«Океан»

«Что лично ты видишь на этой картине?» Полупустой зал картинной галереи. Мужчина мягко улыбается, поглаживая хрупкую талию девушки, стоящей рядом с ним. Водит пальцами, успокаивает. Ее взгляд не растерян. Пребывая в своем сознании и уме, ее тело теряет ту нежность, которая исходила от нее мягкими волнами, шумом прибоя. Нежные губы, нежный взгляд, нежные фразы, нежные касания. За все годы, что они с мужем провели вместе, он не вспомнит ни одного раза, когда бы она повысила на него голос. Каблуки и легкое платье в пол на тонких бретелях. «Вижу море, в котором можно утопиться». Рука мужчины, пребывающая на ее талии, замирает. Он косится вбок, на Джиру, чей взгляд обращен на картину бушующего океана без берега. «Не надо так говорить», — в улыбке мужа отпечатывается нервозность. Девушка в ответ мягко ему улыбается красными губами. Она осторожно оборачивается, держа в руках трость, и мужчина берет ее под руку, на что она тихо отзывается: «Не стоит, я сама», — но он все равно ей помогает. Восстановление после операции на колено проходит тяжелее, чем они оба думали, и это не единственная вещь, которая ударила по ее здоровью после рождения ребенка. Девушка ходит по больницам и вспоминает постоянно лишь одну фразу, что сказал ей врач в лицо: «Вы мама. Вы — расходный материал. Ваш мениск разрушился, потому что Вы кормящая мать и все суставы ребенка состоят из Вашей суставной ткани. Так бывает». Она вспоминает, и думает лишь о том, из чего еще будет состоять ее ребенок. Ежегодно в мире умирает почти миллион человек от депрессии. Типовой классический случай. Частенько, за все годы, что Чимину приходилось вести диалоги с людьми касаемо тех, кто совершил суицид, он зачастую слышал два мнения: то, что человек слаб духом, и то, что человека довели до этого состояния. Мало кто знает, что человек не может просто взять и покончить с собой из-за какого-то случая или трагедии, какими бы они ни были. Для суицида должна сформироваться амбивалентная личность. Жертва и убийца. Человека убивают, и убивает его он же сам. Скопление внутренней агрессии, злости, обиды. Суицид не от повода. Он от личности. Мозг человека адаптируется к обстоятельствам, в которых он растет, а он растет с мыслями о том, что дальше будет лучше, что надо потерпеть, что надо напрячься, что потом будет хорошо, и вот тебе уже сорок пять, а «хорошо» так и не наступило. Люди заняты внутренними монологами. Очень часто те, кто пережил попытку суицида, давали себе второй шанс, движимые жаждой выживания, но человек в депрессии не видит вокруг себя возможностей. Он знает только то, что мир плохой и он в нем чувствует себя плохо. Непрерывное плохое настроение, постепенно сползающее в мрачное, тяжелое состояние. Оно становится все хуже-хуже-хуже, потом доходит до нижней точки и в этой нижней точке замирает. Не в плане бытовом: «Как-то я сегодня не очень», а постоянная гнетущая тоска, подавленность, слабость, бессилие. И мозг человека не предназначен для этого. Как бы плохо ни было и какие бы тяжелые жизненные обстоятельства ни случались, адекватная адаптивная психика не будет испытывать непрерывно одну и ту же эмоцию: злость, страх, печаль. Все равно настроение меняется. Человек не может долго злиться или долго бояться, непрерывно, день за днем. Но эмоция всегда одна. Плюс-минус она может быть чуть посерее, чуть почернее. Две недели непрерывного чувства и непрерывной эмоции. Предполагается, что за две недели, если вы минимально адаптивны и адекватны, какие-то другие состояния у вас будут происходить. А если вам непрерывно две недели каждый день все время плохо, это уже не норма. Это по формальным, конечно, критериям. Депрессия может быть на фоне совершенного благополучия внешнего: семья, дети, высшая должность, спорткар за окном — а вам плохо. Может быть, человек в реальности сильно недоволен происходящим, а может быть, даже никаких замечаний у него не было. Чимину давно пришлось смириться с тем, что, скорее всего, у него есть какое-то повреждение тканей мозга, из-за чего с депрессией он будет жить, видимо, до конца жизни. Потому что она имела чисто биологические причины. Мозг с конвейера сошел, ему такой выдали, и другого не будет, не пересадишь, не заменишь. Дальше уже что-то с этим надо делать, корректировать. Врачи часто ему говорили, что с ним все нормально, он в стабильном состоянии, а причину его физического недомогания найти было нереально, но он чувствовал головные боли или у него постоянно все ломило, тянуло. В те времена особенно на душевную жизнь он не жаловался. Чимин особо не радовался, не печалился, вернее, больше печалился, но объяснял это тем, что ему все время физически плохо, что он чувствует себя заболевающим или заболевшим, при этом никакой болезни у него не обнаруживали. Но у него на самом деле все болело, и он не выдумывал. Чимин не был глупым человеком. Но за изучением параграфов к сдаче экзаменов он сидел часами, перечитывал один и тот же абзац по двадцать минут — и ничего не оставалось в памяти. Память отключалась, и голова начинала раскалываться. Чимин не был ленивым, но он чувствовал себя настолько плохо, что не мог встать с кровати день или полтора. У него телефон где-то лежал, звонил, а он по дому даже не ходил в этот день. И так неделю. Его потеряли, а он выпал из себя самого. Так или иначе все равно каким-то образом получалось работать все годы жизни, но эта заторможенность, отупление влияет на все. Когда элементарное письмо пишешь час, прерываясь на постоянное давление в веках. Человек в депрессивном состоянии просто отключается. Он многое может терять в жизни. Помимо того, что просто неприятно ее переживать, помимо рисков суицидальных, это годы, вычеркнутые из жизни, потому что невозможно нормально карьеру строить, невозможно чего-то добиваться или крайне сложно. Потому что ты замедлен, заторможен, демотивирован, а эти лучшие годы жизни, когда самая-самая-самая, казалось бы, пора, проходит мимо тебя. Эта граница палкой на песке проведена. Это не как то, что нельзя быть немножко беременной или немножко со сломанной ногой: нога либо сломана, либо не сломана. А в случае депрессии это постепенный переход. Нет совершенно однозначной, как государственная, границы: здесь ты еще здоров, это форма нормы, а вот через два шага это уже болезнь. Это влияет на работу, на учебу, на семью, на отношения, потому что с тобой никто не будет говорить только о тебе. С человеком ты взаимодействуешь, даже с очень к тебе расположенным и лояльным. Чимин не смог бы сбежать от людей вокруг себя в окно — он смог бы только прилечь на подоконник и остаться на нем. У него не было сил на какие-то поступки, не то что покричать на человека, поругаться. Когда у Пака начинались отношения с кем-то, в частности, в студенческие годы, это было что-то новое, был прилив дофамина, он чувствовал себя лучше. Как только отношения становились продолжительными, они сразу становились невозможными, потому что не хватает сил на то, чтобы стараться быть лучше. В отношения нужно все время инвестировать. А он банкрот. У него нет никаких для этого средств. Вверх-вниз, вверх-вниз. Всю жизнь. Беспрерывно. Таблетки в первую очередь влияют на наличие сил у человека. Поэтому, если до таблеток у него не было сил даже встать с кровати и прикончить себя, то теперь они появляются. После курса они держатся и исчезают. Все в норме, все хорошо, все плохо, плохо, плохо, плохо, плохоплохоплохоплохоплохо… И вот Чимин лезет на стенку без сил дойти до психиатра, до психотерапевта, до душа, до кухни, до работы. Пак Чимин устал. Это первое, о чем он подумал, открыв глаза. «Опять», «снова», «когда это уже закончится». Вялые глаза, тело, руки, капельницы — ему неоднократно приходилось сталкиваться с больницами, поэтому его не удивило ничего. Совершенно. Ему все равно на то, сколько он провел в палате и все равно до сих пор. Он даже не брал в руки телефон, с игнорированием вслушиваясь в наставления врача. Тяжесть в груди, диетическая еда, молодая медсестра, следящая за его состоянием, забинтованные руки. Чимина они раздражают — не слушаются. Вымывая ладони в раковине, он мочит марлю с полным игнорированием. Руки чешутся. Разодрать. Но Пак водит дрожащими пальцами по бинтам, иногда позволяя себе надавить на них, лишь бы боль прочувствовать сполна. Его опять вернули в реальность. В отражении зеркала на него смотрят тухлые глаза, темные синяки под ними и бледность. Опять. Губы Чимина кривятся непроизвольно. Вздернутые вены под бинтами чешутся. Опять. Шум воды в голове не сходит уже которые сутки. Беспрерывный, томный, нарастающий вместе с гулом, переливающийся, журчащий, заглушаемый лишь таблетками и посещающий его опять. Опять. Чимин не расстроен, но слезы начинают течь по омертвевшему лицу, наполняя парня отвращением к себе. Он дышит. Его заставили дышать, ходить, ощущать, опять пить таблетки курсами, опять радоваться, опять впадать в апатию, опять терять силы, опять соскребать себя с черствой земли, опять лечиться, опять, опять, опять. Опять. Набранная до бортиков ванна. Тихая, спокойная. Умиротворяющая. Не горит свет — экономия электричества. Рядом крутится нерасторопно Маргаритка, такая же тихая и спокойная, но из ее рта периодически прослеживается неуверенный скулеж, коготки скребутся по кафельной плитке. «Мам», — Чимин сидит на коленях, держась пальцами за бортик ванны. Свет в гостиной освещает все помещение, позволяя мальчику разглядывать лицо девушки. Губы, слегка размазано, но накрашены красной помадой — легкие эффекты поцелуев на молодом осунувшемся лице. Залегшие впадины под глазами, фарфоровая кукольная кожа. «Мама», — Пак опускает руку в кровавую воду, доставая со дна ее тонкое, прошитое лезвием до костей запястье, трясет его в надежде услышать ответ. «Мамуль», — потерянность на лице мальчика, топот собачки рядом. Маргаритка предпринимает попытку залезть лапами на бортик, после чего вновь возвращается на пол, топчась по нему. «Мам…» Всю жизнь Чимин хотел лишь одного — спросить у матери совета. Он хотел услышать ее голос, хотел найти утешение, хотел получить то тепло, что она у него забрала, ту любовь, с которой говорила с ним, ту нежность — все то безграничное и безусловное, что она таила в себе в отношении своего ребенка. Но мама никогда не знала ответ. Ей было крайне плохо, и она не могла найти утешение ни в чем, потому что она была не только матерью, — она была дочерью, она была женой, она была сестрой, она была ребенком, она была девушкой, она была обычным человеком. Чимин злился, не принимал и не хотел принимать. Психика мальчика не способна была принять то, что вчера вечером мать резала ему яблоки, брызгаясь в него водой из-под крана, чтобы сын почаще улыбался, а на следующее утро она перерезала себе вены. Чимин не принимал, пока ее не понял. Травма не всегда один большой шрам — порой это тысяча мелких порезов. «…Джиру всегда была слабым человеком, слишком ранимым. Со своими какими-то пугающими мыслями. Я думаю, это был вопрос времени», — молодой парень оглаживает волосы Чимина на макушке, пока они сидят за столом. Мальчик, прикованный тяжестью к стулу, смотрит на еду и хочет блевать. Моргает изредка. Отец сидит напротив него и дяди, стеклянными глазами глядя брату погибшей жены в глаза, рот открывается, чтобы что-то вымолвить, но сразу же закрывается, а парень тем временем продолжает: «Не беспокойся о заботах по дому и о Чимине, я буду помогать всем чем смогу. Сейчас тебе нужно отдохнуть и сосредоточиться на бизнесе, а мы как-нибудь с ним разберемся», — парень слабо улыбается, подбадривая мужчину и не прекращая поглаживать мальчика по голове. «Пап», — мальчик зовет отца, но тот замыкается в себе, глаза впивая в стол и не отзываясь на голос сына. Чимин пережил понедельник ради вторника, вторник ради среды, среду ради четверга. О каком духе соперничества, личных целях и желаниях может идти речь? Чтобы насладиться соперничеством, нужно быть сильным. А его организм и психика абстрагировались и работают в аварийном режиме. Кран с водой перекрыт уже давно, но вода не закончилась. Она никогда не кончалась, она вечная, долгая, навязчивая. Парень отрывается от зеркала, отползает от него почти что в прямом смысле, возвращаясь в палату, где с планшетом и бумагами его ждет лечащий врач. Расслабленный мужичок, явно таких, как Чимин, повидавший немало на своем веку. — Как чувствуешь себя, пациент? — с легкой задорностью в голосе интересуется, почесывая щетину. — Никак, — равнодушно отвечает Пак, подходя к своей кровати, чтобы убрать телефон и зарядку в сумку. — Ну, лучше, чем «плохо», — хмыкает мужчина, что-то подписывая из бумажек и оставляя на них комментарии. — Выпишем тебе таблеточки, чтобы не хотелось выйти в окошко… — Так я и не хочу, — роняет Чимин скорее потому, что сбрасываться с высоты он желание никогда не изъявлял. — Так и осень только началась, — улыбается мужик, продолжая