«Океан»

Страх. Какой он на вкус? Как моча. Чонгук знает, о чем говорит. Как рот, дергающийся против воли. Как стягивающиеся от последствий принятых ударов ребра. Как задыхающаяся весна. Как барахтаться в осколках. Если бы счастье жило на улицах, где Чонгуку и Юнги ломали кости, крошили кожу, вбивали в асфальт, то они бы прошли мимо него, не узнав счастье в лицо. Ибо лица его никогда не видели. Чонгук замирает на пороге дома, распахнутая дверь бьется об стену, а глаза его, зверские, напуганные, встречаются с чужими — холодными, злыми. Чонгуку шестнадцать. И он не вспоминает, как просыпается на рассвете с девочкой, по которой сохнет, идет гулять с пацанами, дерзко распивая энергетики, не думая ни о чем, кроме того, что все остальное в мире просто бессмысленная нервотрепка. Чонгуку шестнадцать, и он вспоминает, как его избивают на импровизированном ринге две женщины, одна из которых сжигает кожу ему на груди, придавая той узор четырехконечной звезды. Пока он орет. Чимину шестнадцать. И он не вспоминает, как едет домой с друзьями после школы на великах, заезжает в забегаловку, владельцы которой родители его друга, как он покупает корм для пятнистого кота на улице на последние деньги. Чимину шестнадцать, и он вспоминает, как Сан трогает все его голое тело, опускает ему голову под воду, пока легкие не начнет нарывать от воды, а после бросает его там, вытирая себя полотенцем. Когда Чонгук и Чимин умрут, их не похоронят — некому будет. Но если б их хоронили, то фотографии их заштукатурили, сделали чистыми, аккуратными, без ссадин и порезов — такими, какими они никогда не были. Они умрут уродливо. А их сотрут и нарисуют образ, которого у них никогда не будет. — Ты в порядке? — с замедлением выхрипывает Чонгук, не увидев поблизости угрозы. — Где… — Ушел. Голос Чимина вышибает мозги. Пак сидит на полу, прислонившись к дивану, и просто смотрит на Чона. Его глаза цвета лютого пиздеца, цвет их не занесен ни в один каталог, не найти его, не просчитать. Глаза Чимина — сгруженные оторванные конечности — последнее оставшееся от взорвавшегося человека. — Я в порядке, — спокойным тоном продолжает Пак, не двигаясь. Чонгук сжимает зубы, не имея возможности сделать шаг. — Интак ушел минуты три назад… — У тебя кровь. Зрачки Чона падают на пол, замечая красные капли, ведущие на кухню. — Не моя, — чеканит Чимин, поведя плечом, словно на него пришелся удар. Чонгук проходит вперед, остановившись в проеме кухни. У стола валяется нож. Чон медленно поворачивает голову обратно, столкнувшись с Паком взглядом. Смотреть на него, слышать его — все равно что идти на перестрелку с ножом. Заранее знать, что умрешь. Чонгук не может понять. Что-то не так. Это чувство оккупирует его, заковывает в броню, но обороняться хочется только от Чимина. Такие, как он, прыгают с обрывов и разбивают колени. Не свои — чужие. Что-то не так. — Я начал забывать, каково нападать, — с легким недоумением проговаривает Пак, но взгляд его стеклянный, мутный. Чонгук знает такой взгляд — в моменты всплеска агрессии у него такой же. Чимин внешне спокоен, вот только стоит дернуть за рычаг, все окрасит кровью. Пак Чимин в ярости. Уголок губ Чонгука нервно тянется вверх. Лицо Чимина застывает на пике гнева — глаза туманят обещанием насильственной смерти. — Как ты его ранил? — Чон пытается действовать кое-как. Словно всю жизнь он учился играть в шашки, а потом его резко вынудили брать в руки шахматные фигуры. Он не знает правил и учится в процессе, пародируя действия оппонента. — Ранил? — Чимин сдувает с лица прядь волос. Он отводит глаза в сторону, приоткрыв рот в задумчивости. — Я планировал его зарезать. Не успел. Просто порезал руку. — Он мог тебя прикончить, — Чонгук не успевает продолжить, потому что его перебивают. — Вот именно, — жестче отвечает Чимин. И его объяснения — снисходительный подарок, потому что в следующую секунду лицо Пака перекашивает, а голос падает на уровень рычания запертого в клетке зверя. — Вот. Именно. Блять. Чонгук хмурится, начиная сомневаться во всем, что видит. Картина не складывается, кровь в доме не стыкуется со сценариями в голове, все крутится торнадо у Чона в мозгу. Чонгук наступил не на капли крови, а на драму, скрипящую теперь у него под подошвой. Он смотрит на Чимина с легким упоением, нездоровым влечением к тому, что видит, гортань щекочет от жажды усмехнуться, вернуться назад в прошлое и взглянуть на Пака вновь. Оголить все провода. Чонгук смотрит и понимает, что вскрыл в Паке нечто давно забытое, сдерживаемое годами. Неадекватное. Открытые нетронутые швы. Руки его без бинтов. Их не накладывают на обугленные трупы. — Думал, я подожду, пока он не решит разобрать мне позвоночник? — скалится Чимин зубастой пастью. — Я ему нахер не сдался, и ты это знаешь, — давай, Чимин, бей еще, дави Чонгука в мясо. — Им всем нужен ты. Твои страдания, твоя боль, — сотри его лицо, нарисуй новое синяками, опухолями, выбей из него все, что Чон не может вытравить. — И ты, блять, теперь знаешь, что никто на этом не остановится. Лучше бы Чимин его ударил. Раскрошил хребет, переломал ноги — они все равно не ходят. Бестолковые. Слова Чонгука на секунду застревают в глотке. Они таят во рту, и теперь Чон истекает ими. — Я знаю. Конечно, Чонгук знает. Он понял это ровно в тот момент, когда вместо голоса Чимина в телефоне услышал того, кого голоса лишит вместе с языком. Стрелки на часах больше не идут в правильном темпе — они крутятся со скоростью света. Настолько сильно ускоряется время, данное Чону и всем, кто подле него. — Что Интак тебе сказал? — тон Чонгука становится холоднее. Чимин здоровый насколько это возможно, не раненый, швы на месте, руки тоже. Чону бы в пору прижаться к нему, волосы взъерошить об чужое плечо, скулить собакой, облизать, почувствовать, что Пак невредим, но… Между ними пространство, невозможное преодолеть. Так близко и так далеко. Пространство между ними определяется сумасшествием. А Чимин злится, злится, злится, и злится он на Чонгука за то, что не только его жизнь рушится. Рушится сам Пак, потому что все его так щепетильно выстраиваемые паттерны поведения, весь анализ, вся борьба с самим собой рухнула в тот день, когда Чон решил зайти в «Цельсий». Все рухнуло. Обратилось во тьму, пепел. Чимин смотрит злобно. Забытое и сгнившее. — Что он сказал? — жестче переспрашивает Чонгук, делает шаг ближе. «…и пока мы тут развлекаемся, я тебе кое-что расскажу. Твой выбор, принимать ли мои слова за чистую монету, но ты послушай, — улыбается парень, сидя перед Чимином на корточках. — Помнишь Гу? Моего друга? Вы виделись. Отвечай», — приказывает, дернув раскладным ножом рядом с глазом Пака, который выдавливает: «Да». «Кое-кто хочет Чонгуку несчастий. Страданий. Ты здесь ни при чем, ниче личного, тебе не повезло просто, — отмахивается, — но я тебе расскажу. Знаешь, как Чонгук очутился в группировке? Отвечай». «Нет». «Молодец, — Интак хлопает его по щеке, вжав пальцы в чужие скулы и повернув на себя. — А теперь слушай…» — Чимин, — дыхание Чонгука напряженно замирает вместе с дыханием Пака, который не прекращает испепелять его взглядом. — Твое прошлое, — вопреки ожиданиям Пак говорит прямо, но настрой его не меняется, не падает, не снижает свою высоту. — Как ты попал в группировку. Чонгук молчит. Во рту скапливается кровь. Ее нет, но Чон ее чувствует. Замороженный заживо, он стоит и слушает парня, который продолжает, надеясь, что этой информацией Чонгук