«Океан»

Тэхену четырнадцать. Солнце ярким светом бьет по макушке, нагревает ее, жарит, пока мальчик сидит на корточках рядом с клумбой вот уже минут двадцать, наблюдая за тем, как пчела утыкается в садовую ромашку, — очередной цветок на ее пути. Вся жопка в пыльце, усы, волосинки. Недалеко от него по тропинке идет девушка, и Тэхен поворачивает в ее сторону голову, прикрикнув: — 私に花を買ってほしい (яп. Я хочу, чтобы ты купила мне цветок), — наигранно канючит мальчик, на что сестра с легким недовольством бросает: — お母さんにねだって買っておもらい (яп. Попроси маму, пусть она тебе купит), — и идет дальше, проходя мимо крыльца, на котором стоит мать, ругаясь со своей же матерью. Сестра протискивается мимо них, убегая в дом, пока женщина преклонных лет взмахивает руками, громко протягивая с разочарованием: — まさか! (Невероятно!) Я даже своего внука не видела. Младшему брату Тэхена сегодня исполняется четыре года. В принципе, из-за этого весь срач, который Ким молча слушает, глядя на насекомых, копошащихся в цветах их сада. Мама частенько заставляет его возиться с грядками и каждый раз ругается, когда он делает что-то не так, — а делает он все не так постоянно. Кажется, не было ни одного случая, когда бы он ни облажался. То вырывает саженец вместо сорняка, то заливает, то прополол землю неправильно. Всегда цветы и никогда не его. Мама говорит, что своих цветов у него не будет, — он все их погубит с его бестолковостью. Младшему брату исполняется четыре года, и сейчас он в Сеуле с папой, о чем, разумеется, мама не сообщила прилетевшей к ним бабушке. В ее возрасте вредно нагружать свой организм, но она решила, что раз ее собственная семья не собирается к ним приезжать, то навестит их она. — Ну? Чего ты там расселся, солнышко? — громкие возмущения бабушки резко сменяются на нежность. Она осторожно подходит к мальчику и начинает небрежно трепать его по отросшим волосам. — Хватит! — ворчит Тэхен, пытаясь вернуть свою прическу в прежнее положение. — Смотрите, какой вредный. Все, совсем уже взрослый? — она смеется, глаза ее скрываются за морщинами. — Хочешь, цветы тебе подарю? — вдруг спрашивает, на что Ким резко поднимает голову, прищурившись с подозрением: — Подаришь?.. — Конечно, — убедительно заявляет. — Приезжай ко мне — все цветы твоими будут. — Ну баб. Она пытается скрыть свою грусть за радостью. У Тэхена это от нее. Наверное, она улыбалась почти всегда, а когда не улыбалась, то улыбалась глазами. Они сверкающие и живые, тоскливые и несчастные. Ее родная дочь та еще засранка, не выказывающая уважения ни к своей матери, ни к другим. Причитания, лишние эмоции других ее раздражают, а потому уже ее старшая дочь переняла меркантильность и истеричность. Дети — концепт. И, судя по всему, самый удачный из него только дочь. Неудивительно — она же так похожа на свою мать. Младшего сына априори увезли подальше, не дав увидеть свою же собственную бабушку, поэтому, выходит, для нее один Тэхен розочка всей семьи. Раздражает ли это мать? О, безусловно. — И что ты примастилась к нему? — кричит с крыльца женщина, рукой указывая на сидящего у клумбы Тэхена. — В цветах этих сидит, пусть хоть нормальным чем-то займется, книги почитает! — Что ты привязалась-то к нему?! — орет в ответ бабушка, взмахивая руками. — Сидит в цветах, значит нравится ему! — Херня ему одна нравится! — А тебе будто нет?! — злость градусами взлетает все выше. — Себя вспомни в его годы или совсем запамятовала?! Тэхен прикрывает глаза, дернувшись. — Шлялась не пойми где, уроки прогуливала, с мальчиками гуляла, курила как не в себя! — И была отличницей! — орет в ответ женщина. — А этот кроме как сидеть и тупым взглядом меня сверлить ничего больше и не делает! Вон, про успеваемость его спроси, пусть он тебе ответит! Чего молчишь-то? — уже обращается к сыну, который сидит к крыльцу боком. Взгляд его с цветов устремляется на траву под ногами. — Расскажи, похвастайся! Жаловаться на маму ты всегда смелый, а ты о своих «достижениях» ей расскажи. — Ты куда шла? — перебивает женщину бабушка, гаркнув тверже обычного. — В дом? Вот и иди в свой дом! Тэхен сжимает ткань на брюках, с тревожностью замерев. Да, бабушка его защищает — всегда защищала и будет. Но она вернется обратно, и вся ее защита обвалится на него грудой камней, надпись на которых всегда будет гласить: «Недостаточно». Тэхен всегда делает недостаточно.

***

Юнги четырнадцать. — Чертов малолетний придурок! Остановись, блять, пока по-хорошему прошу! Юнги не помнит, когда его вообще просили «по-хорошему». По-хорошему не существует, есть лишь разводы гнили на подошве его потрескавшихся ботинок, капли крови на футболке из-за разбитого носа, багровые колени, которыми он тормозит по асфальту и фантики в карманах вместо мелочи. Мин несется через рынок сломя голову, держа в руках самое ценное для него, — бутылку с молоком и буханку черствого хлеба, которую он спиздил у всех на глазах, вылетев из-за прилавка. Если его догонят, то изобьют до полусмерти. Поэтому он сворачивает за угол, перескакивает через чей-то велосипед, несясь к пожарной лестнице между домами. С обшарпанных домов свисают кондиционеры и постиранное белье, он проскальзывает между и под ними, забегая на самый верх, пока не уткнется в запертую дверь из прутьев. Пролезает между ними, пользуясь своей комплекцией, и несется по крыше дома, не оборачиваясь. Беспроигрышный вариант, когда дело доходит до погони. — О-о, — протяжно тянет мальчишка на год младше него, завидев запыхавшегося Юнги на горизонте обблеванной крыши. — Улов! Сироты все одинаковые. Юнги, хоть и имеет за своими плечами отца, мало чем от них отличается. — Ну, че, хвоста нет? — мальчик поднимается с корточек на ноги, двинувшись к Мину, а глаза направив на молоко с хлебом. Чем они богаты, тем и рады. — Нет, — выхрипывает Юнги, переводя дыхание. — Дели буханку, — наказывает, отдавая ценный груз другу, который шмыгает носом, принимая ценный дар в свои руки. Тот разламывает ее на две равные части и шлепается обратно на задницу. — В школу завтра пойдешь? — мальчик вгрызается в хлеб, параллельно раскручивая бутылку с молоком. По комплекции он еще более тощий и низкий, нежели Юнги, зато нрав у него покруче. Оптимистичный и при этом реалистичный. Странное сочетание. — Прогуляю, — отвечает равнодушно Мин, присаживаясь рядом с ним. Мальчик сразу же делится бутылкой, бубня с набитым ртом: — Нельзя-нельзя, надо учиться. — А сам-то? — А я сам-то разберусь. Он не ходит в школу. Сбежав из детского дома, его крыша над головой — старая комнатушка какой-то прикованной к инвалидной коляске старухи, куда он входит через окно, — сломал замок, приловчился. Бабка в той комнате не появляется, а если и появится однажды, то пацан на всякий случай подпер дверь. У нее ни семьи, ни родственников — скоро сама коньки двинет. Он ворует, чтобы питаться, — одежду, еду, даже деньги у прохожих. Хочет выжить, но в детский дом не вернется. И Юнги его понимает. В условиях их жизни нет завтра и послезавтра, есть лишь момент, в котором они живут. — Тебе из столовки в школе потом еды притащить? — интересуется Юнги, заедая слова хлебом, на что друг хмурится. — Ты че, спрашиваешь еще? Юнги не притащит. На следующий день мальчишка на год младше пропадет навсегда. Загрызли ли его собаки, люди, убил ли кто или увез куда-то — Мин не знает этого и в свои двадцать пять. Прошло одиннадцать лет, и он давно уверен — его друг не дорос и до четырнадцати.