говорить серьезные вещи спокойным непоколебимым тоном: — Тебя должны были направить в психиатрическое отделение, так что радуйся-ка ты, что отделался обычными таблетками и направлениями. Особенно к психиатру, — делает намеренный акцент на этом, пробегаясь глазами по написанному. — Я подозреваю, что мои слова тебя не побеспокоят, но я скажу — если ты не начнешь что-то делать для своего организма, то развалишься еще до сорока лет. — «Что-то делать» — это сидеть на таблетках? — Чимин сидит на краю кровати, глядя на врача, который поджимает губы, советуя все то, что должно улучшить тело Пака: — Почему только сидеть на таблетках? Физическая нагрузка, правильное питание, отказ от вредных привычек, исключение стрессовых ситуаций по максимуму… — Набор утопической жизни, — без негатива проговаривает Пак. — Не имеющий смысла без таблеток, я знаю, — слабо улыбается. — Мне можно все это в уши не лить. Мужчина поднимает на него взгляд исподлобья, говоря без тени веселья на лице: — Береги свое сердце, оно у тебя слабое. Не доводи до крайности. Чимин без эмоций глядит на него в ответ, искренне не понимая, что в словах врача должно его прямо сейчас напугать, а потому спрашивает с любопытством: — Думаете, мне не все равно, если его разорвет? Хмурая морщинка залегает меж бровей врача, когда он смотрит на парня перед собой с перебинтованными руками. Глубокие порезы. Сильные. Он действовал не для того, чтобы обратить на себя внимания и не от незнания. Открытые раны, идущие вдоль и поперек, превратили руки в мясо, и, скорее всего, парень бы умер, найди его минут на пять-семь попозже. Не хватило лишь чуть-чуть до осуществления плана. В ходе обследования этой туши все, чем задавался врач, это вопрос причины, по которой Пак Чимин дожил до своих двадцати девяти лет. В его организме медикаментов больше, чем в ассортименте больницы. Он не врал на опросе — он называл все, что принимал с самого раннего возраста от мала до велика. Не врачу его судить. Имея проблемы с головой, сердцем, желудком и прочими отсеками организма, ему и самому захотелось бы себе пулю в лоб пустить. Тяжело не отчаиваться, когда тебя мучает физическая боль со всех сторон. — Чувствуешь облегчение? — интересуется врач. — После этого? — кивает на руки Чимина, на которые тот сам обращает внимание, разглядывая бинты. — Слегка. Наверное, это нормальная реакция для человека, который чуть не умер, — рассуждает Пак задумчиво. — Выплеск адреналина или чего-то такого. Но это непродолжительная реакция. В палате тихо. Пустующие кровати пациентов, которые отправились на терапии или же просто прогуляться по больнице. Открытые окна, вваливающийся прохладный пасмурный ветер в помещение. Голова пуста и наполнена одновременно. Спокойно. Вот как себя ощущает Чимин. Сейчас он спокойно и незаметно пойдет домой. Жизнь для него на время пребывания здесь остановилась, замолкла. Стало даже спокойно, будто за спиной у него ничего нет, но реальность не бросает его, обнимает удушливо и крепко. Пак осязает мир вокруг через толщу разочарования. Он жив. — Надеюсь, после снятия швов мы больше здесь не увидимся, — выдавливает из себя наигранную улыбку врач, кладя несколько бумажек на кровать парня, а после просто выходит из палаты. Легкий ветер касается челки Чимина. Он прикрывает глаза на время, набирается сил, чтобы встать на ноги. Человек, который привез ему вещи, явно издевался, раз не оставил ни кофты, ни майки с длинными рукавами — только с короткими. На такую вредность способен Чонгук. Глупо было бы сидеть и ломать голову тем, кто же его «спас». Человек, который должен был явно сломать дверь в ванную, человек, который привез ему вещи, пока тот был без сознания, который не писал и не звонил. Это Чонгук. Дверь палаты закрывается за Чимином, а взгляд его, совершенно ничему не удивленный, упирается в сидящего на стуле у противоположной стены парня. Который сидит расслабленно, сунув руки в карманы кофты, голову повернув на Пака, смотря давяще, многословно, нечитаемо. Чимин не пытается даже предположить, что происходит у Чонгука в голове в этот момент. Либо это поток непереработанной ярости, либо же разочарования. Есть ли Паку за что стыдиться? Честно? Нет. Он сделал то, что он хотел, и никто не вправе осудить его за решение закончить свою боль. Он поступил эгоистично, и ему плевать. Он не хотел продолжать терпеть жизнь ради «кого-то», но теперь вновь будет. Спасибо, Чонгук. Пошел ты нахуй. Чимин злится. Правда злится. Но отчего-то сил на злость у него не хватает, потому что это же Чонгук. От него этот поступок был ожидаем. Будут ожидаемы его напутствия, его злость, его раздражение — Пак смиренно принимает чужие эмоции, ему жаль, что парню приходится их испытывать из-за него, но Чимин ни о чем не жалеет. В глазах Чона плескается тихо ярость — такая заглушенная и подавленная, что ее практически не видно, но Чимин ее чувствует на своем теле. Эта ярость замешательственная, будто Чонгук сам не понимает, что испытывает и думает относительно произошедшего. — Ты специально мне привез майку с короткими рукавами? — первым рушит тишину Пак, пытаясь уловить изменения во взгляде Чона. Последний молчит, чтобы вскоре бросить нарочито небрежное: — А че? Стесняешься? Колется. Иголки выставляет напоказ. Раны на его лице, кажется, за эти дни немного затянулись, ослабли в своей яркости, но усталость прибила Чонгука к земле лишь сильнее, и Чимин не хочет узнавать, вызвано ли это им или же иными факторами. — Ненавидишь меня? — холодно слетает с губ Пака. Уточнительно. Между ними на полу не лава, а айсберги, обвалы, обрывы. Ни пройти, ни перелететь, ни переплыть. Чимин спрашивает, потому что хочет услышать подтверждение. Ему надо услышать «да». — Да. Мускулы лица Чимина нервно дергаются. Он не слышит «да». В этом «да» пустоты больше, чем в нем самом, там океан лжи и злости, раздражения и страха, но не ненависти. Паку бы стало проще, возненавидь Чонгук его. Так проще, что он не побоялся бы вскрыть себе вены заново, чтоб ни одна тварь со дна ванны его не достала. — Пиздабол, — хмыкает Пак, отводя от парня взгляд, который, наоборот, не прекращает им придавливать нервную систему и чувства Чимина к кафельной плитке на полу. Это… Странное чувство. Инаковато само наличие внутреннего удовлетворения от наличия Чонгука перед глазами, от самого факта его волнения, его ярости, его присутствия. Грань злости и благодарности. Чимин рад его видеть, но не рад тому, что тот его спас. Но он рад его видеть снова перед собой. Но… Чонгук поднимается со стула, и от столь резкого движения голова Пака резко поворачивается в его сторону, прослеживая за парнем, который крадется к Чимину тихо и неосторожно. Останавливается напротив, пытаясь в блядских тухлых глазах напротив найти для себя ответы, а Пак их не дает, зато чужие чувства в себя всасывает, читая каждую строчку на зрачках Чона. Каждый чертов вопрос, который он не озвучивает. Обо всем и ни о чем одновременно. Чонгук словно хочет его обнять. Сжать так, чтобы сломать кости, дать волю своим эмоциям, показать, как, мать его, рад, что Чимин дышит. Хочет наорать на него, хочет ударить, хочет поцеловать. Хочет сделать хоть что-нибудь, но Пак слышит, как, скрипнув зубами, Чон на пониженных тонах вышепчивает скальпелем на теле: — Захочешь утопиться — и я тебя вытащу, — скачет с одного чужого глаза на второй, вдалбливая свои чувства в Чимина. — Захочешь вскрыться — и я привяжу тебя к батарее, — шепчет яростью, дышит ею. — Я сломаю тебе руки, чтобы ты не смог ими пользоваться. Думаешь, я отъебусь от тебя? — догадывается, понижая голос до едва различимого шепота. — Мне плевать, пытайся еще раз, но я буду спасать тебя до тех пор, пока ты не начнешь жалеть о своих попытках. — Это угроза? — уголок губ нервно тянется вверх, потому что Чимин не понимает, как воспринимать эти слова. Чонгук вряд ли захочет ему причинить сильную боль, но, беря во внимание его всего от тела до личности, Пак в этом уже не уверен. Чон убийца. Тот еще отбитый ублюдок. Чонгук способен на многое. — Если ты хочешь это так расценивать, то да, — без заминки подтверждает Чон, и сердце Чимина пронзает укол жалости, когда он замечает, как на мгновение в глазах парня проявляется что-то настолько маленькое и беззащитное, ничем не выраженное и закопанное глубоко внутри него. Обида. Горестная, не позволяющая себе показаться, но переполняющая парня настолько, что вырывается через глаза, через мимолетные движения, словно говорящая «ты во всем виноват, возьми ответственность за боль, которую мне причинил, и за мой страх», но Чимин не берет ответственность ни за что, не выказывает даже грамм сочувствия Чонгуку. Последний понимает, что не может его требовать, но ему тоже плохо. Ему пиздец как плохо. Ему тоже неприятно. Ему крайне хуево. И никто не может и не хочет с этим что-то делать. Чонгуку приходится защищаться от того, кому он хотел свою боль доверить. Спектр груза, опустившийся на Чона, придавливает его к земле и забирает все подушки безопасности, все комфортные зоны, оставляя на каждом шагу грамм страха, как мину. Наступишь — умрешь. Лишь эта кратковременная эмоция пробуждает в Чимине чувство вины за содеянное. Только она. Что-то внутри него сдвигается с мертвой точки, косится вбок, но начинает функционировать, дает знать, что не мертво, и грудь Пака сдавливает мерзкая тревожность от понимания, что на самом деле с ним произошло. Что он вскрыл себе вены, вспорол себя к чертовой матери, и ничего не мог почувствовать относительно этого, но глаза Чонгука такие яростные, такие уязвимые и болезненные, кричащие, жгучие, норовящие покрыться влагой, защищающиеся. Чимин не знает никого, кого бы он мог обидеть за всю свою жизнь так, как обидел Чонгука, как сильно пренебрег им всем. Каждым его действием. Всеми его касаниями, заботой, словами, временем, выкинув свою жизнь, которой все это было адресовано, в мусорку. Чон не скажет ничего вслух. Конечно, не скажет. Чимин поджимает губы, стеклянные глаза хрустят, являя на свет нечто, кроме мутной пелены, и Пак говорит то, что Чонгук отвергнет в ту же секунду: — Прости меня. — Терпеть не могу пиздеж, — взъедается Чон, не принимая извинения Чимина, которые так сильно нужны его организму. Не может. Механизм защиты, отвержения. Он их не примет. Ни за что и никогда. — Я ненавижу сраную ложь, — шипит Чонгук агрессивно, но так очевидно уязвимо, что Пак не может его бояться. — Я не… — Заткни свой… — Если бы я знал, что ты меня спасешь, я бы не позволил тебе это увидеть, — перебивает его Чимин, видя, как Чонгук закрывает рот, удержав едкие слова ярости и обиды, потому что Пак выбирает, к сожалению, нужную Чону формулировку. — Я не жалею о содеянном. Но я жалею о том, что тебе пришлось это увидеть и пережить. Чимин бы его коснулся, чтобы удостовериться, что Чонгук сам еще живой, но тот молча отступает на шаг назад, небрежно кинув: — Что это? Жалость? — коротко сверкает кривым оскалом. — Оставь жалость для себя, псине на улице, Тэхену. Меня жалеть не надо. Я не просил тебя извиняться и не попрошу, это ничего не изменит, мне насрать на твои слова, — грубо выплевывает, но в лице Чимин не меняется, пытаясь через сумбур чужих эмоций уловить главный смысл. — Думаешь, мне больно? — сощуривается Чонгук, приблизившись к лицу Пака, чтобы невменяемость его взгляда охватила все мысли парня. — Да, — с наигранным удивлением выдыхает. — И это тоже ничего не меняет. Я не прошу тебя не причинять мне боль и не прошу извиняться за причиненную. — Но тебе будет больно, — Чимин не предупреждает. Он констатирует факт, плывущий вне контекста, за буйками. Они говорят не об абстракции, речь идет о «них». Взаимно и зависимо. — Я знаю. Конечно, Чонгук знает. Знает, с какой силой Пак будет кусаться, как громко орать, как манипулировать и угрожать, как он будет выводить из себя, разбивать посуду, сдирать кожу с костей своим холодом и посягать на чужую жизнь вместе с собственной. Разрушение в чистом виде. — И зачем ты на это идешь? — Чимин пытается отыскать в глазах Чонгука ответ, понять, зачем он шагает дальше, вперед, к нему. Пытается понять давно и тщетно, но ответ оказывается отвратительно прост: — Лучше иметь хотя бы часть тебя, чем ничего. Врачи уговаривали Пака написать заявление в полицию на того, кто довел его до такого состояния. До состояния расплывающихся бензином по телу гематом и синяков, царапин, укусов, сжатия кожи. На того, кого подозревают в насилии над Чимином, но не подозревают, что насилие устраивает сам Чимин. Пак не просит о чем-то — он вынуждает. Вынуждает орать, кричать, злиться, раздирать себя, ненавидеть и любить. Переживать за него, заботиться, выламывать двери, чтобы спасти ему жизнь, оттаскивать от опасных ситуаций — вот, что значит «иметь хотя бы малую его часть» в понимании Чонгука. — Поехали, — отрезает разговор Чон, отворачиваясь от парня, ответ которого ему не нужен. Чимин его и не