захлебнется: — Что тебя завербовал Главный, угрожая насилием над братом. И каждый раз, когда ты не слушался, они истязали его. И что твой брат «крайне зол», — цитирует Чимин чужую фразу, но вряд ли сейчас Чону дано понять, что Паку искренне, всеобъемляще посрать на то, каким образом Чонгук заляпался в дерьме и кто из-за этого пострадал. — Все? — нарочито спокойно уточняет Чон. «…и знаешь, что? — Интак глухо смеется, и ярость вспыхивает в Паке настолько, что он хочет манерно и громко, до звона в перепонках, рассмеяться ему ответ, закричать на весь дом. — Ничего ты этому выблядку не расскажешь. Ты позволишь всему идти своим чередом. Потому что понимаешь, в чем проблема? — острие ножа касается уголка губы Пака, надавливая. — Если я не вспорю тебе брюхо, то это сделает Гу, Ева, Чонсоб, другие люди, знающие о тебе. Но тебе же не страшно подохнуть, я вижу, — смеется над чужими порезами на руках. — Мы вырежем тебе глаза и заштопаем их. Сдерем ногти. Будем срезать кожу, ломать кости. Трахать. Насилие оно многогранное, его много, — этот ублюдок о насилии рассказывает Чимину? Мерзкая гнида. — Можно сделать худшее — не дать тебе умереть…» — Да, — подтверждает Пак, не веря в то, что слышит следом: — И как? Новая информация больше по вкусу? — так вот, о чем Чонгук думает. Хочет упасть еще ниже, ниже, ниже, но не в чужих глазах, а в своих собственных. Чон знает, в чем виноват, ему нужно, чтобы эту вину в него вдолбили гвоздями, и Чимин неверяще усмехается. Плечи пробивает спазм, когда они начинают дрожать, а губы растягиваться в широкую улыбку. Нездоровую. Еще чуть-чуть — и мышцы на лице начнет рвать. — После всего… — Пак прерывается на неконтролируемый смех, близкий к истерическому. — Я должен, — смешок. Смех его звуком бензопилы раздается в голове Чонгука. — Должен быть впечатлен? Сложно впечатлиться бенгальскими огнями, когда был свидетелем атомного взрыва. Чимин хочет от злости на эту блядскую жизнь плюнуть Чонгуку в лицо, но выскребает ложкой в себе совесть на то, чтобы не давить на Чона чувством вины. Не из любви, симпатии, эмпатии, а из понимания. Вина — она Паку знакома. И он хочет открыть рот, чтобы заорать, выплеснуть свои дохлые эмоции, прорычать: «Да, сука, это ты виноват в том, что все вокруг тебя страдают! Ты и только ты! Юнги, я, твоя чокнутая мать, сестра, брат! Всем пиздец лишь из-за того, что у тебя мозги в пубертате не работали, все из-за твоей гордыни и сучьей агрессии, потому что ты мог избежать такой судьбы! Ты полный идиот!» Чимин прикусывает губу изнутри до крови. Чонгук, ты полный идиот. Ты мог поступить иначе. Но и Чимин тоже мог. Выбор был всегда — они его просто не увидели, не почувствовали, лишили себя его. Лицо Пака искажается, он сглатывает металлический блевотный привкус крови, и, резко сдернув с себя улыбку, говорит: — Отвратительно то, что наши травмы не наша вина, но ответственность за исцеление приходится нести только нам. Чонгук вздыхает. Все еще терпеливо. Терпение его — жесткая вода. От такой появляются разводы на посуде, стачиваются камни. Чон стоит и понимает, что ему не стоило находить в себе нежность. Ни к кому. — Хочешь послать меня? — тихо спрашивает Чонгук, подливая в голос угрозу. Он делает последний шаг вперед, присаживаясь перед Чимином на корточки, и тот едва усмехается. Да, где-то он уже это видел. Минут двадцать назад примерно. Найди десять отличий — Чимин не находит ни одного. — Ну же, — продолжает Чон, не моргая. Он словно пиявка, присосавшаяся к коже парня. — Скажи. Что я должен съебаться из твоей жизни. Ненавидишь меня? А толку? — Ты не скажешь, — качает Чонгук головой, и Чимин пытается не морщиться слишком открыто, потому что этот голос, этот тон, эти слова, эта манера речи, эта поза — абсолютно все сейчас в нем похоже на Интака. Чон хоть на каплю осознает, насколько сильно он похож на тех, кого ненавидит? Чимин его не боится. Потому что насилие Чонгука в отношение него совершенно иное. — Ты не скажешь, — повторяет Чон, подтверждая свои слова. — Потому что ты знаешь. Я тебе нужен. — А я в курсе? — скептический тон должен был ранить. Но Чимин не стремился им задеть, ведь это все, черт возьми, неважно уже. Совершенно неважно, в курсе ли Пак, согласен ли с таким положением дел, хочет ли или нет. Потому что Чонгук срал на это. — Я нужен тебе, — факт. Кривой. Упрямый. Без гордости, без скромности, без сомнений. Чон запихивает свою боль куда-то в недры, потому что он нужен Чимину сейчас не как человек, друг, любовник, враг — кто угодно. Он сейчас единственный, кто способен обеспечить Паку целостность его тела. Оставить его таким: с глазами, ушами, с руками, с языком. Чимин иронично подмечает: — Создай проблему — продай решение. Благодаря Чонгуку жизнь его близких под угрозой. И при этом он единственный, кто может их спасти. Какой очаровательный исход. — Ты подашь на банкротство. Напишешь сотрудникам, что с завтрашнего дня на работе они могут не приходить, пусть пишут заявления на увольнение, — расписывает Чон план всех последующих действий, потому что так надо. Бизнесу все равно пизда. — Тэхен же… — Тэхена нет, — перебивает его Чимин, сдунув челку с лица, но та назло ложится обратно на глаза. — Сегодня ночью у него самолет без обратного билета. — Что? — Чонгук позволяет себе проявить растерянность. — Тэхен улетает, — повторяет Пак для особо глухих и недалеких. — Сегодня. Улетает. Навсегда. Все, — едва разводит руками, надеясь, что хоть так до Чона дойдет. — Его нет. Не существует. Он сменил номер, я это еще днем понял. Нет аккаунтов в соцсетях. Его больше не достать. Тебе еще более подробно разжевать? — Я понял, — обрывает его Чонгук. Но первое, о чем он думает, это Юнги. В курсе ли он об этом? — Рад за него, — сухо выдавливает парень, не позволяя лишним мыслям залезть в голову. Он смотрит на это с другой стороны, ведь теперь Тэхену ничего не угрожает. Между ними виснет шершавая тишина. Она оставляет занозы. Кровоточит. Чонгук тянется рукой к волосам Чимина, надеясь, что те обожгут его, но они прохладные и жесткие. Он указательным пальцем отводит пряди в сторону, открывая обзор на глаза, и мирно говорит: — Собирайся. Чонгук чувствует многое. И не имеет на все это права. На страх, гордость, гнев. Он пускает их в шредер, и ему остается только стоять и смотреть, как в бумажные лоскуты превращается его будущее, весь он. Нужда. Даже если он нужен Чимину вынужденно, он это примет. У него нет выбора — Чон слеп на них. Всякий раз, когда Чимин дает понять, насколько сильно устал жить, Чонгук хочет закрыть лицо руками и сказать: «Я не знаю. Я правда не знаю. Прости, что из-за меня приходится страдать еще сильнее, чем до меня. Я виноват». Ему было нельзя. А Юнги был прав абсолютно во всем. И повезло ему гораздо больше — его воли, его силы оказалось достаточно, чтобы хотя бы не позволить им с Тэхеном сблизиться намертво, пока их органы не переломятся в мясорубке. Чонгуку же не хватило ничего. Он виноват. Но чувствует ли эту вину искренне? Он боится за Чимина и одновременно с этим наслаждается зависимостью Пака от него. Можно ли Чонгука винить за тягу к любви? Пусть она и нездорова. — Куда? Чимин чуть-чуть успокаивается. По-прежнему настороженный, раздраженный, но уже не такой яростный. Пальцы Чона вновь отодвигают его волосы, норовящие опять упасть на глаза, не касаются кожи, осторожны. Скупы. Чонгук не отвечает на вопрос, но то, где окажется Пак, сейчас наиболее безопасное место.

