворачивает. Блюсти и не блевать. Не блевать ни в коем случае. Чон уже свое выблевал — казалось, последние непереваренные остатки, но тошнота не проходит. Сломанные кости не его — чужие. …«Чонгук, что ты делаешь?» — настороженный голос мальчика, зрачки которого застыли в холодном ужасе. Заледеневшее тело. Кончики пальцев трясутся, когда Чонгук поднимает на него взгляд, — он кажется бордовым, нездоровым, больным, горящим. Живым. Глаза дохлой собаки у него в ногах потухшие. «Я…» — Чон опускает глаза вниз. Шерсть животного твердая, шершавая, каменная. «Что ты сделал?»… Чонгук вытаскивает из руки Юля телефон, поднимаясь на ноги. Дожидается момента, когда у Квона закончатся силы скулить и он поднимет свой застланный слезами взор выше, ухватившись им за мобильный, который Чон с размахом кидает в сторону. Гаджет попадает в стену дома, отбиваясь рикошетом и сваливаясь в груду мусорных баков и выброшенного пенопласта, покрытого плесенью от дождя. Юль ничем не отличается от собаки. — Ползи. Чонгук указывает пальцем в ту сторону, в которую полетел телефон. — Тебе вон туда. Чонгук, что происходит? Травмы мы прячем в теневой аспект, но травмы ничего так не хотят, как проявить себя. — Ты больной, — Квон давится кровью, что вязкой слюной стекает с его подбородка. Пытается пошевелить ногой, но громко шипит, осознавая, — сломана. Передавлена. Разбита. Ему придется ползти. Юль истерически посмеивается, заходясь в кашле от хрипов в легких, смотрит на Чонгука, который, не моргая, пялится на него с высоты своего роста. Он не видит разницы между Юлем и той дохлой собакой. Добить ли его, чтоб не мучился? Человечность? Жалость? Злость? Агрессия? Все мысли чередой событий проносятся в голове, заполняя ее без остатка, зрачки скачут с миллиметра на миллиметр, и Чонгук прокусывает себе губу, вспоминая вкус металла, который сейчас заполняет всю полость рта Квона, — мужчины, который пытается приподняться на локтях через боль, и, превозмогая ее, двинуться и впрямь в сторону телефона. Ползет. Не моргает. Чон смотрит. Следит, но без анализа. Ползет. Человеческая природа его поражает. Вызывает омерзение. Реально пытается. Чонгук считывает эту попытку такой блевотно унизительной и жалкой, что хочется наступить на нее и сломать, чтобы лишить человека надежды, заставить умолять, но мольба длится до тех пор, пока не выпадает возможность объект ненависти убить. Уж Чон-то знает. Чонгук, что ты творишь? Чонгук задыхается. Ненависть взрастит ненависть. Чонгуку плохо. Он проебался. Проебывается. Во всем. В каждой минуте его жизни проеб каждого действия, всего, что он не уберег, — ни мать, ни сестру, ни брата, ни Юнги, ни Тэхена, ни Чимина, ни Муну, ни себя. Все подвержено боли. Одна его ошибка поставила под угрозу стольких людей и еще одна может унести их вместе с ним в могилу. Чонгук не человек, он — бедствие. Всадник апокалипсиса, ведущий людей к смерти, приносящий ее. Чонгук делает шаг в сторону отползающего от него Юля, нагибаясь и хватая того за волосы, чтобы задрать голову наверх и заставить парня посмотреть на себя. — Будем считать это платой за все твои проебы в жизни. Чтобы меньше их делал и почаще думал, — улыбается натянуто, а после резко сдергивает улыбку с лица, прошептав: — Со вторым днем рождения. Чонгук отпускает его, переступая через избитое, дрогнувшее тело, и сворачивает в переулок, доставая из кармана телефон вместе с сигаретами. Тряска. Адреналина нет, но тело Чона выворачивает, изводит, сердце бешено бьется в груди. Тревога. Настолько сильная, словно на Чонгука скоро обрушится здание, задавив его под обломками. Это не землетрясение — это потеря контроля над своей физической оболочкой. Слово «агрессия» — перегруженное в наше время слово. Не все имеет негативную окраску. Чонгук по меньшей мере умеет отстаивать свои личные границы. Люди стремятся приписать к агрессии каждое грубое слово, яркую эмоцию, недовольство, но они явно не сталкивались с настоящим нутром агрессии, ее ядром, началом, который не только превращает человека в задушенное эмоциями существо, но и стирает его личность. Она перестает существовать как концепция. Агрессия доводит до убийств. Себя и других. Чонгук — агрессор. Настоящий, неконтролируемый, опасный. Чонгук агрессор, стоящий наравне с Евой, с Гу, с Чонсобом. Чонгук агрессор, способный разогнаться до смертоносных укусов за долю