дает, оставаясь наедине с услышанным, пока идет вслед за Чонгуком. Лишь подходя к его машине и забираясь на пассажирское сиденье, Пак решает спросить: — Ты вызвал скорую или сам меня отвез в больницу? Как ты… — Никак, — раздраженно бросает Чонгук, заводя двигатель. — Стечение обстоятельств. — Выломал дверь? — косится на парня. — Догадайся. Ясно. — Куда мы сейчас? — Проветриться, — на дальнейший диалог Чон явно не настроен, что бы Чимин ни пытался сказать, и причина очевидна. Он затыкает рот и просто смотрит на город за окном, пока Чонгук ведет машину. Ничего вокруг не изменилось. Пасмурная серая погода, серые люди, влажный воздух, ставящий завершение этому августу, но не жизни Чимина. Она продолжается так, словно ничего не произошло, словно он просто полежал в больнице с вегето-сосудистой дистонией, посидел на диете и потупил в потолок с разводами. Ничего не произошло. Лишь дискомфорт в перебинтованных руках, под которыми копится гниль и внутреннее ощущение грязи, сырости и разложения. Ничего нового, кроме будущих глубоких рельефных шрамов, разрисующих ему руки заместо узоров. Ничего. Ничего относительно произошедшего. Чимин даже не хочет спросить, знает ли об этом Тэхен, — Паку это неважно. Он не сможет оценить степень чужого шока, ведь сам его не чувствует. Чимин прислоняется виском к стеклу, начиная понимать, куда именно они подъезжают, и с неприятным осадком думает об одном. Его никто не поймет. Неважно, Тэхен ли это, Чонгук, мать, другие незнакомые нормальные или же нестабильные люди. То, как чувствует себя Чимин, живя на этом свете, понимает лишь он один. Каждый человек справляется со своими проблемами и каждый не сможет быть в полной мере понят, объят. Пак не стремится что-то рассказать или даже доказать Чонгуку, потому что ему не нужны кивания головой и показательное «хорошо, я тебя услышал». Чимин знает, что это не так. Чимина услышать трудно. Он в курсе, не волнуйтесь. — Зачем мы приехали именно сюда? Чонгук молчит. Он паркуется неровно у кустов, тонких измученных тропинок, выходя из машины, и, сунув руки в карманы, идет вперед прогулочным шагом, предварительно открыв Чимину дверь. Тот без вопросов следует за ним, не испытывая положительных эмоций касаемо всей этой местности. Затхлых домов, деревьев, щебенке под ногами, хвойного густого леса, из которого в последний раз убегал. На улице прохладно, светло и мрачно. Серо. Они так и идут с расстоянием в метр друг от друга. Лес их заглатывает. Вдоль, поперек, внутрь и изнутри. Бредут в тумане, а в кармане несут бред. Осенняя мгла висит на иголках сосен и елок, покачиваясь паутинными гнездами, стекает по стволам, забирается в спящие дупла, лезет под ботинки, сонливо брыкается. Знакомая глазу картина рисуется перед глазами, но днем, под натиском облаков, а не сумрака, она кажется ему гораздо более угнетающей, чем обычно. Ноздри жжет насыщенная хвоя, обеззараживает легкие. Чонгук сдвигается к стволу дерева рядом с обрывом, прислоняет спину к сухим щепкам на ней, поджигая кончик сигареты, пока Чимин молча смотрит на спящую гладь озера и прослеживает за пролетающей над ней маленькой птицей. Ее силуэт прячется в кустах у дальнего берега. — Тебе здесь комфортно? Паку вот не очень. Он пытается раскрутить свою память по кадрам, остановить каждый момент, связанный с этим озером, но помнит все смутно, лишь основываясь на чувствах. Картинки в его голове нет. Есть холод, влажность, панический страх, кровь, холод, грязь, чувство, словно Чимин вот-вот умрет от остановки сердца. Тревожность и блестящие в темноте глаза Чонгука. — Комфорт доступен тем, за кем смерть не ходит по пятам и кто сам ее не приносит, — скупо проговаривает Чонгук, затягиваясь никотином. Не смотрит на Чимина, останавливая зрачки на уровне прорастающей через землю травы. Комфорт там, где можно скрыться от проблем, но Чонгуку от них не скрыться нигде. Абсолютно нигде. Ни в этом городе, даже ни в этой стране — страх будет ходить за ним тенью. Страх прошлого, если его «настоящее» когда-нибудь им станет. — Так зачем я здесь? Напомнить мне о том, как ты хотел меня убить? — Чимин не вкладывает в слова негативные эмоции, но и наполнить их равнодушием не может. Стоя здесь, у обрыва, Пак начинает чувствовать, как вода заливается ему в легкие и душит, отчего парень незаметно кривится, пытаясь абстрагироваться от этих мыслей. — Я не только здесь хотел тебя убить, — подливает Чонгук масла в огонь. Жалеет ли он о том, что не сделал этого? — Поэтому ты не имеешь права злиться на меня, — вдруг выдает Чимин, отчего Чон пялится на него исподлобья, ожидая продолжения его слов, которые тот говорит с абсолютной уверенностью и безжалостностью, присущей Паку жесткостью: — За желание убить себя, причинить себе вред и за то, что я болен. Иногда я забываю, что ты псих, — задумчиво глотает это слово, чуть нахмурившись, словно сам не верит в свои слова. — Я, честно, не могу это воспринять полноценно. Иначе бы давно сбежал. Мое тело и мозг тебя не отвергают, я чувствую опасность, но ничего с этим не делаю, будто и не чувствую ее от тебя вовсе. Я забываю, кто ты. Ты окружил себя смертью. Ты не можешь убивать и быть нормальным. — Это моя работа, — Чонгук всматривается в чужой исхудавший профиль, зная, что, как бы он ни пытался объяснить природу своих действий, Чимин вряд ли его поймет. — Я не убиваю «просто так», я делаю это как работу, как то, на чем не стоит зацикливаться, чтобы не ебнуться с концами. Все равно что патологоанатом, думающий о смерти… — Не сравнивай того, кто копается в трупах, с тем, кто их создает, — перебивает его Пак без злости. Ему, скорее, просто не нравится само сравнение, ведь разница глобальна. Хоть Чимин эту разницу не чувствует. Понимает, само собой, но сам факт осознания, эмпатии и анализа хотя бы на рациональном уровне у него затуплен. И ему это не сильно приходится по душе. — Я не добросердечный человек, — без стыда заявляет Чон. — И не предпочту чужую незнакомую и даже отвратительную жизнь своей. Я могу застрелиться, чтобы больше никого не ранить, но я не хочу, — затягивается, разглядывая лицо Чимина. — Я не собираюсь этого делать. Эмоций он не видит. Все, им сказанное, не окрашивает Пака, но его слова противоречат тому, что Чонгук наблюдает, и это его раздражает. Он не может понять Чимина. — Хочешь жить так вечно? — глаза туманны. Разум сокрыт в гуще леса. Взгляд красноречиво блуждает по ветвям и листьям противоположного берега. Словно вот он — их с Чонгуком дом. Без окон и дверей, пола и потолка. — Никто не говорил, что я собираюсь жить так вечно, — холодно. Чон дерет пальцами затягивающиеся на костяшках раны, чувствуя холод. Он не хочет сейчас злиться, раздражаться и беситься. Чимин же стоит холодный, промозглый, скрывающий в себе что-то Чонгуку необходимое, и вынуждает Чона погружать себя в негатив от невозможности получить желаемое. Чонгук искренне заебался. Он бы хотел просто приблизиться к Чимину и… — А иначе сможешь? Кажется, теперь Чонгук может понять людей, которые абстрагируются от него в моменты, когда парень заваливает их вопросами. Чон срать хотел сейчас на эти вопросы, на их глубину. Может, будь Чимин другим, все было бы попроще. — Ты задаешься этими вопросами из-за морали и эмоций. Типа, — показывает свободной рукой кавычки. — «Ты же лишаешь жизни людей, у них свои желания, свои цели, свои характеры, близкие. Они — личности». И тебе становится их жаль, даже того парня на вокзале, — не упускает возможность вспомнить то, с чего все началось. — Но это мог бы быть и ты. Это могу быть и я. Чимин, по-прежнему не реагируя, спрашивает вновь: — Ты помнишь тех, кого лишил жизни? — Я многих даже в глаза не видел. Мне редко приходилось избавляться от обычных людей — калечить только. Хочешь ты это знать или нет, но мне все равно на большую часть тех, кто умер. Они это заслужили. — А ты? — Чимин, наконец, чуть поворачивает голову в сторону парня. Холод. — Считаешь себя особенным? — холод. — Думаешь, тот, кого ты убил, не был похож на тебя? Что он сам это выбрал? Холод. Нет в интонации Пака осуждения, больше научный интерес. Но почему от этого тогда становится холодно настолько? Температура тела Чонгука горячая, кровь постоянно шипит от перекиси на ней, бурлит, и он видит внутри оболочки Чимина что-то теплое, мягкое. Вот только без очертаний. А, может, Чону хочется, чтобы там что-то было. Как же, блять, тупо он постоянно хочет чего-то от Пака, и ведь получает это. Но не чувствует. Он видит страх, чувства, нервоз, страсть. Среди почетного списка нет тепла. — Мне все равно, — хмурится Чонгук после длительной паузы, затянувшейся из-за его тупорылых мыслей и желаний. — Даже если это был кто-то, как я, у нас не может быть друг к другу претензий. Мы просто боремся за свою жизнь, — и в порыве своего недовольства выдает: — Я не могу тебя понять. — Значит, тебе нужно просто меня принять. Тепла нет. Может, будь Чимин другим, все было бы проще. Будь у него стервозная скандальная личность, все сложилось бы понятнее. Чонгук бы понял болезни его головы, понял бы характер и смог бы увидеть, к чему так яро идет, но он не понимает и не видит. Да, случаются моменты, когда Чимин кажется простым, и эти моменты превращаются в полный бред уже через пару часов или даже минут. Что Пак чувствует к нему? Чувствует ли вообще? Но ведь явно что-то да чувствует. Что с его психикой? Почему так произошло? Любил ли он когда-то Юля или все-таки нет? Зачем он приглашал Чонгука на свидание? Это был акт доброты тогда, тепла или лишь предсмертное мгновение? Знал ли Чимин уже тогда, что собирается покончить с собой? Где из всего этого, каждого момента, что Чон провел с ним, он настоящий? — Как же меня это, блять, бесит, — шепотом выдыхает Чон, не переставая хмуриться. Чимин разворачивается к нему окончательно. Зря. — Ты буквально собирался сдохнуть нахуй. Ты приглашал меня на свидание, целовал и трахался со мной, — Чонгук сощуривается. — А потом пошел и вскрылся. Я не требую от тебя объяснений своих действий, ты больной человек. — Ты тоже, — парирует Пак, не задетый чужими словами, но он чувствует, как что-то в Чоне колышется сильнее обычного. — Да, — соглашается Чон моментально. Он обгладывает все тело Чимина взглядом, его забинтованные руки, темную от отметин шею, растрепанные неряшливые волосы. — Только тебя я не вижу. Брови Пака чуть дергаются в недоумении, и то, что он слышит следом, наконец дает ему по голове навязчивым звоном, журчанием, волной. — Ты хотя бы один блядский раз был настоящим? Знаете, это звучит как байка детей ночью в лесу у костра, от которой они потом не сомкнут глаз и будут выбираться из палаток, сидеть у горящих угольков, шарахаясь от теней и шелеста листьев. Кошмар, смешанный с реальностью. Таким ощущает Чимин услышанное. Он моргает несколько раз, не совсем понимая, что стоит на это ответить, ведь… — В какие моменты ты считаешь меня ненастоящим? — смотрит в глаза Чонгука, наполненные злостью, недоумением и болью, которую он складывает в одно слово: — Всегда. В грудной клетке оседает копоть. Журчание воды — оно обнимает голову Чимина изнутри, гладит и охлаждает, отгораживает от посторонних звуков и событий, дробит в мясорубке его «Я». — Секс, поцелуи, поведение, даже перепалки — я не вижу в этом… — Ты сказал, что не чувствуешь себя нигде комфортно, — резко перебивает его Пак, не желая слушать до самого конца. Обтянутый кожей, как бинтами, Чимин пытается преподнести правду такой, какая она есть: — Так вот — я тоже. Я не знаю, что такое комфорт, — смотрит Чонгуку в глаза, надеясь увидеть в них хоть какое-то понимание. — Может быть, иногда я его чувствовал, но сейчас я уже даже не понимаю, где этот комфорт проявляется. На работе, дома, с Тэхеном, с Юлем, с тобой — все смешивается в одно пятно. Я не могу его почувствовать ни в этом городе, ни в стране, ни на этой планете. Мне некомфортно просто от себя. Шепот на границе крика стоит подобно самому Чимину у обрыва. Нервы на лице дергаются от усилившегося шума в голове, которого не должно быть, он должен успокоиться, но эта вода стоит в черепе и будет стоять, пока Пак не придет домой. — Настоящий? — прищуривается с болью Чимин. — Но я всегда был настоящий. Каким бы ты меня ни воспринимал и ни видел, вот он — я, — нервно облизывает губы, покачивая головой. — Вот я. Я. — Не весь ты. — Разумеется, не весь, — разводит руки Пак, не зная уже, куда их деть. — Но я — это я. Я, который огрызается, и я, который корчит маски на людях, который не понимает уже давно, что чувствует, но все еще что-то да чувствует, и я больной, кричащий, все это вообще неважно — это все еще я, каким бы ни был, — Чимин начинает повышать тон голоса, сам того не замечая, потому что стремится перекрыть шум в голове. — Что ты сейчас-то от меня хочешь услышать? Чего хочешь добиться? Почему, блять, вообще тянешься в ответ, словно я могу что-то дать, но я ведь банкрот почти во всех смыслах, и