***

Чонгуку четырнадцать. И его голова разбита об асфальт. Он навсегда запомнил, как тот выглядит, — шершавый, обугленный, с парой трещин в нем. Сорняки, прорастающие из них, окрашены в закатный цвет. Он чувствует, как в волосах что-то мокрое, волосы слипаются. Тепло. На веко скатывается очередная капля крови. Зрачки дергаются в сторону, улавливая движение чужих ботинок. Чонгук косится на мужчину, что приседает перед ним, осматривая тело пацана с нескольких ракурсов. Острый прищуренный взгляд, не выражающий злобы и агрессии, зажатая меж зубов сигарета, короткая бородка. Одежда какая-то мятая, да и волосы растрепанные — типичный уличный мужик. — Ты уже в третий раз попадаешься мне на глаза, — задумчиво проговаривает, вглядываясь в наполненные злобой глаза пацана. — Судьба такая, — выскреживает Чонгук, крепко стиснув челюсть. Голова кружится. Мужчина кивает стоящему рядом с ним парню на Чона, и голову последнего оттягивают за волосы, вынуждая принять вертикальное положение на коленях. Тошнит. Его сейчас вырвет. — Судьба, — поджимает губы мужчина. Почему-то говорит всегда он — никогда люди вокруг него. Лишь его приказы, его слова, его решения. Чонгук хочет плюнуть ему в ебало, да сил нет. — Как тебя звать? И Чонгук молчит. Косится побитой псиной, еще немного — и зашипит, как кровь, залитая перекисью. Но случайно его зрачки падают в сторону брата, которого держит, стоящего на коленях, женщина. — Он здесь случайно, — шепчет Чонгук хрипло. Мужчина выдыхает густой дым, кинув оценивающий взгляд на пацана помладше, чьи глаза наполнены жутким страхом. О, нет, это не страх. Это ужас. Он качает панически головой, не смотрит на Чонгука. Да, по нему сразу видно, что он здесь случайно. Заложник обстоятельств. — Заметно. По твоей вине, — понимает мужчина, вновь вернув взгляд на Чона. Пацан. Характер только шебутной, он в этих подростковых глазах страха не видит — он видит агрессию. Ярость. Перемешанную с грязью, физической болью, наглостью. Гордость не позволяет вести себя, как младший брат, — умолять отпустить и больше никогда в жизни не ступать ногой туда, где начинается граница «запада». — Сколько тебе лет? — подходит с другого ракурса. Молчание. Мужчина усмехается, вновь вернув свое внимание к младшему брату. — Сколько ему? Мальчик дрожащими губами плетет: — Пятнадцать скоро. — Хороший возраст, — кивает мужчина самому себе. — Гибкий. Давай посмотрим, что ты можешь, — голова возвращается в прежнее положение. — Беспризорник? Семья есть? Чонгук молчит. Громко, кричаще. — Неразговорчивый, — подмечает мужчина. — Ну? Его младшему брату скручивают руки. — Мать. Сестра, — губы Чонгука от своего же ответа кривятся. Он не разрывает зрительного контакта с мужчиной, но в глазах двоится. Тошнит. Боль материальна. Дыхательные пути перекрывает крепкий никотин. — Это хорошо. Сделаешь кое-что для меня, — он не предлагает. Он ставит перед фактом. — Здесь твоя неразговорчивость ни к чему. Мне нужен ответ. Требует. Сидя на корточках и с сигаретой в зубах. На разбитом телефоне Чонгука несколько пропущенных от мамы, экран, валяющийся в нескольких метрах от него, горит в ночи ярким отблеском, вибрирует, но Чон видит лишь силуэты, их мерзкие черты, и чувствует запах ржавых труб улицы. Воняет помоями. — Ответа не будет, — понимает мужчина, оставаясь сидеть на корточках. — Чувствуй подходящий момент, не всегда можно молчать. Совет на будущее, — он аккуратно берет в руки догоревшую сигарету, туша бычок о разлитую кровь Чонгука на асфальте. — Я дам тебе адрес — отправишься туда завтра на закате и заберешь посылку. Я буду ждать тебя здесь ровно в десять. Чонгук этого не сделает — разумеется, нет. Все видно по его глазам, по каждому жесту. У мужчины слишком большой опыт, чтобы этого не понять, зато он знает иные рычаги давления. Самые действенные для таких, как этот пацан. Дать понять, что за свои ошибки придется расплачиваться. — Ломай ему руки. И взгляд Чонгука не меняется ровно до того момента, пока он не слышит хруст чужих костей — не своих — брата. Вопль закатывается в его уши, лопается, проносится мимо самого Чона. И его голову резко вбивают в асфальт с новой силой, держа так, чтобы он видел, как корчится его брат с неестественно вывихнутыми руками, в ужасающей гримасе, словно его разрывают по частям. Чонгук познакомился не с болью. Не со страхом. Накануне своего дня рождения Главный познакомил его с чувством вины.

***

Затылок бьется о дно ванны. Чимину четырнадцать. И он уже знает, что его анализы в медицинской книжке на грани предсмертного вдоха, который он не успел сделать перед тем, как его с головой окунули в ледяную воду. Система изучена — главное успеть вовремя вобрать кислород в легкие, чтобы минимизировать болезненные ощущения, но он не успел. Херово. Это чувство — Чимин его ненавидит. Как носоглотку разрывает от воды, как он захлебывается в прямом смысле этого слова, как его конечности судорожно дергаются, когда его держат под водой дольше положенного. Всегда держат дольше. До предела, пока журчание не забьется ему под череп, пока мозг не скрутит в трубку под воздействием воды, и только потом, когда от его трепыханий вода выливается за края, его тащат за волосы на поверхность. Надрывный хриплый кашель, судорога тела. Чимин терпелив к холоду. Он знает, каково отмораживать себе все части тела, органы, лечиться от простуды, пневмонии, цистита, трястись под одеялом, кашлять, захлебываться мокротой и стоять у ванной ровно в назначенный час. И нет способа этого избежать — Пак в курсе, что что бы ни делал и что бы ни предпринимал, ничего не изменится. Постоянно, с перерывами, без перерывов, до истощения, изнеможения. До мыслей о том, что сдохнуть в этой ванне он хочет все сильнее и сильнее. — Порядок, — приговаривает мужчина, похлопывая мальчика грубо по щеке. Чимин слышит его голос через толщу воды. У него болит грудная клетка. Хуже — она жжется. Злость. Ох, злость — Пак чувствует ее. Постоянно. Страх, отторжение, боль, злость, злость, злость, агрессия, агрессия, агрессия, агрессия… Покрасневшие от воды глаза Чимина наливаются яростью. Чистой, беспробудной. До тех пор, пока он не совершает очередную ошибку, — его трясущиеся пальцы хватают мужчину за волосы, со всей оставшейся силы впечатывая его в бортик ванны, и, пользуясь возможностью, Пак пытается выкарабкаться. Руки скользят, его тело плюхается на скользкий от разлившейся лужи кафель. — Выродок, — холодно процеживает мужчина, проверяя нос на наличие крови. Течет. И без промедлений той же самой рукой хватает парня за затылок, крепко сдавливая. — И что дальше? Убьешь меня? — хрипит Чимин, не двигаясь. — Ты в себя поверил? — голос не меняется. — Не терпится подохнуть? — А тебе отправить меня в реанимацию? Он не убьет Пака — конечно, не убьет. Его посадят. А, значит, он сведет его с ума, пока Чимин не решит прикончить себя сам. За что Пак цепляется? Почему еще дышит? День за днем его преследует один и тот же вопрос, каждую минуту, секунду. Что заставляет его терпеть? Что нужно делать? Чимину немного, совсем чуть-чуть нужна помощь. Хоть чья-то. Два года беспрерывной череды совершенно тупого насилия. Без конца. Одно и то же. Его шею отпускают, ткнув предварительно Чимина носом в кафель, и мужчина проходит мимо него с небрежным и нарочито спокойным: — Ладно. Нет, все не может быть так просто. — Куда ты? — Пак заходится новым приступом кашля, начиная ползти к выходу из ванны, ведущего сразу в гостиную. Он не может подняться. Его тело способно только дергаться. Наблюдать. Мужчина проходит в подсобку под лестницей, роясь в ней. Пак слышит звук щелчка, и лишь затем, попытавшись сфокусировать зрение, Чимин видит в чужих крепких руках ружье. — Что ты… Нет, он не убьет Пака. Эта мысль даже не появляется в голове. Осознание приходит сразу же. — Сан, не надо, — Чимин ползет на четвереньках вперед, глаза его слезятся, наполняются кровью. — Сан, не надо, я умоляю тебя, я прошу! В гостиной, недалеко от ванной, кружится старенькая Маргаритка, — маленькая, тихая, спокойная. Черные глазки-пуговки смотрят на Чимина, она пытается дойти до мальчика, но мужчина отпихивает ее ногой на несколько метров назад. Она скребет дверь в ванную каждый раз, когда там запирают Чимина. Каждый раз. Она очень тихо скулит, и этот скулеж Пак за толщей воды не слышит. — Не надо, пожалуйста, я сделаю что угодно, я больше не буду разговаривать, не буду пререкаться, я прошу прощения, я не… Выстрел. Никаких лишних действий. Никаких слов, никаких насмешек или издевательств — они никогда не были в стиле дяди. Чимин стоит на четвереньках. В глазах плывет все — пол, силуэт, растекающаяся лужа крови, а уши захватывает звон. Знаете, он нарастающий. Постепенный. Головокружение уже такое привычное, рябь в глазах лишает мир красок до тех пор, пока Чимин не увидит белый простор, пока его сознание не отрубится, оставив его лежать на пороге ванной рядом с мертвой собакой. Насилие? Чимин с ним знаком.