секунды и способный убить. Чонгук агрессор, который до сих пор не знает, на что еще способен в порыве ярости и узнавать этого не хочет, но с каждым годом он начинает думать, что может все. Чонгук срывается на надрывный короткий крик, когда сигарета не зажигается с первого раза, мысли мешаются в голове, одна за другой, одна за другой, одна за другой, все вперемешку, все ужасает и тревожит, пугает, забивается за глазные яблоки, мешая видеть. В телефоне долгие гудки и голос автоответчика. Несколько раз подряд. Чон ищет в контактах Тэхена, пока шагает к машине, и без приветственных речей сразу же говорит: — Чимин на работе? Заминка Кима выводит из себя. Чонгук забирается в автомобиль, заводя его. «Нет, сегодня его не было…» И Чон сбрасывает трубку. Блять. Блятьблятьблятьблятьблять… Чонгук матерится вслух, срывает голос криком, ударяя по рулю несколько раз, трет глаза, чтобы как-то согнать наваждение, от которого не может отделаться. Дыхание обрывистое и тяжелое, паническое и неконтролируемое. Чон не помнит адрес, ничего не удерживается в голове, приходится выуживать все по буквам уже тогда, когда Чонгук выезжает на дорогу, даже не понимая, чем он руководствуется. Нуждой. В чем? Что ему даст Пак Чимин? Ничего. Ни спокойствия, ни эмоций, что и так выходят за края, ни удовлетворения. Чон и не хочет ничего получать — абсолютно. Ему просто нужно дать, надо увидеть и скрыться с чужих глаз, услышать мертвый удивленный голос, получить миллион вопросов, от которых Чонгук впадет в звериное бешенство, и ничего больше. Ему нужно все. Ему не нужно ничего. «Чимин, я, кстати, избил твоего бывшего до полусмерти, улыбнись». «Чимин, я убийца, но это же не новость, да?» «Чимин, я и не только людей убивал». «Чимин, иди нахуй». «Чимин, может, я и тебя могу убить». «Чимин, я еще своего брата…» «Чимин…» — Блять, — истерически усмехается Чон, паркуя машину прямо у чужого дома. Выбирается из нее, не зная, что собирается делать. Вообще не знает. Не понимает. Будто взгляд на Чимина его успокоит, приведет в порядок, заставит держать себя в руках. Но Чимин не удержит его в руках — он подаст ему нож. Чонгук звонит вновь. «Абонент временно…» Сбрасывает. Заходит на территорию дома, звонит в дверь для приличия, на которое Чонгуку насрать, поэтому после второй попытки он просто вводит код так, словно делал это не один раз, а, по крайней мере, тысячу. И дом встречает его пустотой. В сердце и в теле. Чон сразу же напрягается, проходит на кухню, на которой не видит ни предметов, указывающих на жизнедеятельность, ни самого владельца дома, поэтому сразу же голова загорается красным маятником. Орет сиреной. Что-то не так. Чонгук по пути в гостиную дергает дверь ванной и тут же замирает, потому что та оказывается заперта. Чон дергает несколько раз, стучится, срываясь до бешеного крика: — Открой эту блядскую, нахуй, дверь! Тихо. Ни звука, ни движения. В ванной нет даже маленького окна — ее невозможно запереть с внешней стороны, если только не проделать чертову дыру в стене. Чонгук застывает специально, чтобы различить в гробовой тишине хотя бы шорох, стоит с распахнутыми стеклянными глазами, способными на убийство, и не слышит. Ничего не слышит. Чон резко срывается с места, охватывает все помещение взглядом, двигаясь в сторону двери склада, которую открывает. Он параноик. Ему лишь кажется. Чонгук осматривает принадлежности для уборки, цепляясь за коробку с инструментами. Чонгук сейчас гиперэмоционален и перегружен, он невменяем и агрессивен. Он снесет все на своем пути, сломает и уничтожит, даже если для этого не будет повода. А повода нет — Чимин изнеможденный больной человек, который в этой сраной ванне мог уснуть или потерять сознание. Да хоть нажраться. Чонгук хватает гаечный ключ, дернувшись к двери ванной. И начинает сбивать ручку, пока та не отвалится нахер, не стукнется об пол, не нарушит мертвую тишину дома. Чонгук склонен накрутить миллион сценариев, переволноваться. Чонгук не в себе. Он творит полную хуйню, за которую Чимин потом сорвется на крик и скажет, что Чон, мать его, поехавший и одержимый своими мыслями, своими травмами, своей конченной ублюдской жизнью. Но Чонгук оказывается в своем уме. Стоя в светлом помещении, давящем на парня лампой, он замирает в оцепенении, не пытаясь научиться дышать заново. Потому что ванная, в которой лежит Чимин, затоплена его кровью.