я не… — теряется в словах Чимин, ведомый стуком сердца в тисках внутренних органов, пока Чонгук хмуро смотрит на него, пытаясь сам не потеряться в этом человеке. — Я не могу ничего дать, ты понимаешь? Так чего ты… — Я хочу тебя обнять. Оказывается, озвучить что-то отвратительное оказывается для Чона проще, чем обычно. Раздраженно и легко. Такое тупорылое желание, которое Чимин не выполнит, потому что то, чего Чонгук так жаждет, не может произойти сейчас. Чонгуку нужно тепло, исходящее от прикосновений Пака, и лишь тогда он, возможно, сможет дышать ровнее. — Я постоянно смотрю на тебя, но ты постоянно отворачиваешься, — бычок сдавливается меж пальцев, запах табака проникает глубоко под кожу. Чимин хотел себя убить, а Чонгук ждет от него тепла. Долбоебизм и эгоизм. У Чимина нет тепла даже на то, чтобы ледяная вода перестала ему казаться горячей. — Свидание, — кривится Чонгук, усмехаясь и опуская взгляд себе в ботинки, чтобы хотя бы немного снизить градус жжения от физиономии Пака. — Пиздануться. Ты придешь домой и выпьешь таблетки, помоешься и ляжешь спать, блять, — смеется сам над собой, ведь все ощущается таким абсурдным и бредовым. Абсолютно конченым. Чимин неровно дышит, тихо, пытаясь не дать своей дыхалке сорваться, и делает пару шагов к Чонгуку, который тут же задирает голову, рыкнув сквозь косой оскал: — Что? Ничего. Чон настораживается, замерзает на месте, когда ледяные пальцы Чимина плавно вплетаются в его волосы на затылке, обдавая этим ужасным холодом. Бинты касаются оголенных участков кожи, разгоняя по всему телу мерзкие мурашки, и Чонгук дергается опасливо, словно боится того, что Пак ему серьезно навредит, но тот лишь наклоняет его голову пониже, губами обхватывая чужие. Не закрывая век, Чон хмурится, оставляя трясущиеся руки около себя и не касаясь Чимина, что двигает губами, которым Чонгук противится не так, как хотел бы. Он отвечает на мягкий, короткий поцелуй запаха смерти, и не может перестать хмуриться от паковой беспощадности. Ублюдок. Какая же он, сука, тва… Чон резко хватает его за волосы, притягивая к себе ближе, закрывает глаза, но хмуриться не перестает, лишая их прикосновения даже подобия бережности. Губы жадно обхватывают чужие, заполняя чужой рот злостью, наполняющей Чонгука. Потому что он не понимает, куда идет, — дорога за Чимином не освещена светом — она туманная, залитая росой, все вокруг затоплено лужами и цветами, в которых Чон тонет, как в болоте. Ни назад не повернуть, ни свернуть, потому что сворачивать не с чего, — тропинка не была проложена изначально. Чимин такой ледяной, пустой и неясный — и в этой серости Чонгук захлебывается, тонет. Он проникает кончиком языка глубже, а Чон не может ему отказать. В этом весь Чимин — в похоти. Похоть его не озвученная, зарисованная наспех угольками на коре дерева, одежда его пахнет медикаментозным ядом, а под кожу на руках вшиты нити, стягивающие мясо друг с другом. Лишь бы кости наружу не вывернуло. У него на утро пару грамм таблеток, новый метод селфхарма и поехавшая башка, потому что с Паком начинаешь сходить с ума. Границы реальности смываются, очерняются, а чувства, испытываемые Чонгуком, поглощаются чужим нутром. — Прекрати, — шипит Чон гремуче, отрываясь от чужих губ, но не переставая сжимать волосы на его затылке. Зрачки панически скачут по чужим. Пальцы Чимина поглаживают кожу невесомо. — Зачем? — хрипло шепчет Пак, недоуменно нахмурившись. Не потому, что он правда не понял. Он пытается закрепить реакцию Чонгука, удостовериться в ней, кое-что для себя понять. А Чонгук пытается что-то в Чимине отчаянно найти. Пак сокращает бесконечные миллиметры между ними, чуть играюче коснувшись языком сжатых губ парня, который не реагирует, но Чимин телом чувствует. Чувствует его. У Пака нет настроения играться. Правда нет. Он устал и хочет домой, ему даже диалоги даются в тягость. Но это же Чонгук. И он стоит здесь после того, как ему пришлось вытягивать тело Чимина из озера крови, останавливать кровавый родник заместо рук, а теперь он смотрит ему в глаза, касается его, убеждаясь, что Пак, к сожалению и к счастью, дышит. Его яркие глаза, ставшие неподвижными. В зрачках со звериной жестокостью застыли бесы. Повязок или бинтов на шее нет — зато есть небольшая дуга, будто кто-то вскрывал ему горло. Запах смолы и свежести клубится на его коже. Кадык подрагивает от очевидного желания разорвать Чимину кожу зубами. Пак чуть прищуривается, убеждаясь с садистским наслаждением и одновременно ужасом, — не уйдет. Чонгук не уйдет. Проблема и большая власть в руках Чимина, которая лишь сейчас сдавливает ему череп этим пониманием. Действует ли Чон лишь из своих чувств, эмоций или же нет — неважно, ведь даже в таком случае насколько же они должны быть велики, чтобы Чонгук оставался рядом после всего, что между ними произошло? Чон Чонгук больной. То, что Чимин понимает, хоть и не чувствует: Чонгук болен не меньше его самого. В глазах его — больших, болезненных, агрессивных бултыхаются черти. Такие глаза у бешеных уличных собак, у которых ран, — не счесть. Засечки, укусы, порезы, ушибы. Все страшное и надорванное, в земле и воде, воспаленное и скользкое. Чонгук такой же. Голодный, злой, заразный, жаждущий преданности и тепла, а стоит ему это дать — он отгрызет конечности всем посторонним. В руках Чимина что-то пострашнее просто психа, убийцы или уличной псины. — Я тебя так выебу, когда мы вернемся домой, что у тебя позвоночник сломается, — на пониженном тоне выскреживает Чон, но пальцы его, спутанные в волосах Чимина, незаметно оглаживают кожу. И был бы Пак рад, будь это так, но на деле это была прямая угроза. — Он меня и так еле держит, — слабо улыбается Чимин, отстраняясь от Чонгука, выскальзывая из его хватки, которая слабнет, как только Пак предпринимает попытку из нее выбраться. — Думаю, я достаточно проветрился. Пошли обратно, — не дожидаясь ответа, Пак начинает шагать дальше от обрыва, даже не попрощавшись с озером. На них с насмешкой смотрят птицы и насекомые. Ситуация — второсортное кино, вялотекущее в кинотеатре. Выдумка пьяниц. Фантазм из психбольницы. — Ты пьешь таблетки от галлюцинаций? К слову, о психбольнице. Запах крови укладывается, оставив прохладу леса. Туманный день, пряность глухой чащи, кустарники в паутине. Чимин останавливается, накрепко врастая в свои чувства. — Галлюцинации? — глупо переспрашивает Пак. Сегодня, кажется, они решили вывести друг друга из себя. А когда они этого не делали? — Ты собираешься говорить об этом сейчас? — уклоняется Чимин, неторопливо разворачиваясь обратно к Чонгуку, что стоит без видимых эмоций. Они оба исполосованы прошлым и настоящим. — Ты расскажешь это потом? — скептически спрашивает Чон. — Когда? Может, нам назначить встречу завтра в три? — язвит, но без негатива, понимая, какое давление это может оказать на парня. — Тебе видится вода? Вода. Вода. Чимину за ее толщей трудно Чонгука расслышать, но он, честно, пытается. Выходит херово. Пак прищуривается, уточняя: — Видится? — не совсем верно подобрано… — Ты помнишь, че с тобой происходило в бреду? — хмурится Чонгук. Он не просто так спрашивает. Он пытается парня понять, его мотивы, его желания. Желание себя прикончить в частности. Все факторы, которые Чону преподносятся, он выстраивает в ряд, составляет хронологию, но не может найти как начала, так и середины. Есть лишь итог. — Когда именно? — не понимает Чимин. — Когда ты был у Юнги в комнате, сбежал, и я отвозил тебя домой. — А… — роняет парень. — Я… — отводит взгляд в сторону. — Не ври мне, — предупреждает его Чонгук моментально. — Просто говори как есть. — Помню. Обрывками. Я знаю, что кричал на улице, да и в целом лучше всего помню улицу, остальное похоже на пятно. Я говорил тебе про воду? Что слышу ее? — Чимин хочет понять, что именно Чон знает, потому что не доверяет своей памяти. Что, если задуматься, Чонгук может знать, а сам Пак этого даже не помнит? — Ты ее видишь. Чего? Чимин усмехается. Нервно, немного неловко, но Чон остается серьезным и хмурым, понимая, что озвучил парню что-то запретное. — Я долго думал, что именно за херня творилась с тобой в тот день. Ты говорил о воде, что слышишь ее. Ты забрался под стол к Юнги и пытался сбежать, отгородиться от чего-то, что к тебе могло приблизиться, ты задыхался, — говорит Чонгук, подытоживая: — Я подумал, что тогда тебе казалось, словно скоро тебя затопит, нахер, водой. — Мило, — слишком резко выдает Чимин, улыбнувшись и тут же стерев улыбку с лица. — Ты не знал о том, что… — Нет, я знаю, — обрывает его Пак. — Я знаю, что мне чудится звук воды. Конечно, я знаю, я же его слышу, — вновь растягивает болезненно губы, кивнув. — Я часто его слышу. Но чтобы видеть… Такого не происходит. Обычно, — добавляет, дергая кожицу вокруг ногтей. — Наверное, я могу такое припомнить, но лишь в порыве эмоций или срывов. Чонгук поджимает губы, покивав. — Так таблетки ты пьешь? — У меня они кончаются. Осталась парочка, а для рецепта мне необходимо сходить к психиатру, — Чимин не увиливает от ответа, ведь смысла в этом нет, но, как бы сейчас ему ни передавливало глотку от дискомфорта, он все же говорит: — Не спросишь, из-за чего у меня это происходит? — Спрошу, — Чонгук шагает в его сторону, замедлившись, когда ровняется рядом с парнем. — Но потом. — Думаешь, у меня вопросов к тебе меньше? — Пак поворачивает голову в его сторону, заглянув в чужие мрачные глаза. — Да, — и, прежде чем пройти дальше, кидает: — Иначе бы ты сдох не раньше, чем задал их мне. Чимин коротко усмехается, следуя вслед за Чонгуком, но тому не смешно. Даже не агрессивно. Его эмоции к грусти ближе, чем к раздражению, хоть он и понимает, что его слова что-то в Чимине зацепили. — Мне интересны твои заебы, травмы, проблемы, — корежится Чонгук, выталкивая из себя то, что в народе называется «проявлением чувств». — Но важно мне то, как ты с ними справляешься. По этому можно составить целый психологический портрет. — Тебе не нравится то, что ты видишь, — понимает Чимин, отодвигая от лица зеленую еловую голую ветвь. В народе чувства Чонгука к Чимину называют ненавистью. — Я не вижу тебя. Чон пускает кровь по своим деснам. Он хочет задеть парня так, как тому удается задевать его, но задеть Чимина можно больше за мертвое, нежели за живое. Задеть Чимина — попытаться выдавить жизнь из расчлененного тела, ударить поломанный манекен с оторванной головой, разорвать шарнирную куклу. Чонгук с раздражением отпихивает от себя кривые ветки, срывая с них листву и понимая, что Пак никогда не ассоциировался с человеком. Только с пластмассой и трупами. Где-то далеко и крайне давно щелкнули ножницы, оборвавшие жизнь Чимина. Вот, на что он похож. Чонгук хотел ему сказать еще тогда, в больнице, может, раньше на неделю или на две, до секса или после что-то по типу: «Тебя не нужно чинить, ты не сломан. Починить значит научить тебя жить с самим собой, принимать себя, позволить своей боли дышать, раз не можешь от нее избавиться». Но он хочет Чимина задушить. А Чимин смотрит Чонгуку в спину, пока они идут к машине, даже не близкий к состоянию разрушения — он его олицетворение. Под их ногами хрустят мертвые иголки, мелкие камни трутся о подошву, листья щекочут кожу. Тени поглощают их, Чонгук забирается внутрь своей старой машины, бросая взгляд на Чимина, который сидит на пассажирском и роется в бардачке. Раздражает. Не действиями (а, может, и ими), а самим собой. — Мы можем остановиться у ближайшего к дому магазина? Чон никак не комментирует чужую просьбу, но уже через минуту его машина останавливается у первого попавшегося круглосуточного. Чимин с легким недовольством косится на него, но усмехается этой очевидной вредности, не подкрепленной словами. Чонгук обходит автомобиль, чтобы открыть Паку дверь, и тот глядит на парня снизу вверх, не двигаясь с места до тех пор, пока с губ Чона не срывается: — Что? Ничего. Чимин сощуривается. В действиях и словах Чона читается нервозность, адресованная конкретно Паку. Или же ему так кажется. Чонгук на него злится, это и без того ясней погоды. Он раздражен — разумеется. Раздражение — паразитирующий организм. Но Чимин сейчас чувствует иначе и все вокруг кажется ему иным. Бесполезным и мертвым — таким, как то, к чему он сам приблизился. Чонгук, запертый в сейфе, пароль от которого знает один лишь Чимин, понимает, насколько сильно проебался. Чимин, который запер Чонгука, понимает, насколько сильную власть имеет над ним. Пак поднимается, а Чон делает шаг назад, чтобы не столкнуться с парнем. Чимин вновь кривит губы в усмешке, воспринимая реакцию парня смехотворной и глупой. От чего он бежит? Ему надо было сбегать раньше, а не сейчас. Взяв с собой кошелек и паспорт из сумки, Пак шагает к магазину под хмурым наблюдением Чонгука, который входит в заведение вслед за ним. — Что тебе нужно? «Добро пожаловать» — звучит женский голос системы оповещения в магазине, в котором один лишь