***

Есть вещи, которые сокрыты в каждом человеке. Не существует всеобъемлющего понимания человека — только он сам и никто другой носит в себе то, что другим не позволено ни понять, ни увидеть. Только он живет со своими переживаниями, травмами и трудностями. Ты не добьешься ни от кого искренней жалости, сочувствия — никто тебя никогда не поймет. И Чимин это знает. Люди почти не умеют друг друга слушать. Пак это просто понимает, а потому ни от кого ничего не требует. Лишь он хранит в себе тайны прошлого, лишь он знает, через что прошел. И здесь, в этом доме, находясь на кухне с человеком, знающим его с самого рождения, Чимин остается наедине с тем, что принадлежит исключительно ему, — своим прошлым. С самим собой настоящим. Таким его свет не видел. И никогда не увидит. Потому что то, что было между ними, навсегда останется только между ними двумя. Это интимней секса, сильнее любви и горячее ненависти. Это родство, связывающее не по крови, а по прожитому. Это нездоровая искореженная нить, сдавливающая глотку. — Ты намочил швы. Надо перебинтовать. Мужчина держит крепко предплечье Чимина, выуживая у него моментальную реакцию: — Руку убери. — Я не собираюсь тебе вредить, — с равнодушием отчеканивает Сан, развалившись на стуле. А глаза Пака холодны и горячи одновременно. Наверное, издавна он ждал этого момента, — когда он почувствует себя абсолютно свободным в общении с кем-то, и человек этот находится сейчас в его доме. Доме, за который ему вскрывали глотку, вспарывали брюхо, доставали сердце, держали на морозе и пришивали обратно. — А я собираюсь, поэтому, если ты, блять, не уберешь свою сраную руку, я тебе ее сломаю, — процеживает Пак. Он возьмет нож. Ему плевать, если он сядет, — он возьмет нож и прирежет этого человека прям в этом доме, и лежать тому на полу дохлой псиной. Но даже так он ничего для себя не поймет. — Прекращай огрызаться. Я слова тебе плохого не сказал, — Сан отпускает парня, с пренебрежением воспринимая его слова. Но какое право он имеет на пренебрежение? Какое, мать его… — Зачем вернулся? Ты уехал. Что тебе надо? — сощуривается Чимин. — Я здесь проездом. — Соскучился по воспоминаниям? Твоя сестра на кладбище, а не здесь, ты перепутал пункты назначения, — с нескрываемой холодной агрессией отвечает ему Чимин, совершенно не фильтруя свою речь. — В теории ее кладбище здесь, — криво усмехается мужчина, глаза скосив в направлении ванной комнаты. — И не только ее, не правда ли? Или животным ты такое звание не присваиваешь? — Это животное. Действительно. Это просто животное. Обычное животное. Чем его жизнь ценнее человеческой, чем оно лучше? Чимин молчит какое-то время, смотрит в эти бездушные эгоистичные глаза, не веря в услышанное. И говорит тихо, четко: — Единственное животное здесь ты. Он — грязь. — Я приехал не один… — продолжает гнуть свою линию дядя, которого Чимин моментально перебивает: — Поздравляю. Теперь можешь уебывать отсюда. — Твой отец решил навестить жену. Мы несколько лет не поддерживали связь, но недавно он сам вышел на меня. Кажется, ему наконец-то стало легче, — и нет в его словах эмпатии. Ему она чужда. Вряд ли он когда-то испытывал ее в отношение любого дышащего существа, включая свою собственную сестру. — Хорошо, — кивает Чимин. — Хорошо, я рад за него, — совершенно нет. — А мне не стало легче, — добавляет искренне. Но кому эта искренность достается? Тому, кто даже не знает, что это такое. Отцу стало легче. Что ж, здорово. Легче. Он не разговаривал со своим сыном со времен смерти своей жены, он закрывал глаза и игнорировал все вокруг него, он болен психически и абстрагирован от внешнего мира. И вот ему стало лучше. А Чимину лучше не стало. И вряд ли уже станет. В детстве Чимин руководствовался тремя чувствами: стыдом, страхом и беспокойством. Беспокойством и страхом за то, что его отец когда-нибудь узнает, что его сын был не в хороших руках заботящегося о нем дяди, а в руках того, кто не пускал его в дом, пока ему не подрочат хорошенько. Кто манипулировал им деньгами, принуждал делать многое, чтобы Чимин имел право купить себе что-нибудь или хотя бы доехать до школы. До тех пор, пока Пак не понял, что если хоть одна живая душа узнает о происходящем с ним, он не сможет это пережить. А ради чего? Если бы он мог вернуться в прошлое, то поступил бы иначе. Но он никогда не вернется и не может винить себя, ребенка, за те способы выживания, что смог придумать. Чимину искренне стыдно за себя самого и ему себя просто жаль. — Вы не виделись больше десяти лет. — Хорошо, — повторяет Пак равнодушно. — Пусть так и остается. Нормально ли ненавидеть отца за то, что тот даже не знал, через что проходил его сын? Виноват ли отец в своей болезни, в своей закрытости от внешнего мира, в своей скорби и любви к женщине, что не смогла справиться со своим состоянием? Наверное, не виноват. Может, и виноват. Чимин не знает ничего, кроме одного, — отца он не хочет видеть никогда в жизни. — Ты не встретишься с ним, правильно понимаю? — С человеком, который бросил своего ребенка на попечительство конченого мужика и свалил после его совершеннолетия? Откажусь, — усмехается нервно Чимин, на что ему простодушно прилетает ответ, не дающий столько лет Паку покоя: — Его можно понять. Он больной человек. И тогда Пак срывается чуть ли не на рычание: — Да, можно, — кивает. — Я ничего и не говорю. Я могу его понять, — разводит руками, чувствуя, как трещина в его губе начинает кровоточить. — Но я его не прощаю. Я тоже болен, так что, думаю, вы меня оба тоже поймете. Лицо Сана кривится. — Гляжу я на тебя, и все больше просыпается желание размазать твою сестринскую рожу по полу. — Ничего не изменилось, — это желание у дяди не пропадало никогда. — Да уж, вы чересчур похожи. Что по морде, что по характеру, что по больной башке. — Наша семья никогда здравым умом не отличалась. Ни мой отец, ни, уж тем более, ты сам. Поверь, из всех ты самый конченый ублюдок, — прямо заявляет Чимин, чувствуя, как от вспыхивающей агрессии его начинает одолевать тремор. — Какие слова-то подобрал, — глаза стекленеют. — Будь с ними осторожнее. — А то что? — брови взлетают удивленно вверх. — Убьешь меня? Просто отпиздишь? Пырнешь ножом? Удушишь? Утопишь? — Варианты мне подкидываешь новые? — гавкает мужчина. — Крыса ты конченая, угомонись и завали свой ебальник. — У тебя за одиннадцать лет даже лексикон не изменился. — А у тебя поведение. — Мне не тринадцать и не четырнадцать, чтобы рот на замке держать. Я всегда буду рад встретиться с отцом, поговорить душевно, рассказать, как здорово со мной проводила время «нянька». Если уж ему стало получше, то, значит, и эту информацию он переварит, — едко выпаливает Чимин, и насмехательский ответ дяди не заставляет ждать: — Ты идиот или тебе легче притворяться им? Ты понимаешь, что все те годы, что ты так старательно скрывал все от папаши, чтобы не пугать его, он все замечал? Не всю картину, но многое. Он больной, а не слепой, — посмеивается, ведь его явно забавляет наивность племянника. — Ему просто было насрать и легче сделать вид, словно он ничего не знает. Хотя, нет, насрать ему не было. Он просто болен. Так уж психика сработала. Пойми его, — улыбается спокойно, прекрасно зная, что переворачивает органы Пака. Чимин смотрит на дядю с яростью. Молчит долго, скрипуче. Губы его от злости трясутся, когда он шепчет тихо и медленно: — Ты знаешь… — уголок губ дергается. — Я ненавижу тебя. Дядя поднимается из-за стола, стул скрипит, проезжаясь по кафелю. Он сует руки в карманы пальто, приближаясь к Чимину вплотную и не менее серьезно говорит ему в лицо: — Я тебя тоже. И проходит мимо парня, шагая к выходу из дома. Пак не смотрит ему вслед и не провожает, намертво прирастая к одной точке. Есть вещи, недоступные для понимания других. Глядя дяде в глаза что сейчас, что когда-то в детстве, Чимин приходит к мысли, что этот человек не просто какой-то психопат или социопат. Не серийный убийца, даже не насильник. Все его действия были направлены лишь на Чимина, все его раздражение и пренебрежение выливалось только на него. Пак помнит, как он постоянно срался с сестрой относительно ее здоровья, ее сына, мужа — всего. Всего, что ее касается, но Чимин чувствовал в этих негативных эмоциях искреннюю нездоровую любовь к сестре. Какого формата она была — неизвестно. Может, он и вовсе любил ее не как сестру, а, может, все это было формой ненависти. Вещи, недоступные для понимания, скрытые от глаз, остающиеся меж двух людей. Это отношения Сана и Джиру. Родных брата и сестры, почва их любви и ненависти. Чимин никогда не узнает, что произошло между его дядей и мамой в свое время и чем вызвана такая сильная ненависть к Паку. Он ненавидит его — искренне, чисто. Чимин знает, зачем над ним так истязались, но все больше он приходит к тому, что эта причина была лишь поверхностная, и не было ничего сильнее, чем искренняя ненависть к Чимину. Отрывался ли он на племяннике как на сыне своей сестры? Или за этим крылось что-то другое? Пак не знает и не узнает этого никогда. Сан и Джиру — люди со своей скрытой историей. И Чимин так же искренне это ненавидит.