***

На улице глубокая ночь. И Чимин смотрит на все, как на идиотизм. Словно написание сценария вручили дураку, а Паку приходится ему следовать, выговаривать реплики, чертыхаясь каждый раз за кадром и после каждого «снято» говорить: «Кто, блять, это написал вообще?» Чимин прикрывает уставшие глаза. Ему остается лишь заткнуться и смириться. У его виска находится мнимый нож, готовый продырявить его голову в любой момент, но, вообще-то, Пак ничего не чувствует касаемо этого. Он все осознает, да вот смысл этого? Да, как оказалось, ему не причудилось преследование — настолько не причудилось, что теперь известен адрес его дома. Да, вышло так, что теперь Чимину грозит расчлененка — такой исход событий его не радует. Но, да, так вышло, что эмоционально в нем нет ни переживаний, ни тревоги, ни страха. Время идет. Тик-так. А Пак за ним следует. Когда машина паркуется во дворе, он лишь оглядывает местность вокруг, пока Чонгук разговаривает по телефону с матерью на норвежском, поэтому пытаться понять смысл его слов все равно что капнуть краситель в океан и пытаться отделить его от воды. Чимин надеется, что где-то там, по неизвестному ему еще адресу, в чужом доме, он сможет почувствовать что-то новое. Человек, который не был в депрессии, никогда не поймет, каково это. Люди склонны недооценивать чужую боль. Если они лично не переживали что-то, то у них есть склонность преуменьшать значение этого. Когда человек опаздывает, они зачастую приписывают это к негативным чертам, в то время как если они сами опоздали, то у них есть причина, они жертвы обстоятельств. Представления людей о боли других такие же черствые. Чисто физически никто не может вообразить себе ощущения, вокруг которых нет личного опыта. Люди могут проявить сострадание, оказать поддержку, попытаться понять, быть рядом, но разделить чужое бремя они не могут. Не пытайтесь понять человека без ног — у вас-то они есть. Мозг человека так устроен — когда люди испытывают очень сильную эмоцию или уверены в какой-то мысли, они начинают неосознанно искать ее во всем, что их окружает, и подавляют все остальные. Это избирательное внимание подсвечивает в их жизни все, что касается конкретно этой мысли или эмоции, а затем срабатывает склонность к подтверждению — люди начинают искать его, все остальное игнорируя или воспринимая враждебно. Представим, что вы познакомились с ярким и приятным вам человеком, который любит один французский магазин. С большой вероятностью вы будете с этого момента обращать внимание именно на эту сеть магазинов, и, упс, так уж получается, что ваше внимание больше не принадлежит вам. Мозг склонен искать доказательства вашим утверждениям. Если вы уверены, что мир жесток, — это не значит, что каждый человек его таким видит, и это не делает его неправым. Это значит, что жестокость — то, на чем сфокусированы именно вы. Вы не выберетесь из аттракционов уныния и грусти, если это будет все, на что вы будете обращать свое внимание. Смена парадигмы мышления тяжела, как и тяжело его перестроить, ведь с наибольшей вероятностью вы не сможете его изменить. Но вы сами выбираете, как относиться к вещам. Боль вы не выбираете, но вот страдать — выбор уже осознанный. И Чимин верит, хочет верить, что сможет почувствовать нечто новое, в нем проснется какой-то интерес к другим людям, к матери Чонгука, к его родной сестре. Пак уже давным-давно отбросил от себя все лишние переживания. Он скучает по матери, но убивается ли по ней? Нет, да и смысл? Хочешь двигаться дальше — двигаться придется насильно. — Прошу прощения за вторжение, — Чимин низко кланяется, звучит складно, будто его голос написал гениальный композитор, посмотрел на нотный лист и сжег, осознав, что именно создал своими руками. — Ничего, — женщина дожидается, когда Пак вернется в прежнее положение. Звучит и не дружелюбно, и не враждебно. Терпеливо. — Чон Хисон, — представляется, на что Чимин представляется в ответ, не найдя в себе силы на улыбку. Достаточно красивая женщина. Пак сразу подмечает в ней черты лица Чонгука — нос, губы, легкий очерк разреза глаз. Распущенные после прерванного сна длинные волосы, свободный серый халат. Высокая, худая. — Здесь гостиная, — женщина указывает плавно рукой налево от входа, на вычерченное дизайнерами место: большой диван, кресло, журнальный стол перед плазменным телевизором. За диваном обеденный стол. — Кухня, — показывает направо, на открытый кухонный гарнитур. Она придерживает халат, двинувшись чуть дальше по коридору. — Подсобка, — следующая дверь после кухни. — Гардеробная, — вторая дверь. — Здесь ванная комната, а там мой кабинет, — обе двери расположены рядом с лестницей на второй этаж, про который женщина упоминает следом: — На втором этаже также есть большая ванная и три спальни. Твоя рядом с комнатой Юсефине, я покажу. — Это моя комната, ты поймешь, о чем речь, — наконец, подает Чонгук голос, все это время молчавший до этого. Они с матерью не поздоровались — впрочем, их перепалок на телефонный разговор хватило. Чимин смотрит на женщину, не испытав напряжения или страха перед ней, но теперь он хотя бы имеет представление, с чем Чонгук имел дело. Ощущается Хисон и правда строго. Не сказать, что враждебно, но и приятного мало. Пак же ощущает себя беженцем. Ведь их, как и первооткрывателей, никто не ждет в пункте назначения. Если вторые горят страстью, трепетом перед исследованием, то первые не имеют с собой ничего, кроме надежды. Из Чимина беженец заведомо провальный, потому что с собой у него нет даже этого. Перед тем, как переступить порог дома, Пак спросил, что его мать знает о жизни Чонгука. Краткий пересказ таков: ни-ху-я. Это одновременно и упрощает, и усложняет задачу. — Сидеть, — две собаки, только-только спустившиеся по лестнице вниз, тут же садятся, виляя хвостами в ожидании разрешения познакомиться с новым человеком. Чимин с неохотой осматривает двоих… Что это вообще за порода? Похожи на овчарок. Чонгук вроде упоминал. — Legg deg (норвеж. Ложись спать), — говорит Чонгук. Женщина ничего не отвечает, ступив на лестницу, но перед этим обернувшись: — Blir du værende? (Ты останешься?) — Нет. И мать просто уходит, скрывшись на втором этаже. Чимин щелкает по выключателю в коридоре, потому что свет его уже порядком задолбал, и говорит: — Ты в курсе, что разговаривать при посторонних людях на другом языке — край неприличия? — У меня нет приличия, а мать не на работе, чтобы выказывать его кому-то, особенно в три часа ночи, — парирует Чонгук, поняв, что это всего лишь доеб ради доеба. — Она ушла спать. Странное чувство — видеть самого Чимина там, где Чон рос. Где Чонгуку пилили мозги чаще, чем на лесопилке. Здесь пахнет зверобоем, генеральной уборкой, статичным напряжением, отчужденностью, звуками шагов. Пака пока что все устраивает насколько это возможно. Сама смена обстановки, другое место, другой дом, ему еще непривычный и неизведанный, без воспоминаний. — Ты жил в одной комнате с братом? — интересуется Чимин, составив картину. Если комнат всего три, это логично. Обитателей-то четыре. Чонгук хочет усмехнуться насмешливо, но Пак этой усмешки не поймет. Чон не помнит, чтобы хоть кто-то, помимо сестры, спрашивал о брате. Никто о нем и не знает. Есть в этом что-то мягкое, ненавязчивое, ибо Чимин не смыслит. Спрашивает то, что интересует, без подвоха, без подоплеки. — Это они? — он указывает пальцем на