кассир сидит на своем месте, листая журнал с обложкой в виде груди, обтянутой тонким купальником. Чимин проходит в отдел с алкоголем, хватая с полки две бутылки красного сухого вина, а второй рукой забирает с полки готовой еды лапшу с говядиной, и под молчаливый хмурый взгляд Чонгука направляется на кассу. Ставит продукты, сразу же вытаскивая паспорт. Ленивый взгляд мужика опускается сначала на шею, следом на дату рождения, а потом на перебинтованные руки. Брови скептически изгибаются, а когда зрачки перетекают на внешний вид Чонгука, то кривятся уже губы. — И вон те сигареты, две пачки. Картой оплата, — говорит Чимин, пользуясь моментом, пока кассир достает ему нужную марку, и говоря Чону: — Хочешь что-то сказать — говори сейчас. — У тебя вместе с кровью мозги вылились, блять? — шипит Чонгук парню в профиль. Пак поворачивает голову в его сторону, сталкиваясь кончиком носа с чужим и чувствуя, как парень на это касание чуть дергается. — Не слышал от тебя до этого возмущений. Чимин оплачивает покупку, хватая в одну руку две бутылки вина. Идет прочь из магазина. Сверху накрапывает. Уже сентябрь. Такой же тошный и серый, как и август. Осенний мир небольшого города — это запах кукурузной каши и тыквенного пюре, желтый диск луны над полями, шорох костяных оберегов, привязанных к деревьям, шелестящие дождевики, мох на ступеньках. Чимин терпеть не может осень, предвещающую зиму. Особенно когда тащит свое худосочное тело к машине. Плана у него на самом деле никакого не было. Пак прикидывает, что лучше и надежнее с собой сделать: скатить с обрыва, бросить под машину, положить в лесу или оставить на первой попавшейся мусорке. Но вместо всего этого он садится в машину, запихивая алкоголь в сумку вместе с едой, а сигареты доставая из пачки, одну протягивая Чонгуку, что косится на него у своего обглоданного руля. И забирает сигарету, поджигая обе зажигалкой. Сжав ее зубами, смешав мерзкий вкус травы с кровью, вывернув руль, смахнув с челки пару капель, упавших с неба, Чон не может прекратить отрываться от дороги, потому что Чимин нагло роется в его бардачке, зажав меж губ сигарету. — Че ты там, блять, все ищешь? — срывается Чонгук. Стряхивает пепел в открытое окно. — То, что уже однажды находил, — траву. — Она не там, — ломает надежды парня Чон. Чимина ведет вбок, когда парень выкручивает руль, замирает с сигаретой в губах, параллельно выдыхая дым из ноздрей и выгибая бровь, мол, что ты тянешь-то? Чонгук косится на него. Со скептицизмом, но не с негативом. Одна сторона Чона, забывшая о совести и нормативных рамках очень давно, не видит в происходящем чего-то пугающего. Вторая сторона пытается отрезвлять все, не допускать переходов. Чонгук хмурится, заметив: — Ты не в первый раз куришь. Чимин хмыкает, облокотившись о спинку сиденья. — Я тебе что-то напоминаю? — сощуривается, делая задумчивый вид. — Потерянного наркомана или просто суицидника, который режется, бухает, трахается и собирает деньги по кабакам? В целом, часть правды в этом есть, — кивает сам себе, на что Чон качает головой, пустив смешок. — Мне двадцать девять, конечно я курил. — На самом дне есть выступ, зацепись за него и тяни наверх, — Чонгук указывает на открытый бардачок между сиденьями. — Барахло можешь выгрести. — А ты быстро согласился, — Чимин ставит бутылки с вином между ног, зажимает их и вытаскивает из бардачка всякую шелуху по типу зарядки, кабеля, жвачки, презерватива, каких-то пустых блистеров с одной-двумя таблетками, пока не цепляется за крючок на самом дне. — Там не то, от чего ты отъедешь на тот свет, — Чонгук притормаживает на светофоре, следя за действиями Пака. Постукивает по рулю, глядит на время, подсчитывая, ко скольки ему надо будет привести себя в полный порядок и свалить. Капли по лобовому стучать начинают громче. — Есть и «такое»? — тут уже посерьезней становится сам Чимин, выуживая из тайника пачку с самокрутками. — Ты на наркоте? — прямо спрашивает, придав тону сомнений. Вряд ли. Пак сталкивался с наркоманами или же теми, кто долго и тяжело употреблял. — Нет. Ни я, ни Юнги. Капель становится больше. Грохотанье резко раздается над крышей автомобиля перед яркой вспышкой молнии. Белесая, она вливается в серое утреннее небо, озаряя налетающие на город тучи. — Но? — Но вот это, — Чонгук кивает на найденную Чимином пачку, — иногда здесь присутствует. В тихом дворе по трубам и маленьким крышам домов и забегаловок текут ручьи, смешиваясь с асфальтной грязью. Мрачно. Чон паркует машину недалеко от дома Пака, мысленно радуясь ливню. Хоть мыть тачку не нужно. Грохот проходит по всей земле, и Чонгук невольно косит глаза на клочок неба, выглядывающий из-за машины. Ливень касается всего. Чон выбирается на улицу, глядя, как чей-то велосипед сносит ветром, и идет сначала к заднему сиденью, чтобы забрать сумку с вещами Чимина, а после открывает ему дверь, уже промокший на пятьдесят процентов. Бинты на руках Пака, очевидно, превратятся в губку. Хуево. — Выходить не собираешься? — изгибает Чонгук бровь, слизывая стекающую по губе каплю. Глядит на Чимина сверху вниз, и в глазах его, таких непривычно темных, нет заботы или жалости. — Хочу, чтобы ты промок, — и, прислонившись виском к подголовнику сиденья, добавляет: — Красиво выглядит. Как потекшая гуашь. — Я промокну с твоими вещами. — Смешно, — шепчет Чимин без эмоций, секундами позже вяло улыбается, таща за улыбкой глухой смех. А следом и себя из машины вместе с алкоголем. Что-то не так. Чонгук делает короткий шаг, уступая Чимину дорогу, пока тот, не оглядываясь, минует парня стороной, промокая под дождем. В его кармане телефон, пачки сигарет и самокруток, некоторые из которых с травой, а в руках две бутылки вина, что кровавыми разводами сплетаются с водой. За стеной дождя, моргнув лишь раз, Чон видит Пака, обернувшегося на него. Моргнув второй раз, сузив глаза от пахнущей сыростью влаги, глаза Чимина черные. А руки, обернутые марлей, словно мелом нарисованные, испачкались в ярко-красном, жидком, вздернутые раны открылись. Чонгук моргает. Никакой крови нет. Чимин не оборачивался — он набирает код на двери. Чонгук же ею хлопает неуважительно громко для старой потрепанной проблемами машины. Что-то в Чимине есть. Что-то ускользающее, но не сквозь пальцы, а сквозь всего Чона целиком — будто призраком потроганный. Что-то есть, что Чонгук никак не может вычленить из контекста, но он просто чувствует. — Ты заходишь? — абсолютно спокойно, с некой холодностью интересуется Чимин, придерживая дверь ногой. Он скрипит зубами, сдерживает поток мыслей внутри себя, и просто идет вслед за Паком. Что-то не так. С августом. Это еще не сентябрь — это дополнительные числа последнего месяца лета. Чонгук переступает порог темного, холодного и сырого дома. Сумку скидывает к стене, медленно переводя взгляд себе под ноги. Под ним собирается целая лужа. Звуки уловимы с затруднением — в голове Чона стоит шум воды, льющийся за окном, скулящий волком ветер, скрипящие отдаленно половицы. Слишком обостренное и при этом заторможенное понимание происходящего. Удивительное состояние. Чонгук чувствует даже не раздражение, даже не злость, ведь та переместилась в тело. Его руки горят, но голова… Чимин разувается, идет вперед, свободные голубые джинсы липнут к его ногам тяжестью, майка тянет ткань ниже. За Паком не дорога воды, а дорога океана. Мокрые волосы будут пушиться. — Тебе надо поменять бинты, — озвучивает очевидный факт Чонгук. Не громко, не тихо. Стоит и тупит в мрачном коридоре, пока в голове не щелкают часы, вынуждающие парня сдвинуться с места, стянуть обувь с мокрой кофтой и двинуться на кухню. Чонгук мог сказать многое. Честно, многое. На столе лежат три пачки сигарет, стоят две бутылки вина, одна из которых уже откупорена, зажигалка чиркает несколько раз. Один, два, три, четыре, пять. Чимин не нервничает. Каждый новый щелчок чуть поджигает его лицо, пока не зажжет его полностью грейпфрутовым оттенком, а кончик сигареты не загорится, выпуская дым через ноздри. По волосам течет дождь. Чимин бросает на стол зажигалку, шагая к столешницам, чтобы достать две пары стаканов. — У тебя осталась еще посуда? — Чонгук ее не видел до этого. — У этого дома свои секреты. Бутылка вина стоит на мокрых снятых бинтах, и взгляд Чона слишком поздно падает на ужасающее количество швов, сковавших руки Чимина. Открытые, выпуклые, темные, делающие парня похожим на живой труп, которого заштопали, дабы тот не вонял сильно на похоронах. Руки трясутся, и Чонгук понимает — это боль. Сильная жгучая боль, что так быстро не спадает. Каждый раз, когда Пак двигает руками, Чону кажется, что швы разойдутся — это и не исключено, ведь их величина и количество… Тошнота. Три пачки сигарет, две бутылки, бинты, зажигалка. Чонгук резко разворачивается, резко бьет по выключателю ванной, в раковине которой тут же выкручивает ледяную воду и трет лицо, намереваясь выдавить себе глазные яблоки, но, глядя в зеркало, взгляд сползает на отражение ванны. Чонгук оборачивается, замечая легкие красные разводы по ее периметру изнутри, на уровне воды, которая была набрана. Дверь в помещение едва слышно скрипит, приоткрывшись сильнее из-за сквозняка. Господи, блять. Спокойно, Чонгук, тебе нормально — вещи похуже, гораздо хуже наблюдал. В чем твоя проблема? Какая-то травма? Ты уничтожил слишком многое, чтобы позволить себе их иметь. Чимин здесь вскрылся. Губы Чона кривятся. Миленько. Тупорылое тело в околосмертном состоянии. Чонгук моргает. Чимин лежит в крови. Чонгук моргает — взгляд вновь фокусируется на пространстве вокруг. Ничего нет. Парень выходит прочь из помещения, вернувшись на кухню, где вместо пепельницы старая грязная стеклянная тарелочка, в одной руке Чимина уже почти пустой бокал, а в другой самокрутка. Кожа его изуродована швами. Чонгук смотрит и молчит, даже не пытается заговорить, как обычно, — он не может. Руки Чимина в темных сжатых порезах. Нет, нихуя не нормально. Пак плавно течет в сторону Чонгука, подкрадывается, пока Чон следит за его передвижениями. Чимин двигается медленно. С неким заигрыванием. Он пахнет сыростью и вином, а не лавандой, но Чон ее ощущает на галлюцинационном уровне. — Ты какой-то поникший, — подмечает Пак, чуть сощурившись. Абсолютно новое для него состояние Чонгука — не агрессия, не злость, не разочарование, не недовольство. Похоже чем-то на недоумение. Чимин приближается к нему вплотную, ловя движения чужих зрачков. Они беспрерывно следуют за силуэтом Пака, что дрожащими пальцами тянет к мокрым губам Чонгука самокрутку, и тот, не моргая, затягивается. Поверхностно — как нужно. Долго. Под наблюдением Чимина, что исследует глаза Чона. Дым на выдохе касается их лиц. — Тебе страшно? — тихо и непринужденно спрашивает Чимин. Слова его вливаются в дождь за приоткрытым окном. — Ничего, ты переживешь, — без уточнения произносит, делая короткую затяжку и не разрывая их зрительный контакт. — Я же пережил. В прямом смысле. Чимин тянет к своим губам стакан с вином, а к губам Чонгука самокрутку с травой, и тот, нахмурившись, делает две прерывистые затяжки, уточняя: — Ты злишься на меня? — За что? Что-то не так. — Что я тебя спас. — Нет, — Чимин чуть поджимает губы, растягивает их в смиренную улыбку и головой покачивает. Это не злость. Это разочарование. — Ты хотел спасти мне жизнь, ты боялся. Нельзя злиться на это, — Пак не говорит, а вонзает ножи. — Ты не поймешь моего желания умереть, так как я могу злиться? — Чимин делает затяжку, заглатывая ее предпоследним глотком вина. Он отдает Чонгуку стакан в руки, свободной рукой касаясь его мокрых волос, будто пером. — Ничего страшного, — повторяет тише. — Я это переживу, значит тебе тоже придется, — мягко улыбается, и губы его, облитые вином, касаются чужих в долгом неглубоком поцелуе, в который Чонгук хмурится, но парня не отталкивает, пока тот не отодвигается со случайным хлюпающим звуком. И, глядя Чону в глаза, затягивается. А Чонгук молчит. Молчит. Страшно ли ему? Чонгук молчит. Он замолкает, он чувствует, но не понимает, смотрит, но не видит. Знаете, существует теория тихого места. Это теория о том, что если в лесу или где-нибудь снаружи непозволительно тихо, то тебе следует сваливать оттуда поскорее. Тишина означает, что рядом находится нечто, с чем тебе не хотелось бы столкнуться. Вокруг Чонгука сейчас именно такая тишина. Нечто настолько сломанное, настолько переполняющее его, что психика не способна распознать происходящее. И это не злость — хотелось бы, чтобы было так. Но это чувство зверски паническое. Чонгуку страшно. И вы представить не можете, до какой парализующей степени. Он моргает. И, наконец, картинка перед глазами смещается в сторону, чтобы потом вновь встать на свое место. В глазных яблоках песок. Отвык он от этого ебливого чувства. Чонгук хмурится, допивая вино до дна, и лишь с движением головы приходит смена кадров. Чимин улыбается, плавно скользит холодными руками