***

Телефон молчит. Сутки, вторые, третьи. Уведомлений нет, а у Юнги есть предлог Тэхену написать. У него нет времени, оно заканчивается, как и заканчивается, истончается нить привязанности между ними. Тэхена меньше, он сокращается, и Юнги от этого омерзительно хуже. Время. Его нет. Мин стоит по ту сторону дороги от «Цельсия», выкуривая вторую сигарету подряд. Скоро закрытие. Времени меньше. Время критично и больше не растяжимо. Голова Юнги скручивается в дырявый надувной шарик, резина сжимается и растягивается, когда парень кидает окурок себе под ноги, ступая на дорогу, по которой изредка проезжают машины. Нервы ни к черту. Казалось бы, они знакомы давно, общаются, столько всего было между ними, а Юнги вспоминает, каково это — нервничать. Колокольчик на двери звенит. Обычно Тэхен говорит, что они закрыты. Но он не говорит. Он просто поднимает голову, глядя на вошедшего Мина из-за барной стойки. — Привет, — бросает Юнги, надеясь скрыться за своей кепкой, но выходит хуево. — Привет, — бесцветно отвечает Тэхен, чуть сдвинув брови. — Не ожидал тебя увидеть. Бесцветно. Словно всю историю браузера очистили, хотя обычно слушать Тэхена как открыть пятьсот вкладок в интернете. — Ничего не терял? — Мин подходит ближе, следя за тем, как Ким выходит из-за бара, неторопливо приближаясь к Юнги. Уставший. Взгляд не потухший, но истерзанный, абстрагированный. Он хмурится, не понимая, о чем речь, и тогда Мин вытаскивает из кармана небольшую записную книжку. — О, — шепотом с губ. Тэхен неуверенно забирает свой дневник, уже открывая рот, чтобы что-то добавить, но Мин подает голос первым. — Устал? — Я работаю без выходных по четырнадцать часов, как ты думаешь? — усмехается криво Ким, откладывая дневник на стойку. — Чимин мне торчит кучу денег. — Не сомневаюсь, — в Юнги мало сочувствия. Его всегда в нем было мало — ему было позволено лишь делать вид, словно ему жаль Тэхена, но это тяжело. Терпение и понимание. Тяжело. Работать без выходных столько времени действительно тяжело. Тяжело. Мин многое бы продал за такую «тяжесть». Ему не дается эмпатия, но ему не хочется, чтобы Ким продолжал губить свое здоровье. — Ты пришел только дневник отдать? Нить растягивается. Сильнее. Дальше. Юнги молча пялится на Тэхена, и тот смотрит в ответ, ожидая услышать от него еще хоть что-то. Что-нибудь. Слово. Действие. Увидеть движение. У него нет больше сил на это ожидание, но он продолжает ждать. Растения в кафе вянут — Ким забывает их полить. На лежанке крутится белоснежный кот. А мысли крутятся в голове Юнги. И правда. Он пришел только отдать дневник? Что еще он хочет и хочет ли? — Да. Да. Только дневник. — Точно? — уточняет Тэхен, давая Мину еще один шанс. А глаза Кима краснеют. Стремительно, под чужим пристальным надзором, и веки Юнги дергаются, глядя на то, как еще немного, — и Тэхен разревется к чертовой матери. Ожидание. Ожидание чуда, которому не суждено свершиться, но Мин подходит к нему ближе, обхватывая крепко голову Кима и прижимая к своей шее. Чужие пальцы цепляются за его кофту, Юнги ощущает, как его тело начинает трястись, и слегка поглаживает пушистые волосы, прошептав: — Тихо. Тэхен в его руках дергается, отстраняется, по щеке скатывается молчаливая слеза, зрачки скачут по Мину рядом с ним, легкие забиваются холодом, что тянется за Юнги с самой улицы, и Тэхен открывает рот. Губы его дрожащие, сухие, слова не выходят из него, но Юнги их и не дожидается, качая головой. Он просто качает головой. — Я не… — сорванно шепчет Ким, задохнувшись, и парень делает шаг назад, отрицая. Не что-то конкретное. Он дает отрицательный ответ на «все». Хотя бы поцелуй меня, пожалуйста, напоследок, обними крепко, не успокаивающе, улыбнись криво и косо, не обнадеживающе — как умеешь. Промолчи, но хоть что-нибудь сделай, тяни руку в ответ, дай повод. Но Юнги отступает назад и не делает ничего, лишь сжав крепко губы, скрывшись за козырьком своей кепки, и еще раз едва качает головой. Скажи, блять, хоть что-нибудь стоящее. — Юнги, — роняет Тэхен, ступив ближе. — Хорошего тебе закрытия. Пустота. Она расползается внутри Кима гематомой, внутренним разрывом, кровотечением. Он молча стоит на месте, слушает звенящий колокольчик, что застревает у него в сердце клинком, когда дверь за Юнги медленно закрывается, и не находит в себе силы даже на эмоции. Ни злости, ни искры, ни веры, ни тепла. Абсолютно ничего. Не Юнги виноват во всем, а ожидания Тэхена. Наверное, раньше он бы выбил из Юнги максимум ответов, вывалился на улицу и кричал тому вдогонку, звонил бы и писал — действовал на нервы, пока Мин не сорвется, дав ему ответ. Но ответы Тэхену больше не нужны, он их уже все получил. Причем ото всех. А нет ответа лучше молчания. Что он хотел? Заслужить любовь? Тупорылое занятие. Может, Чимин и был прав, сказав однажды, что Ким должен сам прийти к этому заключению, ведь иначе не поймет ничего для себя. Ему не нужно заслуживать любовь. Даже относительно матери. Разве ее любовь не должна быть абсолютом? Даром. Либо она есть, либо ее нет. Это человек, который любит тебя за то, что ты есть, что ты ее ребенок, и тебе не нужно как-то ее добиваться или заполучать. Тэхен реально думал, что сможет какими-то достижениями или поступками ее обрести? Но это не любовь, она не настоящая, искусственная. Заслуженная любовь — отвратительное понятие, потому что тебя любят за «что-то». Любят не тебя, а твои достижения. Как только исчезает причина, исчезает и любовь. А любить нужно без какой-либо причины. Тэхен спокойно разворачивается к барной стойке, проходясь подушечками пальцев по личному дневнику. Открывает его, долистываясь до последней записи. И замирает, различая чужой почерк синей ручкой. «Ты супер. Не трать время на чепуху в кепке». Тэхен нервно усмехается. И резко захлопывает блокнот, а улыбка с него сдирается вместе с мясом и чужим клеймом, выбитым под кожей. Здесь холодно. В этом городе. И скоро станет еще холоднее, потому что сегодня кафе не последняя его остановка, но последняя остановка работы. Он перестает функционировать. — Малыш, я заберу тебя попозже, — Ким натягивает на кожаную маску улыбку, обращаясь к коту, что равнодушен ко всем людским переживаниям. Тэхен небрежно закрывает кофейню, натягивает на себя легкое кожаное пальто и выбирается на свежую улицу, двигаясь пешком по давно изученному району. Равнодушный к вывескам и взглядам прохожих, мелочам, выкинутым в мусорку цветам, к накрапывающему дождю. И нет ничего, что его бы удерживало. С мыслями, с принятым решением, с новым чувством — конца. Тэхен вводит старый код, чтобы попасть во двор друга, и звонит долго в дверь, надеясь, что Чимин находится внутри. В целом, Ким заранее смирился с тем, что дома парня может не быть, да и в глубине души даже надеялся на это, но спустя секунд тридцать на пороге его встречает нечто выжатое, испитое, ослабленное. — Привет, — без яркой окраски. Чимин отступает назад, пропуская парня вперед. Со стороны кухни льется теплый свет. — Поздравляю с выпиской, — немного искренне говорит Тэхен. — Я ненадолго. Ким настраивал себя все это время на большее равнодушие. Но его давний друг избит во всех смыслах — морально, физически. Руки перебинтованы, открытая шея в синяках. Тэхен больше не задает вопросов. Они дохнут как ростки в засухе. — Собираешься уволиться? — с ходу начинает Чимин, нисколько не выражая удивления или раздражения. — А… — Ким теряет на ходу мысли. — Да. Собираюсь, — кивает, нахмурившись. — Ты мысли мои прочитал? — пытается улыбнуться. Не выходит. — Это называется логика, — находит в себе силы съязвить Чимин, но без злости. Он облокачивается на стену, сложив руки на груди. И дыра между ними превращается в пропасть. В нее сваливается все — их дружба, чувства, шутки, диалоги, прожитые переживания. И создается ощущение, словно одному Тэхену сегодня действительно больно. — Я бросил тебя на работе одного, отдалился, грубил и слал нахер, — перечисляет Пак список своих грехов. — Будь я на твоем месте, вспомнил бы о самоуважении и тоже уволился. Чимин чувствует сейчас одно — это конец их с Тэхеном дружбы. Страшнее одно — он ничего не чувствует эмоционально. Люди привыкли зачастую меряться травмами. Чимин всегда понимал, что у каждого человека свои проблемы, свои переживания, свое прошлое и относился к ним с терпением и пониманием, даже если чужие рассказы казались ему пустяком в сравнении с собственными недугами. Только теперь его терпение гниет внутри него, превращаясь в раздражение. Искренне он считает, что проблемы Тэхена полная ебучая хуйня. Да, у него проблемная мать — истеричная, самовлюбленная, у него комплексы и заебы, тревожность и что там дальше по списку? Так вот, знаете, что? В сравнении с жизнью Чимина, тем более Юнги и Чонгука, это все полное дерьмо собачье. Чимин не обесценивает проблемы Тэхена, но он подводит их к сравнительной грани. Мысленно Пак усмехается. «Чонгук, я сегодня поссорился с родителями». «Соболезную, Тэхен. А я прикончил человека». Чимину хочется смеяться, представляя такой сложившийся диалог. Попробуйте пожаловаться на занозу в пальце человеку, у которого его отрубили, и он будет иметь полное право послать вас нахер. Да, разумеется, заноза в пальце у человека никуда не уходит от этого, но сама ситуация весьма ироничная. Комедийный жанр. В Чимине всегда жило чувство сострадания в отношении других людей и Тэхена в частности, он никогда не хотел поставить друга на место или принизить его, но этих чувств в нем больше нет. Пак может относиться равно лишь к тем, кто травмирован на его же уровне. Со здоровыми людьми ему делать нечего. Доброта — это ресурс. И Чимин его исчерпал. — Переедешь? Прекратишь со всеми нами общение? — интересуется Чимин, глядя, как с ответом Тэхен медлит, но отвечает в итоге согласием на оба вопроса сразу: — Да. Смиренно. В Чимине на мгновение зарождается уважение. Он чуть улыбается, кивнув. — Давно пора. — Мне жаль, — Тэхен в итоге дает трещину. Сердце заходится болью, потому что осознание приходит постепенно, шаг за шагом. В один момент все, что было давно изучено и привычно, становится чужим, покрытым изморозью. Он смотрит на человека, который пробыл с ним несколько лет, который его наставлял и помогал, относился тепло, и понимает, что больше этого не будет. Но Тэхен теперь видит в нем человека. Всегда они с Паком находились на разных уровнях восприятия, жизни в целом, а сейчас их отношения сравнялись. Тэхен больше не видит той же мягкости, строгости — он видит поломанного человека со своими переживаниями, что скрывались от Кима годами. Он рад, что видит Чимина хотя бы сейчас. — Не стоит, — отвечает Чимин, не спрашивая, за что именно Тэхену жаль. — Тогда спасибо за… — Нет, благодарить меня тоже не стоит, — перебивает его Пак. — Понимаю, на тебя я оказал большое влияние, но в этом нет моей заслуги. — Хорошо, — улыбается Тэхен, почувствовал что-то старое, пыльное — то спокойствие Чимина, что всегда его успокаивало. — Полетишь к бабушке? — вновь догадывается Пак, и уж тогда Тэхен насмешливо хмурится. — У меня спойлеры на лице написаны? — Ты сам ходячий спойлер, — пожимает Чимин плечами. — Вряд ли бы ты пришел, если бы не собрался прощаться. Ребята знают? Тэхен качает головой, сглатывая камень в глотке. И неуверенно улыбается, надтреснуто, болезненно: — Я не настолько сильный, чтобы прощаться с ними. — Зато Цельсию в Японии понравится, — переводит тему Чимин, пытаясь все же успокоить Кима, потому что бросить абсолютно все, к чему привязаны его чувства, — не просто. — Разумеется, — выдавливает из себя Тэхен, моргая несколько раз, чтобы согнать пелену в глазах. У него есть еще несколько долгих часов до самолета. Вечных и тягучих. Чимин с долей зависти глядит на парня, потому что, будь его воля, он бы бросил все и тоже свалил куда подальше. Не только из этого дома, в котором вырос, а из города, страны. Но он знает, что любое бегство обрекает его на провал, потому что от себя он не сбежит никуда. Зато Тэхену побег подарит нечто теплое, новое, любящее. Место со своими трудностями, но место, где его уже ждут с любовью. Где все упреки разобьются о теплоту человека, ценящего его сильнее себя самого. И все же Чимин рад за него. Искренне. Если они больше не друзья, это не значит, что они должны быть врагами. — Тэхен, — зовет он друга, который, не поднимая на него взгляд, мычит невнятно: — М?.. — Ты все делаешь правильно, — серьезно говорит Чимин, и, дождавшись, когда их глаза столкнутся, добавляет: — Так что иди уже. — Прогоняешь меня? — Будешь долго прощаться — не простишься никогда, — улыбается мягко Пак, не отлипая от стены. — Обниматься тоже не будем, — предупреждает. Не потому, что ему сложно, а потому, что тогда Тэхену будет гораздо сложнее его отпустить. — Удачи тебе, Чимин, — сбито произносит Ким, отступая назад. — И все равно спасибо, — улыбается в ответ широко, а после разворачивается, сливаясь с темнотой улицы. Чимин еще долго смотрит на дверь. Мертво, осознанно, убито. Это… Странное чувство. Потери. Пак не понимает, почему вдруг ощутил его именно в этот момент, ведь никогда в своей жизни особо за людей не держался. Он привык к тому, что у него можно было отобрать всех и все. Но сейчас, глядя на эту дверь, ведущую в другую жизнь, Чимина настигает чувство потери своей собственной. Каково это, когда можно отпустить прошлое, отодрать его от себя и начать жить заново? Каково это иметь возможность справляться с самим собой? Каково это — быть здоровым? Нормальным. Пака гложет не потеря своего друга, а зависть и радость за него одновременно. Глаза начинают слезиться, Чимин не сдвигается со своего места, не меняет положения, молча глядя на дверь, пока влага затуманивает взгляд. Пак контролирует дыхание, терпя жжение и приступ удушья в глотке, позволяет слезам скатываться по щекам. И пялится на дверь. Это напоминает сдвиг тектонических плит. Но угроза настигает не население, а самого Чимина. Землетрясение, цунами, извержение вулканов — и все из-за какой-то жалкой конвенции. И нет ничего, что поспособствовало бы предотвращению катастрофы. Чимин сжимает крепко губы, зажмуривается, вбирает судорожно воздух в легкие. Господи, он так сильно хочет просто тихо умереть. И никогда, больше никогда не мучиться. Но в дверь раздается звонок, вынуждающий Чимина дернуться. Тишина, повисающая в доме, сводит с ума. Пак начинает вытирать ладонями слезы, глубоко вздыхает, и лишь тогда открывает дверь, уже не зная, что добавить после произошедшего диалога, но добавлять не приходится. Чимин смотрит в чужие черные глаза, застывая. Отсчитывая секунды. Перед ним стоит парень в потрепанной серой замшевой куртке с меховым воротником. Коротко стриженная челка, пара родинок, сливающиеся с общим потрепанным видом — мелкими ссадинами, отпечатками грязи на лице. Легкая улыбка и черные, лишенные эмпатии глаза. Он наклоняет голову вбок, не предпринимая пока никаких действий, но Чимин уже знает, — он проиграл. В какую бы сторону ни дернулся, куда бы ни побежал, как бы ни попытался сейчас захлопнуть дверь — человек напротив него среагирует гораздо быстрее. Паку кажется его лицо знакомым. Потому что, кажется, именно его он видел рядом с Гу — почти лысым ублюдком с татуировкой сердца посередине шеи. — Неожиданная встреча, — нарочито спокойно реагирует Чимин. Сигналы поступают в его мозг быстрее, чем он ожидал. Выработанная с годами привычка, устоявшийся рефлекс при столкновении с неминуемой опасностью. Разница лишь в том, что опасность перед ним сейчас непредсказуема, нежели давно изученные повадки дяди, а потому чувства Чимина отрубает. Все равно что перерезать провода. Лишь холодный расчет, страх и адреналин, заставляющие мозг функционировать. — Меня зовут Интак, — не прекращая улыбаться, представляется парень. Стоит расслабленно, но руки не в карманах. Они свободны. — У нас не было времени познакомиться. — И правда, — роняет безэмоционально Чимин. Перед ним сейчас не проносится картина прошлого — их с Чонгуком побега от этих ублюдков. Нет. Совершенно не оно. Глаза Пака становятся стеклянными. Картина перед ним другая: если захлопнуть дверь резко и со всей силы, хватит ли Чимину времени добраться до ножа на кухне быстрее, чем доберутся до него?