собак, что покорно сидят. — Ага. Бета и Пада. Бета слева, Пада справа — она младше. — По ней видно, — хмыкает Чимин, видя, как мельтешит ее хвост. Сначала видно его, а потом собаку. Они молчат. Чонгук дышит этим ментоловым молчанием, позволяя напитать свои легкие тем, что называют надеждой. — Не люблю собак, — припоминает Пак, глядя на пару горящих глаз. Пада начинает поскуливать, желая дернуться вперед. Большие псины. Они еще и большие, Господи… — По тебе видно, — прилетает в ответ усмешка, на которую Чимин обращает внимание, кинув взгляд на парня. Это звучало слишком обыденно. Тоном, который Пак успел похоронить в своей памяти, словно что-то далекое, — протянешь руку и сам провалишься. — Твоя мать не рада таким событиям, — продолжает Чимин тихо, чтобы никого лишний раз не будить. — Она мало чему рада в принципе, — фыркает Чонгук, наблюдая за передвижениями парня, который шагает в темноту кухни. Она освещена явно лучше его собственной — у него фонари так ярко не светят в окна, а здесь прям раздолье для ночных перебежек. — И как ты ей все объяснил? — Чимин оценивает гарнитур. Дорогая мебель, минималистичный дизайн, не лишенный жизни, — стекляшки, колбочки, приправы, специи, масла. Рай для готовки. — Волновать тебя это не должно. — У нее свой бизнес? — Чимин игнорирует нападки. Напоминает попытку щенка напасть на хозяина, хотя зубы еще не вылезли. — Не совсем. Она директор мебельного магазина, — Чонгук за парнем наблюдает, как за «явлением». — И этого бы хватило на такой дом? — сейчас уже Пак действует некультурно — лезет в чужой карман, надеясь найти в нем что-то, помимо фантиков и оберток. — Я же не ебу тебе мозг вопросом, откуда дом у вас, — Чон медленно шагает вперед, оставляя сумку с вещами Чимина у порога. — Так он моего отца, — жмет Пак плечами. — У него была своя фабрика по производству конфет. Она до сих пор работает, ее просто выкупили с его согласия, и он свалил. А моя мама там работала на управляющей должности, пока здоровье не ухудшилось из-за моего рождения. — Служебный роман? — непринужденно тянет Чонгук. Так он тянет время перед тем, как уйти. — Не знаю. — Тогда где твоя комната? Та пустующая спальня, где я ночевал? — интересуется Чон, задумавшись. — Сделал ремонт? — Я почти не делал его. И комната у меня есть, — Чимин чуть улыбается, взглянув на парня с намеком. — Подсобка? — Смешно, — кивает Пак. — Так где комната? — Все тебе расскажи, — Чимин оборачивается на парня, упираясь копчиком в столешницы рядом с окнами. — С чего такая уверенность, что об этом доме не узнают? Проблема в том, что у Чонгука ее нет. — Ты знаешь, кто такая Сестра? — подкрадывается он издалека, надеясь, что Интак ему рассказал хоть что-то полезное, а не только языком трепался, пока у него еще есть такая возможность. — К сожалению. И Главный тоже. — О, это все упрощает, — Чонгук усмехается, держа за своей усмешкой презрение к двум упомянутым людям. Главный, в отличие от Сестры, хотя бы вызывает в нем уважение, но не личное. За личным у Чона скрыты тысяча заточенных ножей и гипс, натянутый на лицо вместо эмоций. Чимин же лишь хмыкает, думая: «Какого-то черта упростил нам все Интак, а не ты». — На многих людей в группировке есть досье, — Чонгук приближается, спрятав ладони в карманах. — Их родные, место жительства, в целом информация о человеке. Портрет. То, что у меня есть семья и где они живут, знают лишь Главный и Сестра. Они не позволят информации просочиться — им невыгодно, чтобы на меня давили другие люди. Если кто сейчас и угроза, так это только они. Почти. И об этом «почти» Чонгук предпочитает молчать. — Гу не знает? — уточняет Чимин, припомнив эту почти выбритую башку с узкими мерзкими глазами. Змея. Пак к ним всегда относился равнодушно и мирно, но остерегаться их стоило. — Пока нет, — Чонгук натягивает на лицо искусственную, кукольную улыбку, позволяя Паку прочувствовать ситуацию. «Пока». Ну, да, обнадеживающе. — Ты что творишь? — хмурится Чимин. — Они знают, как я выгляжу. Думаешь, они не выследят меня вновь? — Если не появишься у себя в районе, у своего кафе, то нет. Мне нужно время. И сейчас ты мне его выигрываешь хотя бы на время своей «пропажей». Не выходи на улицу. Надо что-то — заказывай. Тебе занятие найдут, — Чонгук усмехается, зная свою мать. Попытка приободрить Чимина бесполезна — он, скорее, пытается это сделать для себя самого, чтобы снизить напряжение в теле. — Ты меня не спасаешь, а топишь, — Пак морщит нос. А Чонгук улыбается. — Пиздеть не буду. Чимин отдергивает себя от закатывания глаз. Руки чешутся. Хочется их разодрать. И Чонгука тоже. За все сделанное и еще не сделанное. Пак смотрит в его освещенные тусклым холодным светом глаза, рассматривая его как преступление, которое не стоило совершать. Как только преступление было совершено первый раз, его повторное совершение имеет большую вероятность, чем та, которая обусловила его возникновение в первый раз. Факультативный паразит человека, поражающий нервную систему и при отсутствии лечения приводящий к смерти. Чимин хочет промолчать и сказать «все, давай, пока, может, еще увидимся». Чимин говорит: — Почему ты ушел. Утром, — без вопросительного тона. — Спроси че попроще, — Чонгук выглядит так, словно на его лицо села назойливая муха. — Почему ты ушел? — повторяет Пак. Не настаивает — напирает. Преступление обречено на повторное совершение. Любое событие происходит из-за определенных контекстов. Соответственно, если что-то повторяется, значит контексты не меняются. Отсюда следует, чтобы разорвать цикл — нужно поменять контексты. — А тебя это задело? — склоняет Чонгук голову вбок. — Нет. Так вот, контексты не такие уж и поворотливые. Это вполне себе прижившиеся пласты убеждений, которые сдвинуть с места сложно. Инструмент изменений — осознанность. Честное отношение к себе и объективная ревизия своих ценностей. Чимин не страдает отвержением реальности, в отличие от Чонгука. Ему стоит протереть зеркало и честно спросить себя. «Чонгук, влюблен ли ты в Чимина?» Очевидно, что да. «Чонгук, зависим ли ты от Чимина?» Конечно. «Чонгук, одержим ли ты им?» Может быть. Это что, так сложно? — Волновался? Что я разобьюсь укуренным и пьяным? — Чонгук упирает ладони в край столешницы по бокам от Чимина, продолжая донимать его вопросами. Потому что Пак спрашивает первым. Когда вообще такое случалось в последний раз? — В первые минуты, — потом его волновал уже кое-кто другой, но Чонгуку знать об этом необязательно. — Ты не ответил. — Jeg behøver ikke at svare folk som dig (норвеж. Я не обязан отчитываться перед таким как ты), — шепчет Чонгук, едва, насмерть, на страх коснувшись кончиком носа волос Чимина. — Здорово, — он все же закатывает глаза. — Det gjør deg forbanna (Ты бесишься). Столько слов на языке — все отравленные. Чимин с трудолюбием пчел разгоняет по телу Чонгука яд, а потом мило улыбается: причем здесь он? — Издеваешься? — тянется Пак к нему ближе. У него нет сил для этих разговоров. Он сизифов камень толкает в горы, ощущая это бессмысленным трудом. Потому что сизиф-то выживет, а он помрет. И он продолжает толкать. Толкать и отталкивать. — Peut-êrte (франц. Возможно). Чимин резко бьет его в плечо, махнув небрежно ладонью: — Все, вали отсюда. Я учил немецкий и японский, а не французский… Чонгук перехватывает его ладонь и резко прикусывает подушечки пальцев, заедая ими чужое ворчание, растекающееся