по чужим, забирая стакан с вином, и Чонгук даже не замечает, как Пак наклоняется, мазнув губами по его костяшкам. Чимин шагает к столу, заполняя стакан вином до краев и скуривая самокрутку до фильтра, чтобы следом поджечь новую. Ледяная вспышка молнии касается светом прокуренной кухоньки. — Я пытаюсь искать плюсы… — шепчет Пак, возвращаясь к Чонгуку, что жмурится, пытаясь привыкнуть к состоянию, в котором не был уже давно. — Попытай удачу у могил, — щетинится Чон, дернув плечом, когда Чимин касается его пальцем, но Пак жестко обхватывает его затылок, потянув к своим губам, но не целует, неконтролируемо прикусывая нижнюю губу парня, что не перестает хмуриться. И тянет к его рту траву. А Чонгуку сегодня страшно. Он скурит даже отраву. — Я не христианин, — без капли серьезности отвечает Чимин, из рук которого Чон курит свою же самокрутку. — Ты никто. Секунда осознания. Чонгук моргает, окончательно выдыхает из себя мерзкий на вкус дым, заглядывая в глаза Пака, который начинает гортанно посмеиваться, мнет затылок Чонгука, навязчиво, сильно, прикусывает блестящие от вина губы, кивнув невинно: — Хорошо. — Блять, я не… — Я не хочу быть «кем-то», — перебивает его Чимин, которому хочется смеяться. Цвета вокруг темнее серого — они контрастные, яркие, беспросветные, чуть мутные и неразборчивые. — Но ты сказал то, что сказал, — улыбается, читая строчки раздражения в глазах Чонгука. — Наверное, ты зол. Ты всегда зол. Зол на что? — риторический вопрос. Чимин тянет его за затылок к себе, приглаживая и удерживая, целует его укушенную нижнюю губу, затягиваясь травой, чтобы выдохнуть запах соцветий в парня, отчего у того начинают слезиться глаза. Едко. — На меня зол. Очень сильно зол, всегда зол, — растягивает Чимин слова, рисует ими, вяжет колючие проволоки. Чуть пьян и обкурен. Эффект приходит с запозданием у обоих, и оба это знают. Еще не вершина, только путь к ней. — Ты меня ненавидишь, это иронично. И понять ты меня пытаешься, но не можешь, ты же не видишь меня, — Чонгук не перестает хмуриться. Чонгук застывший и… — Ты не видишь, — повторяет Чимин, облизывая свои улыбающиеся губы. — Ты не чувствуешь меня, я потерян в себе, пуст не эмоциями, а самим собой, — посмеивается, вгоняя Чона в куда более тревожное состояние. Страх. — А знаешь что? — Чимин мягко обхватывает затылок парня, большим пальцем касается ушной раковины, оглаживает ее своим льдом, утягивая парня в непродолжительное глубокое касание губ — даже не поцелуй толком — его незаконченное начало. — Ты любишь то, что ненавидишь. Все чувства ненавистны тебе. И страшно тебе, — чмокает парня в губы, дернув за затылок. — Ненавистная жизнь порождает к ней любовь, чувства, а чувства ты ненавидишь, но так к ним тянешься, — шепот доходит до границ сумасшествия, испуга. — Здесь нельзя не бояться, — оттягивает зубами верхнюю губу Чонгука, добавив напоследок: — Ненавидишь меня, а толку? Никакого, на самом деле. Чимин холоднее лунного камня и противнее касторки. Он тянется назад. Шаг. Чон делает шаг вслед за ним с чужой рукой на затылке, словно к нему приклеенной. Шаг дальше. Чимин чуть шатается, делая затяжку, пока не упирается в стол. Взгляд Чонгука, расфокусированный и зверский, падает на изогнутую шею, гематомы на которой тихо и незаметно рассасываются, но остаются ожерельем. Чон бы вырвал Паку трахею, определенно. Изглодал, как дикая псина. Он это и вправду ненавидит. Ненавидит все. Рука Чимина опускается ниже, оказывает колючее давление на горящую кожу, разминает ее, придавив расписанную татуировками шею, и Чонгук не делает ничего. Он не касается в ответ, он лишь двигается под давлением, не позволяя себе и пальцем дернуть. Чон Чонгук — оголенный в грязной воде провод, вывернутая наизнанку рана, разинутая волчья пасть, выкатившиеся из орбит глазные яблоки. В нем небывалый контраст эмоций — настолько сильный, что Чонгука придавливает ими к земле. Земля — Чимин. Чонгук ненавидит и боится всего. Семья, животные, друзья, работа, товарищи, группировка, Чимин. Вся жизнь. Да. Чонгук в ужасе. И ужас в нем концентрируется. Сводит с ума. Пак тянет к его губам стакан с вином и не отрывает до тех пор, пока не захочет, что случается в абсолютно случайный момент. Чимин резко убирает стакан, допивая остатки, отставляет его в сторону, позволив Чонгуку докурить траву под пристальным надзором. Псина. Пак бы похлопал его по щеке. В глазах Чона — больших, живых — темень беспросветная — наверное, такими на него смотрит обычно Чимин. Хочется смеяться. Истерически, громко, раздирающе. Волосы Чонгука мокрые, растрепанные, губы чуть покрасневшие от вина, а Чимин ведь ищет сейчас плюсы, дабы перекрыть свое разочарование. Есть плюсы. В вине, в ливне, в траве, в жажде Чонгука трахнуть. Своеобразные плюсы, но лучше их наличие, нежели отсутствие. — Ты зол? — уголки губ Пака не перестают растягиваться в улыбке. Чон на них и пялится. Ни единого просвета. Ни единой четкой эмоции. — Возможно, — зрачки резко падают на глаза Чимина. Чимина, который оглаживает скулу Чонгука, второй рукой касаясь его мокрой майки. Скручивает ту в кулак, потянув ткань на себя. Швы жутко ноют. Сдавайся. — Давай разнесем кухню, — опьяненный легкий смех. Заторможенный голос, выдавливающий фальшивый скептицизм: — Чего, нахуй? — Снеси кухню, — пожимает плечами Чимин, пытающийся собрать картинку перед собой по кускам, разлетающимся в разные углы. Резко натягивает майку Чонгука до предела на себя, убирая плавно руку с его лица, чтобы опереться ею на стол. — Ты угораешь надо мной? Думаешь, я бешеное животное, которое будет кромсать все налево и направо? — Чон не зол. Даже усилий не прикладывает, чтобы казаться таковым. Так податлив, пока Чимин так напорист. Какое чудное явление. — Животное, — Пак причмокивает губами, удерживая голову на своем месте, когда она норовит закатиться назад. Расслабляет хватку на майке и дергает на себя, отчего тело Чонгука чуть двигается ближе. Глядя на Чимина сверху вниз, Чону неизвестно, почему эта сцена врезается ему в сознание вихрем, вытесняя все остальное: неважное и немое. Он смотрит на обезображенные треснутые кости, едва складывающиеся в ровный скелет. В глазах Чонгука мешается все. Он не может воссоздать полный облик Чимина, натянуть на его мышцы кожу, приклеить лицо с редкой искренней улыбкой, сшить заново части тела, присоединить отвалившуюся голову. А Пак тянет эту ебучую майку на себя, тянется сам, тянется губами к чужим, но не целует. Сверкает глазами, блестящими, как при софитах, пока Чонгук смотрит лишь на эти губы. Чимин улыбается, как последняя блядская тварь, кончиком языка слабо скользнув по нижней губе Чона, целует ее, прикусывает, посмеивается приглушенно, забавляясь чужой реакции. Пак чмокает его в губы, и Чонгук с готовностью отвечает, но сам никаких действий не предпринимает. Чимин знает наизусть, что должен сделать. Как предначертанная судьба, ровная тропинка, гадание по звездам. Он резко просовывает руку под майку, сдавливая Чонгука за талию и углубляя поцелуй, на который Чон с готовностью отвечает, тут же двигаясь вперед, ближе, пока не почувствует чужое тело, пока голова не начнет заваливаться. Чимин ее придерживает второй рукой, вплетая пальцы в спутанные от дождя волосы, сжимает их, прикусывая Чонгуку кончик языка, на что тот послушно открывает рот, следом полностью захватывая чужой. Пак чуть отрывается, не сдержав себя от хрипловатого смеха прямо Чону в лицо, взгляд которого нихуя абсолютно не видит, и в смехе пропевает: — Послушная псинка. Чонгук опущенным взглядом следит за движением губ парня, хмурится слегка, возможно, даже и не поняв, что он только что услышал, и просто тянется к ним вновь, пальцами осторожно коснувшись чужих ляжек. Мягко. И в секунду сжав с бесконтрольной мощью, вспышкой боли, от которой Чимин громко простанывает в поцелуй, а Чонгук громко его игнорирует, пользуясь возможностью усилить напор. Чонгук упадет. Упадет и расколется. Чимин влажно устанавливает свой ритм поцелуя, обещая ему этот раскол. Чонгук накурен и пьян, его губы нерасторопные и бесконтрольные, голова чугунная, забитая до знака «стоп», глаза не видят, но все чувствуют. Вены вздуваются от перенапряжения, руки такие легкие и распущенные, они по Чимину текут ручьем, пряди валятся на глаза, губы влажные, приоткрытые, когда Пак отрывается от него, улыбаясь мягко. Рука перемещается на мокрый затылок Чонгука, разминая его, оглаживая, кутаясь в волосах и позволяя Чону медленно придвинуться. Коснуться губами чужой скулы, чрезмерно мягко, бессвязными поцелуями плыть по коже, по гематомам на шее, вбирать кожу посильнее, скрести клыками. Чимин запрокидывает голову до головокружения и облизывает мокрые скалящиеся губы, тяжело выдохнув от возбуждения, когда Чонгук дергает его майку за края, желая снять, но сил для этого не прикладывает. Не отрывается от ключиц Пака, лишь дергает ткань. А Чимин ему не помогает в этом. Даже не собирается, поэтому Чон делает то, что было для парня ожидаемо. Он падает на колени. Чимин с трудом склоняет голову, глядя на то, как Чонгук, придерживая майку, целует впалый живот, щекотя кожу влажными волосами, пальцами крепко обхватывает ляжку Пака, когда тот чуть сгибает ногу для большего удобства. Смотрит на то, как избитая рука скользит по второй ноге, глаза Чона прикрываются, и он просто трется виском о ткань свободных джинсов, оставляя поцелуи. Чимин смотрит. Смотрит на мальчика, которому настает пиздец. И, запустив вновь пальцы в его волосы, перетерпев притупленную боль в руках, сжимает их крепко, дернув чуть назад, чтобы Чонгук задрал голову и взглянул на него, но зрачки лица Чимина не находят. Они направлены ниже, на ноги, которые он сминает, скользит по ним вверх-вниз, и лишь через время расфокусированные зрачки находят глаза Пака. Глядит на него исподлобья, но не сквозь, а точно в цель попадает, терпеливо ожидая, когда хватка Чимина ослабнет, и лишь тогда мирно возвращается к своей задаче. Дергает пуговицу на ширинке, молнию, ткань джинсов, припадая слабым укусом к тазобедренной костяшке. Пак приподнимает свою майку, оголяя живот, и Чонгук, даже не увидев, а почуяв, целует впадинку под пупком, оттягивая кожу на ней. Руки свободно гуляют по ногам, в которых он сидит, как милая послушная собака, пытаясь стянуть джинсы с нижним бельем вниз, что получается не с первой попытки. Губы Чимина бесконтрольно тянутся в улыбку, а губы Чонгука касаются головки члена, когда, наконец, он в своей цели преуспевает. Пальцы дорываются до открытой кожи ног, очерчивают коленные чашечки, впиваются в ляжки, параллельно с этим постепенно заглатывая член глубже. Не трогая руками, не помогая себе, не в силах отлипнуть от кожи под чешущимися от нужды ладонями. У Чонгука не жажда — ломка, необходимость чувствовать тело в своих руках, но не иметь контроля над ними. Чонгук зависим и одержим тем, кого сам не признает. В его голове чугун и перья. Под пальцами тяжесть, под веками подсветка из бликов, а в глотке член. Чон отодвигается, прокатывая по языку головку, проходится по ней губами почти до самого конца, пока по телу Чимина не пройдет мелкая дрожь. Чонгук одной рукой обхватывает его ногу, второй впиваясь в талию, которую так любезно Пак оставляет открытой, придерживая майку. И вновь, уже посвободнее вбирая в себя член, поглубже, чтобы поглаживание его волос стало небрежней. Чонгук играется. Издевается. Зубки чуть царапают чувствительную кожу, тем самым забавляя Чимина, после чего исчезают, заменяя острые ощущения большей мягкостью и влагой, и Пака эта блядство вымораживает. Он бы, честно, выебал Чонгука сам прямо сейчас, не спрашивая ни разрешения, ни отреагировав на возможное сопротивление. Он бы многое мог сделать. Прямо сейчас — вдавить его глотку до упора, до рвотных позывов и хлюпанья, чтобы Чон захлебнулся, но Чимин уважительно прикусывает щеку изнутри и судорожно выдыхает через нос, когда Чонгук устанавливает некое подобие ритма. О, поверьте, Пак способен на многое, особенно когда Чон начинает дышать шумно, возбужденно, громко чмокнув губами, стоит ему прерваться, чтобы с давлением обхватить член вновь. С большим трудом сглотнуть, рефлекторно и так бессмысленно, что темень наступает в голове Чимина. Блять. Пак болезненно сжимает чужие волосы, давит на голову не насильно, но твердо, чтобы Чонгук почувствовал в горле чуть большее давление, чем до этого. Не отпускает. Фиксирует голову так, чтобы Чон остановился. Чимин шипит, следит за реакцией Чонгука, который в первую секунду с опаской хмурится, но его брови тут же разглаживаются. Пак направляет его голову назад, медленно, не торопясь, чувствуя, как слюна скапливается в чужом рту, а затем также медленно двигает Чонгука вперед. Глубже, неприятней, острее, пока Чон в полной мере не осознает, что у него сейчас мало свободы выбора и пока он насильно не расслабится, позволив Чимину использовать себя. Глубже. Пак слабо простанывает