***

— Вы ко мне? Юнги с легкой настороженностью глядит на незнакомого мужчину в форме доставки, который оглядывается на парня, вздрогнув. Ему явно непривычно здесь находиться, а Мину его видеть. — Вы из этой квартиры? — интересуется доставщик, сверяясь с адресом на телефоне. — Дверь подъезда была открытой, поэтому я… — Да, из этой, — перебивает его Мин, нахмурившись. Тот кивает, ставя небольшую коробку на пол. — Тогда это Вам. Всего доброго. Юнги провожает доставщика косым взглядом, не понимая, кому потребовалось посылать его почти под ночь. Так не делает никто. Совершенно. А, значит, и посылка никакого доверия не внушает, но Мин все равно присаживается на корточки, разрывая резкими движениями скотч. Заглядывает внутрь коробки и тут же хмурится. Какого черта? Цветок. Цисус, если быть точнее, — небольшой, местами с сухими листочками, почти умирающий. Рядом лежит небольшой букет сухоцветов, рассыпающийся в труху при каждом касании… И это все. Все, что здесь есть. Ни записки, ни пояснений — совершенно ничего. Глаза Юнги чуть округляются в недоумении, шестеренки скрипят с мерзким лязгом, рука тянется к карману, доставая телефон. Мин нажимает на вызов, прикладывает телефон к уху и слушает. «Набранный Вами номер временно не обслуживается…» Юнги отодвигает от себя телефон, глядя на ничем не примечательное «Тэхен». Звонит вновь. «Набранный Вами номер временно не обслуживается…» Мин сидит с прижатым к уху экраном, скрипя зубами. Хочет моргнуть, но не получается. Чувство ламинальности придавливает его к полу с черной окраской. Юнги застревает в этом моменте. Он не там, где был, но еще не там, куда придет. Тошнотворное ощущение временности, пустоты и ожидания. Юнги становится фоном своей жизни. Мин убирает телефон в карман, оставляет коробку валяться на полу, и разворачивается, начиная спускаться по лестнице быстрым шагом. Он не бежит, но торопится. Лицо каменное, без очерченных эмоций. Юнги просто идет изученной тропой, сокращая пути по максимуму. В тишине, которую можно было бы назвать гробовой, если бы хоть один покойник в мире умел молчать так, как молчит Юнги. Забинтованный рот, безмолвность его сравнима с болотной трясиной, но скоро в ней потонет сам Мин. Казалось, секундой ранее он распял Тэхена взглядом посреди кафе и закопал безжалостным коротким пожеланием хорошего закрытия. Юнги молча набирает код домофона, чтобы попасть в подъезд, терпеливо ждет лифт, поднимается на этаж и идет к нужной ему квартире, звоня в дверь. Долго, не отпуская кнопку, прилипнув к ней. Квартира, в которой бабочки-однодневки трепыхались воспоминаниями того, как Мин в ней находился. Здесь, на «востоке», по своей воле. Но ему никто не открывает дверь. Холодно. Юнги достает телефон, находя номер Чимина, который записал на всякий случай, — крайний и экстренный, и звонит парню. Гудки доходят до женского «абонент временно недоступен…». Второй раз. Третий. Реакция одна и та же. Тэхена нет. Который час? Да Мину искренне посрать. Он двигается в сторону соседней квартиры и звонит в дверь, плюя на то, кого он там может разбудить. Спустя минуту ожидания он слышит мат за дверью, которая открывается, являя глазам заспанную девушку в растянутой майке. — Какого черта? Вы время видели? — она щурится, настроенная достаточно агрессивно, но ее эмоции для Юнги бесполезны и бессмысленны. — Вы знаете парня из этой квартиры? — сходу начинает Мин, указывая пальцем. Девушка хмурится, прослеживая за движением чужой руки, обнимает себя, бурча: — Тэхена все знают, — она сдувает с лица прядь волос, чуть успокаиваясь, когда понимает, что пришли не лично к ней. — Вы его зачем ищете? — Я его друг. Его нет дома и на звонки он не… — Его и не будет дома, он съехал еще пару дней назад. Треск. Девушка спокойно смотрит на Юнги, оценивая реакцию парня, очевидную для нее. — Думаю, он не хотел, чтобы Вы знали об этом, раз не предупредил, — хмурится, не особо желая что-то рассказывать незнакомцу, который доверия явно не внушает. Но что-то в его взгляде заставляет ее смягчиться. Юнги смотрит на квартиру друга. Не на девушку. И та говорит тише, устало от прерванного сна: — Он улетает в Японию. А съехал просто в гостиницу на пару ночей. — На сколько улетает? — косится на нее Юнги. Нет, ему не нужен ответ. — С концами. Если хотите погеройствовать и найти его, то не стоит, он улетает сегодня ночью. До аэропорта вовремя уже не добраться, — она чуть усмехается. Юнги не собирался геройствовать. — Ага, — выхрипывает Мин в ответ. Девушка еще какое-то время смотрит на него, а после говорит: — Доброй Вам ночи. И дверь за ней закрывается. Юнги делает неторопливый шаг назад. Еще один. Спина его упирается в стену, зрачки не двигаются, зато на губах образовывается перекошенная ухмылка. Никогда бы Тэхен не согрелся здесь, сколько бы своих картин ни бросал в печь для растопки. Он мог довольствоваться лишь северным сиянием — полгода — день, полгода — ночь. Ему нужна визуализация улыбок, концентрат тактильности, щипки за щеку. Эта близость Юнги невыносима, она скапливается рвотой в желудке, и он чувствует себя конченым мудаком. Снятие с предохранителя. Тэхена нет. Что-то застревает у Юнги в груди, и он скребет пальцами по затвердевшей коже, но вместо биения сердца он чувствует, как скрипит лед: он набит им, как ведро с шампанским. Тэхену бы дышать соленой водой, а Мину в пору захлебнуться в луже. И Тэхен будет, стоя у моря. А Юнги нет. Он прижимает телефон к уху и слышит: «Набранный Вами номер временно не обслуживается…»