по кухне туманом. Пожирая. Он ловит каждую чужую эмоцию, каждое ее проявление, игнорируя ножи, брошенные друг в друга. Однажды Чимин мягко Чонгука обнимет, воткнув острие ему в шею. Однажды Чонгук крепко Чимина обнимет, воткнув острие ему в позвоночник. Чтобы ничего больше не держало его крепче Чона. Чтобы его передвижение зависело от него, его взор, его реакции, его судороги, его мурашки, потребности, ненависть. Их мир, нарисованный карандашом, дрожит в преддверии войны. Чонгук касается губами начала запястья Чимина, рядом с перебинтованным швом. Кухня для него — бесконечный туннель. Рельсы гудят от напряжения, стены трясутся, стонут. В идеале хотелось, чтобы вместо них это делал Пак, но «идеал» — это для реалити шоу, а у них фильм в жанре психологического ужаса. — Мне казалось, у тебя полно дел. Ох, Чимин, ты даже не представляешь, насколько полно. — Планируешь от меня скорее избавиться? — чужое горячее дыхание обдает кожу, Чонгук кидает взгляд исподлобья на парня, который не выдает лишних эмоций, лишь чуть сведя брови на переносице от чужих действий. — Может, и получится, — колко улыбается Чон, позволяя Чимину плавно вывернуться из его хватки, уложить ладонь на чужую щеку, большим пальцем огладить кожу рядом с почти зажившей ссадиной на перегородке носа. — Может, меня прикончат уже завтра, — мирно проговаривает Чонгук, сверкнув глазами. Продолжает глядеть на Чимина под наклоном, пока тот, не пропуская через себя ни чувства, ни слова, ни эмоции, гладит его. Так матери гладят своих маленьких детей, хозяева с трепетом и грустью прощаются с питомцами перед усыплением, так кладут руки на морщинистую старческую кожу перед их гибелью, так делают женщины в долгой разлуке, приговаривая «как ты вырос, я тебя так давно не видела». Чимин смотрит ему в глаза, на чуть растянутые от ласки губы, от провокации, ночи, мгновения тишины понимая, как Чонгук наслаждается происходящим, — он влюблен в свое же представление. Влюблен в этот день, в эту секунду, в эту кухню, в Чимина. Неуверенный, отведена ли ему роль в своем же спектакле. Чонгук ему этого не озвучивает, и Паку кажется, что не озвучит никогда. Пусть никогда не озвучивает. Любовь — это что-то о долге. О молчании и терпении, о сгоревших дотла живых домах с жертвами, оставшимися забытыми. О бессонных ночах от чужих приступов кашля при бронхите, о походах в аптеку за новой порцией таблеток в четыре часа утра. О спущенных с предохранителя оружий, чтобы взглянуть в чужие затянутые беспорядком глаза и никогда не выстрелить. О яблоках и лимонадах из них — выжатых до самого конца, пока не останется только сухая оболочка. О блевотных рефлексах, когда вас тошнит друг от друга в комнате два на два. Каждый волен уйти, но каждый выбирает остаться. Чонгук перехватывает ладонь Чимина, тянет ту выше, по глазу, по брови, по волосам, заставляя окунуться в них, сжать, а сам Чон становится ближе, губами слабо, на пробу, коснувшись чужих. И Пак уворачивается, зубами клацнув по кончику его носа. Чонгук ощетинивается, морщит нос, но дальше не отодвигается, потому что хватка в волосах становится крепче. Отталкивает, но не отпускает. А Чонгуку мало, мало, мало — всегда было и всегда будет, потому что ему надо Чимина всего — с органами, с ненавистью, с криками, с чувствами и даже без них, ему плевать, он откопает в нем все. Даже то, что захочет сжечь в предсмертной агонии. Все. — Ты не захотел отвечать на мой вопрос, значит, и я отвечать на твои желания не буду. Ты и так на них не отвечаешь, Чимин. Какая разница? Чонгуку плевать. — С каких пор у нас все по обмену? — прищуривается Чон. — С тех, когда мое главное желание ты проигнорировал, — Чимин касается своим кончиком носом чужого, потеревшись об него, о чужую щеку, пользуясь моментом оцепенения. — И теперь я приношу неудобства всем, включая твоих родных, — шепчет горячо и холодно. — Тебе стоило убить меня еще на вокзале, тогда ты не оказался бы в таком положении… — Заткни свой ебучий рот, — шипит Чонгук, пенится, смешивает свою кровь с горечью, а Чимин тянет его нижнюю губу вниз, целуя глубоко, медленно, без напора, но без шанса на отступление. У Чона всегда был выбор. Он есть и сейчас. Только, будучи слепым, он игнорирует все выходы, открытые перед ним двери, двигаясь навстречу чувствам. Они его губят. Чонгук хмурится в поцелуй, заглатывает дыхание Чимина, который касается чужого языка своим, двигаясь в спокойном, тяжелом темпе. Чон болезненно сдавливает пальцами его талию, понимая, что хотеть этого человека мягко невозможно. Неправильно. Его хочется разрушить до конца, насильственно, с порезами на ногах — выжимать стоны, крики, пока он не превратится в сухую испорченную тряпку. Намочить вновь. Выжать. Намочить. Выжать. Казалось, только так Чонгук получит от него чувства, насытится ими перед тем, как уйти на голодовку. — Ты опять это делаешь, — отстраняется Чимин. — Отвечаешь мне. — А ты меня целуешь, чтобы я тебе въебал? — не перестает хмуриться парень, выглядывая в чужих глазах звезды, но не видит там и отблеска. — Я бы тебя понял в таком случае. — Получается, сейчас ты меня не понимаешь? — Чонгук чуть отстраняется, ровняя свое дыхание по четкой горизонтальной линии. Чимин опирается руками на столешницу, глядя на парня молча. И говорит: — Понимаю. В этом и проблема. — Хорошо, — кивает Чонгук, начавший раздражаться. — Рад, блять, что ты хоть что-то понимаешь. Больше всего Чимин сейчас понимает Юнги. Его попытки Тэхена оттолкнуть, но тяжесть в оказании сопротивления ему. Интересно, как бы он поступил в итоге, если бы Ким не покинул страну, не сбежал? Смог бы Юнги выбросить его, избавиться с концами или же жажда чувств завела бы его в тупик? В лучшем случае. В худшем — в могилу. Человечность? Чимин долго смотрит в глаза Чонгука — трепещущие, горящие. Что есть человечность? И что определяет человека? В какой момент он перестает им быть? Вполне возможно, суть его измеряется в доброте, в совестности, в эмпатии. Без этих качеств ничего бы в мире хорошего не делалось, но насколько много этих качеств внутри каждого? Запри двух друзей в клетке и, быть может, они сожрут друг друга. А, быть может, умрут от голода вместе. Человечность… Чимин отворачивается от Чонгука, взглянув на кухонный гарнитур. Почему люди считают, что имеют право решать за человека? Почему кто-то решает уйти, расстаться, не сближаться, покинуть раз и навсегда, поняв, что «так будет лучше»? С одной стороны, Пак этого не понимает. Никто не вправе принимать решения за другого. С другой стороны, он понимает. Порой, приняв решение за другого человека, мы оставляем ему выбор, который сам бы он сделать не смог. Мы оцениваем людей по поступкам. Они же оценивают себя по своим мотивам. — Я хочу спать, — спустя долгую минуту молчания говорит Чимин, разглядывая стеклянные баночки со специями. И, не дожидаясь от Чонгука ответа, отходит в сторону, выбираясь из незримого капкана. Не оборачивается на парня, молча подходя к сумке с вещами, которую явно будет тяжело нести из-за рук, но он все равно ее берет, направившись на второй этаж. Собаки мирно лежат у подножья ступенек, шевеля ушами при приближении Чимина. Тот наклоняется, давая им понюхать свои руки, а после поднимается наверх, оставив Чонгука на кухне. Он будет стоять там, пока не найдет силы уйти. Но понимает ли он, что силы ему нужны, чтобы сделать правильный выбор?