через крепко сжатую до желваков челюсть, а после ослабляет хватку, чтобы Чонгук смог отодвинуться. Нить слюны тянется от губ до головки, которую Чон сразу же вбирает в себя несколько раз, пропуская член внутрь быстрее, и царапает ногу Чимина, ускоряя ритм. Глубже. Давление скачет до цветных бликов, дышать обоим становится в разы труднее, и Пак жестко припечатывает: — Остановишься еще хоть раз — убью нахуй. Чонгук впивается пальцами в кожу бедра до побеления, до синяков, отчего Чимин протяжно стонет, дергаясь непроизвольно. Чонгук не останавливается, Чонгуку повторять не нужно — Чонгук валяется в ногах и сосет, — ему, блять, ничего не нужно. У Чонгука ломка по Чимину от верха до низа, по судороге тела в оргазме, который он из Пака выбивает, променивая на свое дыхание. Не контролируя свои руки и тело, он действует машинально, на уровне лишь своих желаний, от которых крыша едет черепицей, пока не свалится и не лишится укрытия от ливней и гроз. Чимин крепко сжимает майку в руке, не чувствуя боли. — Я сейчас… Чонгук резко отодвигается, оставляя во рту почти одну головку члена, систематичным давлением языка скользит по уретре, выпускает и полностью вбирает ее внутрь, не прекращая даже тогда, когда Чимин, простанывая и сгибаясь, кончает. Кожа головы от боли ноет. Чонгук сглатывает вязкую слюну, смешанную со спермой, получая желаемую дрожь, реакцию, сбитое в край дыхание, мычание высокой тональности, и лишь тогда отодвигается, припадая виском к колену. Целует его влажными губами, мажет ими кожу по всему периметру, трется, прикусывает. Сглатывает рефлекторно слюну, лишаясь чувства давления в горле, к которому уже начинал привыкать. Чимин вдруг резко тянет его за волосы вверх так, что сам Чонгук срывается на шипение, которое идет ко дну вместе с агрессивным поцелуем. Чон на него отвечает, втягивая чужой язык в себя. Терпение сжирается уже у Чимина. Он расстегивает штаны Чонгука, не теряя его губы на ходу, но теряя в себя самого Чонгука, что упирается в стол позади Пака руками и бьется затылком о его плечо, пока Чимин без лишних прелюдий, нахер никому не усравшихся, начинает ему надрачивать. Чонгуку плевать, он не почувствует ни лишнего грубого трения, ни боли, ничего. Он сконцентрирован лишь на одном, на остальное он смотрел мимо. Чон тяжело дышит Паку в ухо, зубами клацает по ушной раковине, прикусив гвоздик в хряще. Чимин пробирается под его майку свободной рукой, выше, навязчивее, пока не доходит до его шеи, пальцы на которой сжимаются ниже открытого, затягивающегося пореза. Отодвигает Чонгука назад, предотвратив заваливание его головы, и мокро целует, проходясь сильным грубым давлением большого пальца по головке члена. Чимин скользит рукой с шеи к его щеке, а Чон к ней ластится, закатив глаза. Крепко сжимает губы, промычав, потому что Пак не растрачивается на «медленно и постепенно», он учитывает то, что Чонгуку не нужно сейчас ни «медленно», ни «постепенно». — Ублюдок, — выхрипывает из себя Чон и впускает в свой рот большой палец Чимина, кусая его за подушечку. — Ты бы себя видел, — скалится Пак провокационно, давя пальцем на язык Чонгука, оттягивая его слегка за щеку. Цепляется им за нижние зубы и тянет на себя, целуя в верхнюю губу, а нижнюю оттягивая. Убирает палец. — Мне мало, — Чон недоуменно хмурится. Член, сжатый в руке Пака, касается живота последнего головкой, которую Чимин плавными и одновременно резкими движениями стимулирует. — Я не дам себя выебать, — шепчет Чимин ему в губы. — Дашь, — противоречит ему Чонгук. — Но ты этого не сделаешь. — Я подумаю, — Чон наклоняется, обхватывая губами шею парня, всасывается в нее, втягивая в себя, прикусывая, пытается не вырвать зубами, что чешутся и ноют от жадности. — Попробуй, — Чимин посмеивается и ускоряет движение руки. Чонгук не упускает ни клочка тела, трогая губами все, что чувствует в радиусе тридцати сантиметров, трется головой о скулу Пака, пока грудная клетка ходит отдельно от него, выдавая его состояние со всеми уликами. Главная улика сейчас перед ним. Руки на теле, губы на теле, дыхание на теле — неподъемные, невменяемые, бездумные и лишенные всякого здравого смысла, Чонгуку жарко и холодно одновременно, его живот напрягается, а рука находит спину Чимина. Сдавливает майку, зубы впиваются в плечо, оргазм бьет по глазам пятнами, от которых Чон жмурится, пачкая Паку верхнюю одежду. Чимин размазывает сперму по головке, трет ее, рукой поглаживая предплечье Чонгука и не прекращая надрачивать. Чон шипит, не говорит ни слова, но телом вдавливается Чимину между ног. — Блять, — роняет надрывно, низко. Как же, блять, он Чимина хочет. Натурально, открыто, вырвать ему кожу и залезть под ребра, внедриться под кожу, обезобразить, поцеловать, убить, выебать прямо сейчас, на столе, а еще в кровати, на диване, в машине, у себя на матрасе, в магазине, в подворотне, на полу, у стены, как угодно и где угодно, пьяным или трезвым — не имеет значения. Разрушить его полностью, но не получить полного удовлетворения. Вспышка молнии озаряет их лица на длительные две секунды. Чимин нащупывает пальцами пачку сигарет и достает сразу две, одну притягивая к покрасневшим губам Чонгука. Зубы смыкаются на бумаге, глядя на то, как Пак чиркает зажигалкой меж их лицами, одновременно поджигая обе сигареты с третьей попытки. Кривовато улыбается. Чонгук же остается потерянным в себе. — Надо забинтовать руки, — бубнит Чон через зажатую во рту сигарету, сглатывает жар в глотке, не поднимая глаз с чужих пухлых губ. — Да что ты? — шепчет Чимин, посмеиваясь, выдыхая дым парню в лицо, отчего тот чуть морщится. Они оба тонут в шуме ливня на улице — непрекращающемся, темно-сером, холодном. Иронично — еще в начале дня Чонгук готов был его убить. Пак пускает смешок от этих мыслей, наклоняясь, чтобы натянуть обратно джинсы, из-за чего Чон делает короткий шаг назад, пошатнувшись. Чимин травит легкие и души. Он наливает себе в стакан вино до краев, заполняет им желудок, и без того кричащий ему остановиться, зажимает меж губ сигарету, пододвигаясь к Чонгуку, чтобы поправить тому белье и застегнуть ширинку. Чон ничего не предпринимает, смотрит, смотрит, смотрит. Он даже не курит почти, сигарета тлеет, пепел скапливается, тонким слоем опадая на пол. А Чимин улыбается. Кажется более вменяемым, нежели Чонгук, но кто из них действительно более вменяем — вопрос открытый. — Почему ты улыбаешься? — хмурится Чон, беря в руки сигарету. Чимин же обратно опирается на стол, взяв в руки стакан с вином. Будет вино — будет и погода. — Я люблю дождь. Я бы всю жизнь жил в дожде, — Чимин тянет слова, отвечая словно не Чонгуку, а пустоте перед ним. — Я не различаю шум в голове и настоящий ливень. Это меня не спасает, но, знаешь, разница есть. Давление вот здесь, — он тычет большим пальцем себе по виску. — Оно есть. Сдавливает голову. С каждым его словом кадры перед глазами сменяются, Пак пытается формировать мысли в слова, но с каждым последующим боль — рассыпчатая, песочная — липнет к его мокрым вискам. Несколько часов назад закончился его больничный, а несколько лет назад — силы. — Ты слышишь… — Чонгук еще сильнее хмурится в попытках проанализировать чужие слова, — воду? Сейчас. Чимин подходит к нему, чуть задирает подбородок, глядя на парня сверху вниз, долго и пристально. Улыбается. — Я слышу ее постоянно. С этим стоит смириться — этому не будет конца. Ни-ко-гда, — и срывается на гортанный продолжительный смех, вслед за которым следует резкое: — Знаешь, часто думаю, что этого могло бы не быть… — Это галлюцинации, — озвучивает очевидный факт Чонгук, чувствуя, как внутри прорастает тревожное беспокойство, но из-за его неадекватного состояния он никак не может проявить это внешне, хоть и хочет. Тело словно блокирует доступ ко всем функциям, лишает его возможности действовать. — Шизотипичное расстройство, бредовое, — кивает с улыбкой Чимин, делая новую затяжку. — И депрессия. Неудивительно, что у меня случаются истерические психозы и я страдаю аутоагрессией. Поздравляю, ты знаешь точно, что я шизик, — Пак смеется. Не нервно, но и не здорово, а самоистезающе. — Галлюцинации, если дать им волю, переходят и на другие факторы. Они зависят от моих эмоций, моего состояния, а оно, ну, такое себе. И даже если мне удается выбраться из депрессии, не составит никакого труда загнать меня в нее вновь — никаких трагедий не понадобится, — пожимает плечами. — Это не реактивная депрессия — не вызванная ни внешними факторами, ни моим взглядом на мир, а эндогенная. Я болен, Чонгук. Чонгук не удивлен. Не поражен и ничем не разочарован — уже давно ему стало понятно, насколько сильно психологическое состояние Чимина расшатано. Но отчего ему тогда так странно все это слышать прямо сейчас? Так хочется понять свои эмоции сейчас, отлепить свои чувства, как прилипшую намертво к волосам жвачку, но та лишь путается в них сильнее, мешая его попыткам. — Некоторые патологии могут не проявляться годами, пока не наступит сильное травмирующее событие. Вот такой вот «дебют», так что игнорировать свое состояние не стоит. Кому-то сильнее повезло в генетической лотерее, а кому-то просто меньше. У вялотекущей шизофрении разные подвиды, течения, формы. У людей может быть один и тот же диагноз, а вести себя они будут абсолютно по-разному. В ходе расстройства человек начинает терять свои черты личности, взгляд становится мертвым, выцветевшим. — Что за «травмирующее событие»? — прямо рубит Чонгук, цепляясь за первое, что укореняется в его голове. — Это связано с водой? — Возможно, — расплывчато отвечает Чимин, туша сигарету о стакан вина и бросая окурок на стол. — Ты никогда не вылезешь из болота, если будешь постоянно копаться в прошлом. Поэтому я пытался создать себе будущее, сформировать новые паттерны поведения и новые эпигенетические действия. Каждый раз, когда я возвращался в прошлое, я лишь перезаписывал воспоминания, — натягивает улыбку Пак, которая на этот раз кажется Чонгуку другой. Улыбка одна. Разная эмоция. Слишком глупо пытаться скрыть что-то от Чонгука, даже если сейчас он не сможет более осознанно расценить происходящее. Улыбка Чимина, пьяного, обкуренного, — его единственная защита. — У тебя есть родственники? Где твои родители? — Чону стоит закрыть рот. Но он не закроет. Пак смотрит на него, ничего не отвечая. И Чонгуку этого хватает. Каждый раз все их беседы сводились к тому, что большую часть информации ему доверял сам Чон, но нельзя было не заметить, что среди всех их морально-этических рассуждений не было ничего сказано ни о друзьях Чимина, ни о родителях, ни о ком. Чонгук знает лишь о Юле и Тэхене, да о том, что у парня была когда-то собака, которую застрелили. Ни больше, ни меньше. — Это не мировая тайна, не смотри так на меня, — в итоге говорит Чимин, разминая шею. Косточки его тела хрустят. — Где отец — да без понятия, он уехал куда-то в другой город, оборвав все связи. Когда я стал совершеннолетним, — спокойно рассказывает, но ничего спокойного в Паке нет. — Не знаю ничего о нем, кажется, уже больше десяти лет. Не разговаривал с ним лет с тринадцати. — Из-за чего? Пазл. Фантомный, но четко очерченный образовывается в голове Чонгука, когда новые части можно сложить воедино. Он хочет полную картину, досье по каждому пункту, понимать и видеть все, из чего состоит Чимин, как он двигается и как себя чувствует. Понять. Чонгуку жизненно необходимо понять, и, может, тогда ему станет легче дышать. — После смерти мамы. Он еще контактировал со мной еле-еле в первый год, но потом, видимо, желание прошло. Прикольно. — Что с ней произошло? Болезнь? — болезни такого рода, как у Чимина, не берутся из воздуха. Значит, вопрос в родителях и родственниках. Пак допивает из стакана вино до дна, кивнув в левую от себя сторону, в стену, где висит картина. — Вскрылась в ванной. И, широко улыбаясь, дергает с намеком бровью. — Мы с ней очень похожи, скажи? Чонгук молчит. Чимин выставляет напоказ свои руки, мол, приглядись к ним получше. Посмотри еще раз на продольные и поперечные швы — такие, чтоб наверняка. — У нее подсмотрел. Это был беспроигрышный вариант — я сам видел. Смех. Чонгук молчит. — Блять, если бы не ты… — качает Чимин головой, заливаясь нервным истерическим смехом, выдающим все его разочарование, которое он так и не показал парню в полной мере, ведь знал, как он беспокоился. — Если бы не ты… — повторяет. Прикусывает губы, пытаясь перестать смеяться, но запущенный процесс становится неконтролируемым, финальным, где Чонгук может сейчас просто стоять и разлагаться, глядя на человека. Он может понять, отчего Чимин так его невзлюбил. Чонгука бесило так сильно то, что кто-то, имеющий хорошую работу, бизнес, личный, блять, дом, пищит что-то о своих проблемах. Но проблемы эти, хоть и в корне отличающиеся от чонгуковых, масштаба глобального. — Честно? — посмеивается Пак, и от улыбки у него трещат мышцы. — Нахуй ты меня спас вообще не