***

Их город в тени. «Их» город. Тень застилает его шелковой простыней, россыпью лепестков роз. На таких ждут любовников, но не мужей. Этот флирт, затеянный с городом, отдает началом психологических ужасов, и закончится примерно так же: на шелковых простынях, в кругу россыпи каплей крови и следов мефедрона. Люди пропадают с той же осторожностью, что и дикие кошки охотятся за добычей. Гу никогда ничем не брезговал. Ни людьми, ни животными. В целом, первых от вторых он едва ли отличал. Парень делает надрез тесаком по сухожилию, чтобы лучше отделить мясо от костей. Псины на цепях громко лают, ходят кругами, брызжа слюнями, ждут, когда им на пол прилетит новый кусок мяса. — А недовольства-то растут, — присвистывает Ева, опираясь о бетонную колонну. Увеличивает громкость на телефоне, чтобы Гу тоже слышал. «…и их начинает напрягать херня, которая творится. Ты слышишь, блять, как там Ину истерит? Если Сестра не начнет налаживать ситуацию с пропажами, то…» — Не начнет, — криво усмехается Гу. На операционном столе сейчас лежит одна из таких «пропаж». То, что осталось от человека, работающего в их группировке. Целиться приходится метко, на каждую подгруппу, медленно, со вкусом, с избирательностью, без шанса на промах. Очень. Очень медленно. Поначалу многие думали, что в смертях виноваты другие мелкие банды, кого-то нашли избитым и мертвым, кого-то заколотым, кого-то откинувшимся от передозировки или отравления. До тех пор, пока люди не стали просто «исчезать», но за каждой пропажей всего стоял и будет стоять «случай». Исчезают люди в пасти голодных псин. Честно говоря, работенка заебная. Гу осточертело летать с волшебной палочкой вокруг каждого трупа и тщательно его разбирать на органы. Деньги, конечно, на черном рынке за это ебануто хорошие — этой суммы им хватит на все благие намерения. Только деньги Гу не интересуют. — Бабки отдай мне потом, — закуривает Ева. — Разумеется, — спокойно кивает Гу. — Достаточно уже скопил? — отрезает кусок мяса и прицеливается, кидая его так, чтоб тот попал в изголодавшуюся собаку. — Неплохо так. Чем руководствуется Гу? У него полно терпения. Гнева. Наслаждения. Экстаза. Нет, речь не про наркотики — такой херней он не страдает. Рассудок его должен оставаться чистым, ему подвластным. Неподалеку раздаются тяжелые неторопливые шаги, и Гу поворачивает голову, глядя на приближающегося к ним Чонсоба. Молчаливого. Как и всегда, в целом. Хороший малый. Только дебри в его башке Гу не по вкусу, но это лишь из-за незнания того, что там творится. Парень стягивает с себя перчатки, тянется в карман под хирургическим халатом, вытаскивая прозрачный пакетик. Чонсоб подходит ближе, и тогда Гу поясняет: — Метадон. — Не быстро? — встревает Ева. — Беспорядки уже набирают оборот, — поясняет Гу. — Чем быстрее мы их усилим, тем лучше. Нужно чувствовать момент, иначе его проебем. — Подмешать? — Чонсоб молча принимает пакет с метадоном. Это синтетический опиат. Даже вдыхание пыли может привести к плохим последствиям. — Нет. Подменить. — Да все передохнут как мухи, — хмыкает Ева. — Передохнем мы, если замешкаемся. Потому что копов я начинаю видеть все чаще. Вот это уже меня напрягает, — гораздо серьезней говорит Гу, ибо они совершенно не входили в его план. Все идет ровно, без надрыва, но полицейские проявляют нездоровый интерес к «западу», чего раньше не происходило. Сестра, речь шла о предателе, да? Он определенно есть. И работает не в пользу Гу. — Вы так и не нашли никаких зацепок? Никого подозрительного, никаких лишних движений? — Ни-ху-я, — проговаривает по слогам Ева. — Это явно не кто-то из мелких. — Или он из вышестоящих, или дохера какой умный, — скрипнув зубами, приходит к выводу Гу, порядком раздражаясь. Если копов не убрать с дороги, это может стать большим препятствием. — Или это Чонгук. Молчание. Чавканье собак режет уши, но Гу сдерживается, чтобы не прирезать хотя бы одну из них. Парень улыбается, натягивая обратно свои перчатки, словно только что не слышал слов Евы. — Нужно тянуть и резать одновременно. Тянешь и режешь, — проговаривает. У Гу под скальпом жестокость, продиктованная логикой. Его голова наклоняется набок, разрезанный надвое язык смачивает губы, зрачки прицепились к туше под его руками. На сумасшествии далеко не уйти, а идти надо дальше. Так, чтоб интересней было. Азартнее. Почему-то все хотят найти причину поступков злодеев, забывая, что все их поступки продиктованы исключительно их личностью, мировоззрением, строением мозга. Все поступки продиктованы жадностью, злостью и эгоизмом. Гу усмехается своим мыслям, ведь знает, что движет ими всеми: Евой, Чонсобом, Интаком, им самим. Люди такие простые и крайне жестокие. Сейчас со стен на Гу смотрят несколько сторон — они все находятся в одном коконе и всем нужно только одно — свобода. Лишь способы достижения цели у них всех разные, а жаль, ведь они такой хорошей компанией могли бы стать. Свобода. Перед глазами встает лицо Чонгука и Юнги. Свобода и ненависть. Гу делает кривой надрез на трупе, не сдержав приступ смеха. Лишь они — люди, взращенные в боли и насилии, — способны друг друга простить.