***

Странный запах. Непривычный, холодноватый, полный кондиционеров для белья и новой мебели. Чимин застилает одноместную кровать, кинув взгляд на коробки, стоящие друг на друге. Честно говоря, Пак ожидал гораздо большего от комнаты Чонгука, нежели то, что он увидел. Две обычные кровати у стен, два небольших стола у изголовья каждой, всякие полки, предназначенные для вещей, которых нет. Чувство мертвости. То, что наполняло эту комнату, больше не дышит. Нет ничего, что рассказывало бы о братьях Чон, кроме коробок, на которые Чимин смотрит. Запечатаны скотчем. С одной стороны, ему любопытно узнать, что внутри — вероятно, вещи двух подростков. С другой стороны, Пак отводит взгляд и молча покидает комнату. Он не хочет знать и видеть больше, чем ему дано. Он и так уже получил вчера информацию, носителем которой становиться не хотел. Чимин приводит себя в порядок в ванной, несмотря на слабость в теле. Заставляет себя передвигаться по дому, изучать его потихоньку. В последний раз он испытывал такое чувство в доме в деревне, куда его привез Чонгук, — тишина одноразового мира. Как будто живешь в отеле: одноразовое мыло, одноразовые ватные диски, пакетики с шампунем. Чимин чувствует себя таким же одноразовым — он поживет здесь, а потом его выкинут, как использованную зубную щетку. — Уже встал? Доброе утро. Пак стоит в коридоре, глядя на заходящую в дом женщину с пакетом и собаками на поводках. — Доброе утро, — меланхолично тянет в ответ, проходя дальше. — Давайте помогу, — парень забирает из рук Хисон пакет, по видимому, с продуктами, пока та разувается, спрашивая: — Ты умеешь готовить кукси? — вешает пальто на крючок, пока обе собаки принимаются обнюхивать Чимина. Пада делает это гораздо более активно. — Да. Но я не знаю, по какому рецепту готовите лично Вы, — подмечает, уже понимая, чем будет заниматься ближайший час. Ладно. Он хотя бы сможет себя чем-то занять, хоть и насильственно. — Вариантов его приготовления столько же, сколько и корейцев, и каждый считает, что их рецепт лучший, — причитает женщина, шагая мимо Чимина в сторону ванной. — Делай как знаешь, я помою собак и помогу. Хорошо? Ну, ладно. Доброе утро. Пак спокойно идет на кухню, принимаясь выкладывать из пакета овощи. Хисон изначально все купила для супа, и что-то еще по мелочи. Чимину грех на что-то жаловаться. Красивый дом, красивая кухня, на которой приятно готовить. Может, собственная ему давно приелась, и поэтому он не чувствовал давно воодушевления, когда брался за готовку? Да и не то чтобы у него было лишние время и силы. Чимин вымывает овощи, которые даже кажутся слишком хорошими, чем те, что покупал Пак. Принимается нарезать огурцы тоненькими кружочками, складывая их в глубокую тарелку. Солит и отставляет в сторону, нарезая полосками сладкий перец. Чимин слышит поскуливание в ванной и громкий топот лап, а как только решает обернуться, у его ног уже начинает вертеться Пада, активно размахивая хвостом. Дергает передней лапой, скребя по его штанам. Парень молча глядит на нее, кивнув, мол, чего ты от меня хочешь? Хисон проходит на кухню. С собранными в пучок волосами, в свободной длинной майке и черных штанах. Она оценивает прогресс Чимина, становясь в полуметре от него и принимаясь очищать лук. Становится гораздо более напряженно, но и Пак как-то далек уже от восприимчивости к атмосфере зловещей тишины, поэтому спрашивает невзначай: — Вы часто готовите? — Нет, — выкидывает шелуху от лука в мусорное ведро. — Заказываю еду. — Тогда почему решили взяться за кукси в выходной? — Чимин словно не чувствует этого напряжения. Ему все равно, пойдет эта женщина на контакт или нет, но он не знает, на сколько здесь задержится, поэтому налаживание отношений лишним не будет. — Ребенок должен есть домашнюю еду, а не только в столовой и супермаркетах питаться, — нарезает мелко лук с укропом, пока Чимин берется за нарезание тоненькими ломтиками оставшихся огурцов и помидоров. — А где сейчас Юсефине? В школе? — она хоть в курсе, что у них в гостях незнакомец? — На дополнительных занятиях, — Хисон наливает в кастрюлю питьевую воду, включая плиту, чтобы немного подогреть ее. — Ты работаешь? Сколько тебе лет? Ты гораздо старше Чонгука, — голос ее не теряет своей статичной строгости. Будто она не просто интересуется, а запирает Чимина на допросе. — Мне двадцать девять. У меня свое кафе, но оно закрывается. — Как вы познакомились? Любопытный вопрос. Пак чуть ведет бровью, усмехаясь про себя. Интересно, ей прямо сказать? Можно, конечно, сбавить краски, но отчего-то Чимин решает этого не делать, ответив: — Он пришел и начал курить за баром. Я пытался его выгнать, — парень берет купленный кусок говядины, нарезая его тонкими полосками. — Паршивец, — цокает женщина языком. — Вы не удивлены, — подмечает Чимин. Конечно, она не удивлена. Зная Чонгука-то. — После того, как он вогнал однокласснику ручку под кожу и проломил еще одному ребенку череп, я удивилась бы только существованию у него совести. А, понятно, в кого Чонгук такой саркастичный. Чимин чуть усмехается краем губ. — С Юсефине таких проблем нет? — Божий ребенок, — вздыхает Хисон, и Пак чувствует, с какой тяжестью она произносит это. — Скорее ее будут травить, чем она кого-то. Но драки случаются. — Из-за чего? — Чимин подходит к плите, доставая из ящика рядом большую глубокую сковородку. — Дети беспричинно жестоки. Пак наливает масло, закидывая нарезанное мясо. Хисон тем временем насыпает в кастрюлю с теплой водой соль, сахар, соевый соус с уксусом и нарезанные огурцы, помидоры и укроп, принимаясь перемешивать все. — Вы на удивление молчаливы, — Чимин прямо озвучивает свои мысли на счет всей этой ситуации. — Не хотите спросить, что происходит? Или Вас это мало волнует? — Я мать. Меня все волнует. Но Чонгук сделал свой выбор и делает его уже который год подряд, — с достаточно явным равнодушием произносит, наверняка подразумевая его уход из дома. — Я не могу растрачивать себя на него, мне еще надо поднять Юсефине. Чимин на время замолкает. Что ж, это вполне похоже на подход к стрессу с трезвым умом. Учитывая рассказы о ее агрессивности, Пак склоняется к тому, что женщина уже истребила все негативные эмоции, что у нее были, когда Чонгук пошел не по той дороге. — Вы не боитесь, что ее коснется такая же ситуация? Чимин бы подумал об этом. Чонгук не самый хороший старший брат с точки зрения его жизни — общение с ним могло бы навредить ребенку. — Чонгук, хоть и больной на голову, но не плохой, — и даже не скажешь, оскорбила она своего сына или похвалила. — Он любит свою сестру. Не вредит ей, — сухо проговаривает, словно ее все равно это тревожит. — Но Вас беспокоит, что может навредить? — догадывается Чимин. Дело не столько в интуиции и догадках, сколько в способности поставить себя на ее место. И, честно, такого ребенка себе он бы не хотел. Все равно что пустить свою жизнь на страх и дикий стресс из-за другого человека. — Чонгук непредсказуем, я не знаю его. Никто не может сказать точно, в какой момент у него снесет голову, — Хисон наблюдает, как Чимин обжаривает говядину с перцем и луком. — В один день он такой, завтра он другой. Она относится к нему… Как к больному человеку. Нездоровому, ебанутому, опасному. Правильно делает. И ведь это с учетом того, что она не в курсе, чем Чонгук занимается. Она бы пришла в ужас от такой информации, и, вероятно, не только прекратила бы общение с сыном, но и сбежала от него куда подальше вместе с сестрой. Или пошла бы дальше — в полицию. Чимин испытывает жалость к ней в некотором роде. Ее жизнь, жизнь ее дочери — все это зависит от поступков старшего сына. И только от него. Что можно сделать, чтобы защитить свою семью? Смогла бы она продать дом, пустить под откос свою работу на высокой должности, расскажи ей все Чонгук? Судя по ее характеру, вряд ли. Никогда не знаешь, как нужно поступить правильно, если все зависит не только от тебя, но и от окружающих тебя людей. — В связи с этим я удивлена, что у Чонгука есть… — она пытается подобрать наиболее щадящее слово, — друзья. Помимо Мин Юнги, — добавляет, и Чимин даже удивляется. — Вы с ним знакомы? — Приходилось пересекаться. Приходилось. Что ж, она ему явно не рада. Интересно, какую бы реакцию вызвал Чимин, задери он рукава свитшота? Подумала бы, что он конченый. И тоже была бы права. — Мой друг тесно общался с Юнги, поэтому так случайно я и продолжил общение с Вашим сыном, — делится Чимин. В четыре руки они гораздо быстрее управляются с готовкой. Пахнет жареным мясом и приправами, уксус чувствуется на языке, когда женщина открывает бутылочку с ветками розмарина на самом ее дне. — Зачем? — Зачем? — повторяет