понимаю. Да, любить Чимина легко в хорошем состоянии. Его уложенные волосы, ухоженный вид, сверкающие глаза, запах духов, его усердие и упорство, то, как он тверд и самодостаточен. Легко любить его рациональность и нежность. Легко ли любить Чимина? Его личность, его сущность, его болезнь. Любить его, когда он пытается наскрести в себе силы встать с кровати, когда он сидит, утыкаясь лбом в стол, бьет посуду, колотит свой череп кулаками, ревет, просыпается с синяками под глазами, не может дышать, психует и кричит. Культивированное уродство. Хочешь любить артиста — не ходи за кулисы. — Не все так ужасно было. Я неплохо учился, мне даже проплатил отец университет перед своим исчезновением. Да и все годы, что папа отъезжал кукухой, меня растил брат матери, — говорит Чимин, непринужденно отвесив следующее: — Правда, собачку пристрелил нашу. Он вообще живность не жаловал, дворовых котят, которых я кормил после школы, думаю, тоже он прикончил. Веки Чонгука нервно дергаются. — И друзей он моих не любил. Хотя всегда к ним дружелюбно относился. Да он ко всем дружелюбно относился… …Вода заливается в легкие. Рывок вверх — Чимина раздирает изнутри хриплый кашель, тошнота подкатывает к горлу сразу же, и он блюет прямо на себя с ощущением, словно скоро из его рта пойдет кровь. Вода ледяная, но, когда мерзнет тело, даже холодная вода кажется теплой. И все по новой. Секунды передышки — и его голова бьется о дно заполненной до отказа ванны вновь… …Чимин не договаривает. Он резко прерывается, задумчиво прошептав: — Многое из его действий можно назвать насилием. Так что не волнуйся, — Пак резко подходит к Чонгуку ближе, обхватив рукой его шею. — У меня к нему нездоровая тяга. — Ты не чувствуешь рамок, — вливает в слова свою мысль Чон, наконец, поняв одну из тех вещей, на которую никак не мог найти ответ. То, что не давало ему покоя. То, отчего Чимин, противореча своим рациональным мыслям, шел на контакт с тем, кто перед его глазами убил человека, кто не внушал ни доверия, ни гарантировал безопасности. Кто собирался убить и его. — Рамок? — Пак осматривает чужое лицо, большим пальцем поглаживая бровь, у которой небольшая ссадина. — Ты понимаешь, кто я? — некая осознанность рождается в Чонгуке, наконец. Среди сумеречных зарослей, он начинает пробираться к истине. — Да. Убийца. Ублюдок ты тот еще, — мирно проговаривает Чимин, с улыбкой заглядывая парню в глаза. — Но ты этого не чувствуешь. Гортанно посмеиваясь, Пак чмокает его в губы. Чимин может понимать что угодно. Хоть все и всех в этом мире. Но границ настоящих, ощутимых, которые можно потрогать, в нем нет, и именно это способствовало их сближению. Да, Пак чувствовал исходящую от Чонгука опасность, видел ее своими глазами и видит до сих пор, но что толку-то от этого, если по-настоящему ему всегда было на это плевать? Адаптировавшись к мучительным условиям, срастаясь с ними, со своей психикой, последняя просто лишила парня здравых защитных механизмов, а имеющиеся перенаправила в другое русло. Нет у Чимина реального чувства страха перед Чонгуком. Ему нужно было лишь время для привыкания, чтобы все ростки тревожности просто погибли. Чонгук мог бы убить Пака прямо сейчас — и нет, Чимину бы не стало страшно. Ему бы стало просто больно. Чонгук убийца. А для Чимина это лишь серый шум на фоне. — Что с тобой делал дядя? — Чон с обеспокоенностью и хмуростью глядит на невменяемого Чимина, что на этот раз сходит с темы, давая Чонгуку понять, что она уже посерьезней произошедшего с родителями. — Что-то похуже, чем убийство кого-то. Просто убить — совершенно не самое худшее, на что способен человек. Все зависит лишь от того, чем этот человек руководствуется. — А если я действительно хочу убивать? — ставит другой вопрос Чонгук, сощурившись. — Если агрессия переполняет меня достаточно для того, чтобы я жаждал не просто убить? — грань. Где у Чимина в его восприятии мира проходит грань? И где, главное, проходит она у самого Чонгука. — Убить кого? Собаку? Мать с кричащим ребенком? Старика? Самого ребенка? — без доли задумчивости интересуется Пак. — Мне не нужна веская причина для ненависти, — жестче говорит Чонгук с чужой рукой у своей шеи, что холодом нащупывает у него пульс. — Я способен ненавидеть по умолчанию. Мне приходится делать вещи хуже убийств. Моя злость, моя агрессия перманентны, и ты не имеешь права не испытывать страх, потому что даже я испытываю его перед собой. — Если ты его еще испытываешь, то это хороший знак, — Чимин заглядывает ему в глаза, по-прежнему мутные, скрывающие ужас, потерянные. — Плохо станет, если этот страх ты потеряешь. Мысли в голове останавливаются, и Чонгук смотрит на них так, словно они чужие. — В твоих глазах я робот? — Пак склоняет голову вбок. — Думаешь, раз многие вещи я ощущаю иначе, то не способен «ощущать» в принципе? Мне страшно. Конечно, мне страшно, ты прекрасно знаешь, что этого чувства я не лишен, — парень с секундной рассеянностью сводит брови, не понимая, что Чона так удивляет. — Ты пытался оправдать меня? — постепенно, с каждым новым вздохом Чонгук начинает чувствовать раздражение в теле сильнее, хоть и проецировать во внешний мир ее не может. — Ты без понятия, в какой момент я могу перейти свою грань, — шепчет, надеясь в глубине души, что выведет Чимина на спор. Но выходит иначе. Пак спокойно смотрит на него. Без злости, разочарования, страха, нежности или доброты. — Я и не утверждал, что знаю, — озвучивает очевидную вещь, от которой Чон хмурится лишь сильнее. — Я не ты, откуда мне знать, на что ты способен? Звучал ты так, словно хочешь меня разочаровать, — делится предположением. — Но я не ожидал от тебя ничего хорошего с самого начала, ты не сможешь этого сделать. Чонгук кривит губы, пустив смешок: — Даже хер знает, хорошо это или плохо. — Нейтрально, — отвечает за него Чимин. Он кажется Чону спокойным, расслабленным, но чувствуется в нем совершенно иное. Знакомое отчуждение становится между ними двумя, лишая той крупицы соединения их мыслей, действий, желаний. От мысли о чем-то настолько глубоком Чонгука накрывает тошнота. «Соединение». Тупость конченая. «Соединение». Соединение чего? Что под этим словом он хотел скрыть? Принадлежность другому человеку? Взаимная зависимость? Страсть? Виски пульсируют от перенапряжения, секунда за секундой состояние Чонгука будет стабилизироваться, и находиться с Чимином после всего того, что произошло с начала дня, ему просто, блять, не захочется. Ему хочется остаться. И хочется уйти. Хочется остаться, потонуть в недопонимании, боли, дискомфорте, холоде, агрессии, тошноте, мимолетной нежности… Надо уйти. Чонгуку нужно привести себя в порядок, у него задач с три короба. Чонгуку много что нужно. Чонгуку нужно… Страх. — Мне пора. Чего? Чимин сощуривается. Чужие слова проходят на вылет. Что-что Чонгук сказал? Звучало, однако, забавно и бредово. Пак склоняет голову вбок, заторможенно моргнув. — Что? Чонгук делает один короткий шаг назад, бросив взгляд на стол, где валяется пачка сигарет. Пожалуй, сможет прожить и без нее. Взгляд случайно падает на руки Чимина. Спокойно. Чонгук хмурится, не понимая, откуда в нем возрастает такой сильный блядский страх — настолько различимый, пугающий, панический. И все происходящее прямо сейчас, особенно сам Чимин, лишь усиливает его втройне одним своим наличием. — Я ухожу, — выдавливает из себя Чон, сделав короткий шаг назад. Не моргает. — Ты с ума сошел? — Пак сощуривается, не улавливая перемену в настроении парня, отчего погружается в полное недоумение. Растерянность. — Ты обкурен. Ты собрался сесть за руль прямо в таком виде? Ты куда-то торопишься? — пытается найти объяснение чужим действиям. Чонгук не моргает. Каким-то неестественным взглядом смотрит вниз, будто видит что-то, но Чимин видит в его спрятанных глазах лишь страх. Страх, блять. Он видит то, что не видел в Чоне никогда, и это пугает уже его самого. — Что я сделал? — Пак делает шаг вперед, потянув руку в сторону Чонгука, который рефлекторно отодвигается назад. — Ничего. Надо в себя прийти, у меня еще есть дела. Пиздеж. Дело явно не в этом. Что не так? Да, вопрос идиотский, ведь все между ними «не так», но что в данный момент могло так сильно переклинить Чонгука? То есть он собирается просто взять и уйти? Без объяснений. После того, что Чимин ему рассказал. После, блять, всего, он собирается вот так просто свалить к чертовой матери? Чонгук отступает назад. Глаза Чимина стекленеют. — Эй, посмотри на меня, — выскреживает из себя Пак, не двигаясь с места. Чон пялится куда-то вниз. Чимин сглатывает воду во рту, ощущая, как глотка сжимается. — Посмотри на меня. Голос предательски дрожит. Сгусток невысказанных слов прорастает в обиду, вязкую и горькую на вкус, обжигающую ребра. И Пак стоит, терпя издевательство над своим организмом, хотя его тело сжимается в молекулу. Чертов атом. Лишь бы исчезнуть с поля зрения. — Перебинтуй руки, — хрипло шепчет Чонгук, делая еще несколько шагов назад с ужасом. Он поселился в нем последние дни, с каждым прожитым часом через его агрессию пробивается паника, вымораживающая Чона до костей. — Посмотри на меня. Кончики пальцев Чонгука дергаются. Он кое-как моргает, веки не слушаются из-за напряжения. Дышать. Тяжело. Тяжело дышать. Ему нельзя. Что-то отвратительное, склизкое и гнилое пробирается под слой пленки, которой Чонгук был накрыт многие годы. Ужас от осознания, какая у него жизнь, но еще хуже становится от мысли об одном — ему нельзя. Ему нельзя делать то, что он делает. Ему нельзя иметь друзей. Близких. Любимых. Привязываться. Чувствовать. Ему нельзя. Это закончится пиздец как плохо. Чимин, ему нельзя. Чимин, Чонгуку не стоит даже находиться здесь. Ему стоит успокоиться. Прийти в себя. Просто… Прийти в себя. Вернуть свое стабильное состояние, начать контролировать тот животный ужас, что настигает его. А Чимину сейчас приходится контролировать свою агрессию, взмахом сносящую все его чувства и приковывающую к земле, когда Чонгук просто уходит. Шаг за шагом он лишь дальше, и вот Пак просто стоит, не слыша, как входная дверь хлопает. Что, блять? Он серьезно просто взял и ушел? Чимин нервно моргает, долгое время стоит тупо на своем месте, шум воды смешивается с гулом ветра и ливня за окном. Укуренный, с алкоголем в крови, невменяемый Чонгук просто сейчас сядет за руль в эту погоду? Пак резко дергается с места, выскакивая в проем кухни, наспех натягивает стоящие где-то среди всей обуви ботинки, вылетая из дома. Дверь чуть ли не сносится с петель. В глазах темнеет от внезапного перепада давления, боль простреливает виски выстрелом, и Чимин сгибается на пороге, шипя. Гул. Этот гребаный, блять, шум растет. Капли, бьющиеся о ступеньки крыльца, размываются в его глазах, пепельный оттенок окрасил всю улицу. Грудь болезненно пульсирует, свербит, сердце скребут ножом, и Пак, кривясь, пытается привстать. Блять. Ему нельзя сейчас резко двигаться. Чимин насильно заставляет себя спуститься, позволяя ливню захватить его. Ему нельзя мочить швы. Чимин за каким-то чертом продолжает идти вперед, ускоряясь. Подошва тонет в лужах на тропинке. Он дергает ручку калитки, выталкивая ее, и ничего не видит. Ни Чонгука, ни машины. Никого. — Блять, — хрипло роняет парень. — Греб… — Интересный у тебя вид. Стекло. Именно так ощущается эта фраза. Стекло, перемолотое в труху и добавленное Чимину в пищу, чтобы изничтожить его изнутри. Парень стоит на месте, не двигается, не дергается, но в глазах его мутнеет, пока он держится за открытую дверь. Лицо становится каменным. Ни грамма информации не читается на нем, зато тошнота в глотке вполне реальная. — Куда ты так рванул? Стекло. Чимин медленно, пытаясь не сблевать себе под ноги, начинает оборачиваться. Его глаза, доселе пустые, — всегда пустые, никогда наполненные, — Пак представляет, как они выглядят. Как пуговицы Маргаритки в его кошмарах. Вырезанные глазницы, на месте которых сияет кровавая костная пустота. Наверное, будь здесь сейчас Чонгук, он бы удивился. Да, вполне вероятно, ведь не каждый день застанешь Чимина таким: его губы нервно подрагивают, в глаза заливаются капли дождя, но он не может заставить себя даже моргнуть, позволяя небывалому количеству эмоций сейчас охватывать его до онемения. Не может выдавить из себя ничего. Просто смотрит, едва приоткрыв рот. И не дышит. В двух метрах от него стоит вполне молодой, ухоженный мужчина, укрывая свою голову от ливня черным зонтом. Жаль, идеально выглаженный костюм уже порядком промок, но, судя по всему, его это мало волнует. На его лице нет ни улыбки, ни злости. Обычное выражение лица, непосредственное и строгое, окрашенное большим количеством морщин. Но интонация не окрашена в цвета. — Выглядишь жалко, — добавляет равнодушно мужчина, окинув Чимина взглядом. Это не равнодушие — это презрение. Пак знает, поверьте, наизусть. Может пройти год, лет пять, или все пятьдесят — дядю он будет знать наизусть всегда.