***

«Мы работаем как система, как единый механизм, и одно нарушение означает поломку всего агрегата. Мы — авторитет этого города, коррупционно связанная со здравоохранением. Думаешь, так легко все разрушить?» Женщина со всей силы бьет Чонгука по лицу, и он молча принимает удар, возвращая голову в то же положение. Духота. Чон моргает, безразлично глядя в одну точку, — в чужие, залитые ледяной яростью глаза. Шестеренки скрипят, но их смазывают маслом, заставляя крутиться и крутиться вновь. — Не разочаровывай меня, — выскреживает Сестра. Чонгук не разочаровывает, он просто думает, как провернуть ситуацию в свою пользу. Если из положения не выбраться, то надо извлечь из него максимальную выгоду. Страхи и риски неразрывны. Убьют ли его? Вполне вероятно. — Иначе застрелите меня? — спокойный вопрос льется изо рта Чона. Голову вопросительно клонит вбок. Кажется, Сестра не верит тому, что слышит. Это голос Чонгука, вибрирующий в голосовых связках. Его губы оттачивают звуки, его веки лениво полуопущены, без особого интереса зрачки следят за изменениями на лице женщины. — Я не могу Вас предать, — продолжает парень. Так искрит металл, сталкиваясь с металлом. — Вы же знаете, где живут мои родные, — на губах появляется мягкая на вид улыбка. Иногда Чонгуку кажется, что он сам одержим. Не меньше Гу, не меньше Сестры, не меньше Евы и Чонсоба. Что в нем живет человек, просыпающийся от запаха крови, и он огрызается, рявкает, цедит слова так, как не процедил бы сам Чонгук, и руки его, непоколебимые, твердые, стремятся к остро режущим предметам. Агрессию Чона можно измерить градусами, как температуру плавления. Смысл — это лишь определенное условие реализации потенциала, это строительный материал, а не конечный результат. И Чонгук, растимый Главным, знает это отлично. Сестра, ты лажаешь. Крайне сильно. Тебе пиздец. Чонгуку тоже. Он это знает. Ничего страшного. — Я знаю больше, чем ты думаешь, — шепчет женщина ему в лицо, сокращая расстояние между ними. Оно между ними ничем не измеряется. — Я думаю, что Вы знаете все, — мирно отвечает ей Чон, повторяя про себя: «Ничего страшного». Он живет в тревоге и паранойе годами. В его мыслях Сестра в курсе даже того, сколько сигарет в день он выкуривает. — Проваливай. Свои задачи ты знаешь, — выплевывает женщина, и Чонгук вместо этого просто разворачивается, покидая двери ее четырежды блядского кабинета, и стоит только этой твари пропасть из его поля зрения, как губы Чона кривятся в ярости. В голове пусто, там космическая пустота, в которой не распространяются звуки. Он идет к лестнице, чувствуя, как сердце мечется, бьется о края ребер, как одинокая голодная псина в клетке. Ничем от нее Чонгук не отличается. И, ступая с последней ступени, взгляд парня упирается в девушку. Но первое, что он выпаливает, это: — Ты, блять, больная дура… — Что происходит, Чонгук? — Муна перебивает его. Тени, залегшие под ее глазами, осязаемы. Она нервно улыбается, но улыбка ее — калька на человеческую эмоцию. Говорит тихо, так, чтобы никто из присутствующих ее не расслышал. — Многие напряжены, и мы в том числе. Ты в курсе, что пропал Мундэ? — Да. А теперь проваливай отсюда, — Чонгук делает шаг в ее сторону, скрипнув зубами. — Ты могла со мной, сука, связаться, но ты приперлась, блять, сюда в твоем-то состоянии… — Я сама решу, в каком состоянии мне куда приходить… — Чонгук, — со стороны раздается чужой голос. Парень лет двадцати пяти осторожно приближается к ним, и Чон сжимает губы, первым делом оценивая обстановку вокруг. Некоторые косые взгляды направлены на них в ожидании развязки. Муна также косится на парня, сделав шаг назад. — Выйдем поговорить? — расслабленно спрашивает, не настроенный на разборки. Чонгук это понимает и по тону, и по походке. Он даже знает, о чем будет вестись речь. Один из глав группы по наркотикам. — Хорошо, — кивает Чон в сторону выхода, и они обходят девушку стороной, двигаясь подальше от чужих глаз. Но эту ситуацию запомнят многие, полезут слухи. Парень по пути достает пачку сигарет, на выходе протягивая одну Чонгуку, и тот принимает ее, закуривая под чужие слова: — Мои люди обеспокоены. — Мои тоже, — не смотрит на него Чон, затягиваясь посильнее. — Чем больше дней проходит, тем больше слухов. Это правда, что Сестра поручила все вам и группе Гу? — задает волнующий его вопрос, и вот за это-то Чонгук и цепляется. Молчит какое-то время, обдумывая ответ, а после завязывает первый узел перед тем, как начать вязать. — Я недоволен этим не меньше вашего. То ли у Сестры на них планы, то ли она творит полную хуйню. — От кого я это слышу, — пускает смешок парень, задумчиво глядя куда-то вперед. — Я зарабатываю верностью себе на жизнь, а не на смерть. — Никто здесь подохнуть не хочет. — Спрашивай прямо, — Чонгук устает от этих предисловий. В голове гудит. — Есть кого подозревать? — Я чувствую себя слепым долбоебом. Я знаю, что полиция, убийства наших, и яд в наркоте связаны, но мне не удается проследить физическую взаимосвязь. Это действия, подкрепленные разными мотивами, чтобы разрушить все изнутри, только вот… — Это все разные люди, — договаривает за него парень, на что Чонгук с напряжением кивает. — Мотивы очень мутные. — Как раз в таком случае мотивы становятся очевидными, — Чон хмурится. Слова складываются в буквы, имеют под собой почву. — В случае с полицией кто-то с ней заключил выгодную сделку. Вопрос в том, что она даст, если полиции не выгодно выходить на тех, кто поставляет наркоту и проституток верхушке. Это дело замнут. Людей убивали, но многие из наших считаются пропавшими — вероятно, убийства были для пыли в глаза, а самих людей убивали или по заказу, или для органов. Тогда выходит, что и копы оправданы — они закрывают глаза на многое, но не когда дело доходит до такого количества смертей. А вот клерич в наркоте… — В этом вообще нет выгоды, — перебивает его парень. — Зачем травить клиентов, среди которых сама верхушка? Это подставляет всю группировку. Мы лишаемся авторитета, прибыли, Сестра приходит в бешенство и начинается беспорядок. — В этом и прикол, — усмехается Чонгук. — В беспорядке. Это уже кто-то особо мстительный, кто решил разрушить все изнутри постепенно. — Тупорыло, — сплевывает горечь на языке на землю. — Я ни за что не поверю, что среди нас одновременно появились и те, кто сливает инфу мусорам, и кто разбирает людей на органы, и при этом… — Это вполне могут быть одни и те же люди, — заявляет Чонгук, заставляя своего собеседника замолкнуть и дослушать до конца. — Если кто-то сливает инфу копам, то он же может и травить наших клиентов. Цель у этого одна — подорвать авторитет. Если верхушка просечет, что наркота паленая, значит у них больше оснований за нас взяться. Плюсом происходящие убийства. Человек, сливающий все мусорам, мог так это и обставить, — Чонгук сжимает руку в кулак, разгибая указательный палец. — Первое: подмешивать в наркотики клерич. Второе: начать доносить копам. Третье: совершать убийства, тем самым доказывая, что у нас еще больше проблем, на которые глаза уже не закрыть. Четвертое: поиметь с этого личную выгоду, если допускать, что людей расчленяют и продают. Вот, блять, тогда все и сходится — хоть действия и разные, но приводят к одной и той же херне. — Разрушение организации. Но мотив остается открытым — на кой хер-то? — А вот это мы и пытаемся узнать, — подытоживает Чонгук, щелчком пальцев отбрасывая от себя окурок. — Ты слишком многое мне рассказал. Не боишься, что я в кругу этих крыс? — подумав, решает спросить парень. Косится на Чона, который встречается с ним взглядом, ровно ответив: — Меня это не заботит. Моя цель не найти предателей, но я это сделаю в любом случае. Намек его собеседник считывает. — Значит, ты тоже подозреваешь ребят Гу. — Отврат в том, что нет повода их подозревать. — Вы друг друга поубивать готовы с тех пор, как я сюда попал. Разборки Чонгука и Гу — вечная потеха для скучающих зевак. Неплохой повод для обмусоливания, ведь никого это не касается, но, наверное, мало кто задумывался, что дойти эти разборки могут и до абсурдного. Умные избрали для себя стратегию «смотри, но не трогай», да лишний раз не открывают рта, чтобы не нарваться. Быть может, это спасло кому-то жизнь. — Еще раньше. Чем дальше заходит это дело, тем сильнее давление на меня, на моих людей, на всех, кто в группировке. — Сестра тебя не уберет, — уверяет парень. — Она не сможет прикончить того, кто имеет такой авторитет и заслуженное место подле нее. Внезапно эта фраза веселит Чонгука. Смех его можно сцедить, как змеиный яд, в колбу — полное поражение всех рваных тканей при ранении, обездвиживание конечностей, языка. Сестра обмажет этим ядом клинок, искусно украшенный инкрустацией из золота, и воткнет ему в сердце. Оно принадлежит ей. Оно скрипит под цепями. В его сердце те, кто ему дороги, а Сестра может легко сжать орган и раздавить его. Сердце Чонгука принадлежит Сестре. — Не, она может. Она доведет все до грани в случае проеба. Если она начнет понимать, что страх слабее ненависти к ней, она вышибет мне мозги перед всей толпой, — прямо говорит Чон, и глаза его горят тьмой. Такую тьму оставляют после себя сбежавшие из гнезда пауки. — Ты рискуешь, Чонгук. — Я знаю. И у меня мало времени. — У всех мало времени, — парень втаптывает сигарету в грязь, потому что ситуация его крайне нервирует. — У самой Сестры в том числе. Главный на взводе, но ты и сам прекрасно это знаешь. — Как твои люди? Ты ничего не выяснил? — слетает с темы Чонгук, надеясь услышать хоть что-то. — Ничего подозрительного. Либо у меня крыс нет, либо слишком хорошо скрываются. Крысы тоже как пауки — разбегаются, стоит лучу света попасть им в красные зрачки. — Как Юнги? — отстраненно интересуется Чонгук. — Как прежде. Молча делает свое дело. Беспокоишься? — в ответ молчание. — Все тут за кого-то беспокоятся. От хорошей жизни сюда не попадают. Лицо Чонгука, а, может, уже давно и вся его личность, не стерты, но спрятаны под сотней слоев кровавого мрака. Его лицо, как засохшая лепнина, крошится ему под ноги. Чон пытается докопаться до себя, вспомнить себя настоящего, каким бы он мог стать, нарисовать свой автопортрет, но ему словно сломали пальцы и заставили рисовать углем. Сколько бы ни пытался, гримаса выходила омерзительная. — Попадают. Сюда попадают по воле Божьей. Телефон в кармане напоминает о своем существовании некстати. Чонгук раздраженно вытаскивает мобильный, вглядываясь в имя контакта, который меньше всего ожидал увидеть. Но ждал. Ждал и теперь долго пялится. Долго. Пока не придется моргать от напряжения. — Что-то важное? — интересуется парень, косясь на Чонгука, который отмахивается, когда звонок сбрасывается. — Нет. Он уже хочет убрать мобильник обратно, но вызов повторяется. И на второй раз Чон без раздумий поднимает трубку, запихивая свою сраную рациональность в глубокую пизду и рыча почти на крике: — Что? «Какой-то ты грубый с ним». Главное — не двигаться. Не подавать вид, что голос, не принадлежавший Чимину, искрами проходится по его позвоночнику. В голосе этом пена, не сулящая ничего, кроме эвтаназии. Чонгук резко двигается с места, не прощаясь с собеседником, и шаг его быстрый. Цель уже определена. — Что с ним? «Не горячись, мы с ним спокойно разговариваем», — смех. Голос Чонгука искажается, как радиосигнал, поймавший несуществующую пустоту: — Если я, блять, прямо сейчас не услышу его голос, то сточу лом и протолкну тебе его в… «Отъебись, — слышен чужой, привычный, нужный Чону придушенный рык на конце трубки, шуршание одежды, телодвижений, гнилой смех, который становится громче, когда Интак возвращается к телефону. — Ну, слышь, поскуливает. Живой». — Не сомневаюсь, — клеймом выбивает Чонгук эти слова, ускоряясь. Машина. «Вообще мы вместе ждем тебя дома, — мирно пропевает парень. — Я бы посоветовал не опаздывать, у меня еще дела, а швы на руках у твоей шлюшки не вечные». Человечность? Праведный священник с добрыми глазами целует Чонгука в лоб, как покойника, шевелит языком свою молитву, сморщенными губами касается креста на своей груди и поджигает факелом хворост над столбом, говоря напоследок: «Да ждет тебя освобождение, дитя мое». Человечность смешается с его прахом.