Чимин, ответив самое первое, что приходит в голову: — Он хороший. В каком-то роде. Врет по написанному в голове сценарию, ибо что еще говорить? — И где твои родственники? Семья. Ты разве не мог поехать к ним? — прямо спрашивает женщина, вцепившись в Чимина пронизывающим до костей взглядом. Она прожигает ему висок, но парню это кажется даже забавным. — Моей матери не стало в детстве, а отец оборвал со мной связь. Так что пойти мне некуда. Да уж, со стороны звучит жалко. — Хорошо, — выдает женщина в ответ, вернувшись к приготовлению супа. — Разложи все по контейнерам и убери в холодильник, мне еще надо поработать, — она вымывает руки, после чего уходит с кухни, скрывшись в своем кабинете рядом с лестницей. Чимин выключает плиту, раскладывая все заготовки, убирая посуду в раковину, и, наконец, задирает рукава для большего удобства. А чувствует паршиво, по правде говоря. Утром, валяясь в кровати, он получил фотографии заявлений на увольнение, которые ему еще предстоит забрать, закрыл онлайн-кассу, понимая, что ему еще предстоит много всего: и деньги выплатить, и сдать отчетность, а, значит, ему придется наведаться в налоговую. Чимин моет посуду, вытирает ее сотый раз, убирает, протирает столешницы, кладет все в холодильник, как заправская домохозяйка, и уже чувствует себя заебанным от «ничего». Что ему теперь… Пак оборачивается на раковину, убедившись, что поток воды перекрыт. Прикрывает глаза, надавив на веки. Черт. Этот гребаный звук. Кажется, словно он будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Прошло уже так много лет, а ничего не изменилось. Пора бы уже просто смириться, что пить таблетки нужно всю жизнь. Каждый день. Но рецепт у него закончился уже давно, а за последний месяц он сбил себе весь режим их употребления, да и какой смысл возобновлять, если ему нужно идти к психиатру за продлением? Возвращаясь к своим суждениям, он стоит на кухне и искренне не понимает, что делать. Абсолютно в прямом смысле. Он приготовил кукси. А дальше? Чем ему заняться? Чем он в принципе занимался в свободное время? Чимину становится до одури скучно. Голова орет, ноутбука у него с собой нет, убираться в доме нет смысла — все вполне себе убрано и чисто. В гостиной валяются, как тапочки, две собаки, с которыми даже не поиграешь дома, — разнесут все к чертовой матери, да и Пак пока не нашел в себе достаточно нежности и жалости, чтобы пойти с ними на контакт по своей воле. Поэтому он принимает отважное решение вернуться в свою новую комнатушку и посмотреть на телефоне фильм. Или аниме. Или дораму. Он без понятия, чего хочет. Валяется в кровати, листает соцсети, плюет в потолок, а в итоге берется смотреть «В джазе только девушки». Это начинает его немного отвлекать. К двум часам дня он начинает сходить с ума. К трем лезть на стену. К вечеру хочет вскрыться нахуй. Чимин амебно сползает с кровати, плетясь вниз, чтобы принять душ, который он даже растянуть не может на лишний час из-за швов. Он чувствует себя уставшим, упавшим на пол стаканом, обессиленным и слабым физически, но при этом вынуждающим себя поддерживать дыхание. Кажется, он не ел. Просто суп приготовил. В конечном итоге, почувствовав себя более свежим после душа, он отправляется к гостиную, где спят Бета и Пада. Включает торшер у телевизора. Впервые он чувствует с собаками такое родство — им тоже нечего делать. Чимин присаживается на ковер рядом с Бетой, которая лениво тянет свои веки наверх. — Привет, — лениво тянет Пак, осторожно касаясь ее макушки. Та чуть задирает голову кверху, подставляясь под руку, и в этот же момент слышно игривое рычание Пады, которая поднимается на лапы, двинувшись в сторону Чимина. Сует свою морду ему в лицо, пока тот отворачивается. Если бы Пак не работал, он начал бы от скуки сажать на клумбах цветы, а потом пересаживал бы их в другое место, и так по кругу. Или занялся кулинарией. Может, попробовал бы сделать вручную свечки — такие, чтоб голова у всех разболелась от запаха. И все это кажется Чимину непоправимо скучным. Ему бы надоело каждое из этих занятий рано или поздно. Паку не нравится жить. Он будет уставать даже от поездок заграницу. Хотя, может, увидь он статую Будды в Лэшане, он бы еще подумал над продлением своей жизни. Может, идея Чонгука уехать жить в лес не такая уж и плохая. А с другой стороны, чем бы Чимин там занимался? С Чонгуком хотя бы поспорить можно, побесить его, попререкаться. Сейчас же Пак может только рычать собакам в ответ. И то недолго, потому что они слышат щелчки кода входной двери, сразу же вскакивая на ноги и убегая в коридор. Чимин лениво поднимается, следуя за собаками, что скребут когтями пол, прыгая на вошедшую девочку с собранными в хвост волосами, юбке и ветровке поверх водолазки. — Привет, мои хорошие, — она мягко улыбается, сбрасывая с плеч рюкзак и приседая на корточки, чтобы погладить Паду, которая лезет к ней с языком. — Здравствуйте, — заметив Чимина, она коротко кланяется. — Мама написала о Вас. Приятно познакомиться. — Взаимно, — Пак складывает руки на груди, мягко улыбнувшись. Симпатичная. Можно сказать, красивая девчушка. Гены отца ей явно не передались. Пухлые губки, круглые черты лица, большие, с уже знакомым разрезом, глаза. Дверь кабинета у лестницы хлопает, и Пак оборачивается на вышедшую оттуда женщину, которая вместо приветствия спрашивает: — Как прошли занятия? — Хорошо, — коротко отвечает девочка, разуваясь. Обувь ставит аккуратно, на положенное место. — Мой руки и садись за стол. Мы приготовили кукси, — оповещает Хисон, шагая в сторону кухни. Чимин намека на помощь не получал, но все равно следует за женщиной, доставая из холодильника заготовки для супа. В остальном она все делает сама. Пак не берется расставлять тарелки и приборы, чтобы не нарушить привычный в их семье порядок, который больше напоминает авторитарную систему. По крайней мере, никаким дружелюбием не веет и за метр. Больше отчужденностью, и вряд ли дело только в присутствии Чимина. Он с Хисон садится за стол в гостиной, дожидаясь, когда придет Юсефине, которая спрашивает достаточно дружелюбно: — Вы к нам надолго? — она забирается на стул. — Приятного аппетита. — Надеюсь, нет. Не хочу доставлять вашей семье лишних забот, — честно отвечает Чимин, принимаясь за еду вслед за помалкивающей Хисон. — На каких занятиях ты была? — переводит тему. — На математике. Я стараюсь изучать ее углубленно. — Тебе она нравится? — Юсефине молчит, и кое-что начинает подсказывать, что Пак ходит по тонкой грани. Интересно, в какой момент он с нее сорвется? — Она мне пригодится. Увильнула. Значит, не нравится. Решение Хисон? Очевидно. Один ребенок учил языки, другой бьется головой о точные науки. Это смена стратегии? — А хотела бы ты стать кем? — Чимин задает самый тривиальный вопрос из всех возможных, пока запихивает в себя еду, хоть и вкусную. — Медиком, — улыбается Юсефине. — И ты знаешь, какое это решение, — подает голос мать, не глядя на дочь. — Недальновидное, — растягивает слово девочка. — Я думаю. Пока не знаю, кем хочу быть. Хисон заметно мрачнеет от ее слов, но то ли из-за присутствия постороннего в доме, то ли по иной причине решает промолчать, никак не прокомментировав это заявление. И они просто едят молча. Больше никто ничего не спрашивает. Напряженно. Без изменений. Лишь под конец ужина Хисон говорит: — Прими душ и садись за уроки. — Я могу вымыть посуду, — предлагает Чимин помощь, и женщина, подумав, кивает с благодарностью. — Буду признательна, — она элегантным движением руки задвигает за собой стул, отправившись, судя по звукам, наверх. Чимин собирает посуду, как тут прорезается тихий голос девочки: — Она ляжет спать. Уснет, скорее всего, через часа два только. — А ты будешь зубрить свою математику? — уточняет Пак, направляясь на кухню. Зажигает свет под верхними столешницами, включая воду. Девочка ставит рядом с раковиной свою посуду. — Честно? — заговорщически шепчет. — Я нихрена не понимаю математику. Чимин пускает смешок. — Тебе помочь? — ему все равно нечем заняться, да и вряд ли уснет он быстро. Тем более общество ребенка кажется ему притягательней Хисон. — Да. Пожалуйста, — резво соглашается Юсефине, будто этого и ждала. А она экстраверт. Нашла подход быстро. — Но только тихо. Мама не позволяет кому-то помогать с домашними заданиями, я должна разбираться в этом сама. — Думаю, что она не узнает, — намекает ей Чимин, продолжая удерживать на лице мягкую улыбку. Как молодые учителя, поправляющие свои очки и оценки ученикам ради хорошего закрытия семестра. Со снисходительностью. — Зайдете ко мне как помоете посуду? Я могу помочь. — Не стоит, — отказывается. — Иди мойся. — Спасибо, — девочка хлопает ладонями по столешницам, качнувшись на пятках, и уходит на второй этаж. Чимин заканчивает с рутиной достаточно быстро. С педантичностью, запрограммированной в руках механичностью. Он столько убирался за свою жизнь, что ему в пору работать в отелях, но и перспектива не радужная — Пак представляет состояние комнат после сборищ перекаченных болельщиков, заполненные презервативы, крошки на постели в виде тараканьего дома и свои растекшиеся от злости глазницы. В общем, такая себе история. Оказывается он у комнаты Юсефине минут через двадцать, тихо постучав. Ручка дергается, и девочка пропускает его внутрь, прошептав: — Welcome. Горит теплый светильник на столе с ноутбуком. Стопка сложенных учебников, горка книг рядом с тумбочкой, низко расположенная кровать с пуфом в ногах, теплый ворсистый ковер, нескончаемое количество картинок, фотографий, плакатов на стенах, а на подоконнике пара-тройка цветов в белых глиняных горшках. Комната Юсефине напоминает цветущие песчаные литопсы в склянке — закупореные разноцветные водянистые камушки, питающиеся светом. — Вам не сложно? — еще раз уточняет девочка, переодевшаяся в штаны и майку. Штаны, кстати, с какими-то арабскими узорами. — Мне скучно. Ему безгранично нечем заняться. Так что он хотя бы пострадает вместе с Юсефиной. Она — от математики, он — от жизни. — А почему Вы здесь вообще? — решает спросить девочка, убирая с табуретки под окном плюшевого медведя с вырезанным (вышитым) сердцем посередине и двигая ее к столу. — Потому что твой брат — идиот, — причитает Чимин, усаживаясь на предоставленное место. Он подпирает кулаком подбородок, пока Юсефине раскладывает учебник с тетрадками. Одна черновая. Предусмотрительно. — Может быть, — усмехается беззлобно. — Не волнуйся, я ненадолго, — успокаивает ее парень. — Я не жалуюсь. Пожаловалась бы, узнав контексты. Чимин на секунду представляет, что смерть настигает этот дом. Среди разнотравья, разлившейся персиковой газировки, пахнущего магнолией постельного белья, смерть кажется еще более страшной. В комнату скребутся собаки, которых Юсефине впускает, — они привязаны друг к другу поводками, животной связью, никогда не передвигаются по дому в одиночку. Чимин оглядывается на Бету и Паду, вспомнив глаза-пуговки Маргаритки. Она видится ему покойником рядом с живыми, истекает кровью и слюной, с вывернутыми наизнанку внутренностями. Живая. Пак лениво моргает. Собаки двигаются к ковру у кровати. — Мы проходим вот это, — девочка тыкает пальцем на параграф, щелкнув заколкой в длинных густых волосах. — Думаешь, я помню, как это решать? — абсолютно безтонно проговаривает Чимин, взяв учебник в руки. — А Вы забавный, — подмечает девчонка, нанося земляничный бальзам на губы. — Все, я готова. В отличие от Пака. — Ладно, показывай, как вы все сейчас это решаете, — кивает на ее тетрадь. С математикой Чимин проблем не имел. Вообще, он не имел проблем ни с чем, за исключением своей личной жизни. Он был хорош и в гуманитарных, и естественных науках. Вынужденная мера любой учебы — зубрежка. Не научишься ты применять формулы, если не запомнишь их. —…Еще раз. Формулы прямо перед твоими глазами, тебе нужно только понять, какая из них тебе нужна, — спустя тридцать минут терпеливо повторяет Чимин, оставаясь спокойным. — Эта? — У вас наследственные проблемы с математикой? — выгибает Пак бровь. — Мама в этом хороша, — обреченно тянет Юсефине, клацая зубами по кончику ручки. — Не сомневаюсь. К сожалению, в этом, — Чимин тыкает карандашом по уравнению в учебнике, — разобраться придется. Иначе потом ты потонешь. — Умеете обнадежить, — саркастично. — Я обнадежу тем, что за сегодня ты должна будешь это уяснить. — Это похоже на угрозу, — прищуривается. — Я могу быть упрямым, — улыбается доброжелательно Чимин, уголок губы девочки нервно дергается, мол, ага, спасибо, дружище, очень смешно. Смешно никому из них не было, потому что затягивается это мероприятие еще часа на полтора, ибо вслед за уравнениями идут в ход вещи похуже — задачи, и там уже мозги Юсефине вытекают из ушей, а от перенапряжения она становится похожа на помидор. Чимин опирается руками на края тумбочки, хрустнув позвоночником. — Все, хватит с тебя, — отмахивается Пак ладонью. — Живи на сегодня. — Слава Богу, бл… — она тут же прикрывает рот рукой, с округлившимися глазами взглянув на Пак. Тот косится на нее. — Ты хотела сказать «блять»? — Нет, — слишком быстро отрицает, а потом тыкает в него пальцем. — Вы сами сматерились. — Мне двадцать девять, конечно, я матерюсь, — озвучивает Чимин очевидный факт, забавляясь чужой реакции. Остается спокойным и непосредственным. — И я не твоя мать, чтобы тебя по губам шлепать, так что расслабься. — О… — задумчиво тянет Юсефине, указывая на него ручкой. — Вот теперь видно, что Вы друг Чонгука. Господи, блять. — Я скорее его кошмар, — фыркает Чимин, захлопнув учебник так, словно это он дрочил формулы все это время. — Вы умеете делать всякую фигню из бумаги? — Например? — лениво ведет бровью Пак. — Цветы, квадратики. Звездочки хочу сделать, — да она сама похожа на звездочку. Размазанную блестками, с прилипшей навязчивой жвачкой и ярким свечением на небосводе. Чимин достает телефон. — Можем посмотреть в интернете. Шелестит бумага. Стопки перебираются, отодвигаются ящики, пока Юсефине ищет бумагу зеленого цвета. Хвойного, густого. Пак поворачивает в ее сторону телефон, показав картинку с порядком создания бумажных звезд. — Отлично, — ножницы сверкают в ее руке. — Вы не хотите покраситься, кстати? — между прочим спрашивает, пока Чимин ставит телефон так, чтобы руки освободить. Девочка протягивает ему листок бумаги, забирая в свое рукодельное рабство. — У Вас корни отросли. А яйца, чтобы выйти на свет без острой надобности и остаться с вывернутыми кишками, еще нет. — Я не заморачиваюсь над этим, — лаконично отвечает, вырезая полоски, как на фото. — Давайте я. Какая инициатива. Юсефине чуть улыбается майскими жуками, переливающими на свету. Подойдешь ближе — сгоришь. Чимин молчит, не выдавливая из себя эмоции. — Могу пойти завтра и купить краску. Осветлим корни, — настаивает. Пак терзает взглядом ее висок, пожав плечами: — Как знаешь… — Отлично. И она не обманула. На следующий день, примерно в час дня Чимин оказывается сидящим на краю ванной, ногами к внутренней стороне. Парень не знает, почему согласился. От скуки и частичного сострадания. Девочка стягивает нитриловые перчатки. Стерильность помещения входит в борьбу с токсином. Волосы в краске облепляют череп, перчатки свисают с провода от стиральной машины где-то внизу. — Надеюсь, я не буду рыжим, — причитает Чимин, разворачиваясь лицом к Юсефине. — Вам пойдет. Чимин так не думает. — Можно спросить? — спокойней интересуется девочка. Заколотые волосы выбиваются из черного пучка, прядями падая на лоб. Губы с гладкостью металла — нанесенный бальзам. Пак вопросительно мычит. — Откуда у Вас синяки на шее? О, хороший вопрос. Иди у брата спроси, он тебе подробней расскажет. Чимин раздумывает над ответом. Пока приходит только к такому, что оставаться в живых — самоубийство. И что ей правда на это ответить? Не берутся такие гематомы от ушибов. Лишь от насилия — багрового, черного. Но, если ей ответить прямо, вряд ли психика подростка спокойно воспримет то, что Чимина душил ее родной брат. Один раз убийственно, второй раз обоюдно. — Напали на улице, пытались задушить, — тянет улыбку Пак. — Но мне помог твой брат, — выставляет ее родного человека героем так, будто у Чимина стынет дуло у виска. Неверный ответ — пробитие мозга. Узнает она однажды правду или нет — решать не Паку, хоть он и мог решить все здесь и сейчас. Какой кредит доверия у Чонгука относительно него, раз он понадеялся на молчание Чимина? Даже ни о чем не предупреждал, словно тот должен и без того понять — молчание станет его лейтмотивом. — Вы здесь ради безопасности? — догадывается Юсефине, усаживаясь на стиральную машинку. — Можно и так сказать. Если Чимин скрасит ее будни, то пусть будет так. Чонгук на связь не выходит, а Пак пока не спешит донимать парня вопросами, но один в голове все же рождается. Жив ли он? Должен. Обязан. У него семья, и самая младшая ее часть болтает ногами в воздухе, говоря: — Давайте пока фильм посмотрим. Все равно ждать. Чимин ведет плечами, согласно кивнув. Ждать. Вопрос только: «Чего?»

***

Дешевая квартира вся вялая, шатающаяся, будто постоянно подверженная оползням, и совершенно лишенная уюта. Никогда его в ней не было. И не вечная: каждая ее часть разрушается в руках. Циферблат часов трескается в голове Юнги. Стрелка влево, стрелка вправо — время ужимается в одном устройстве, а в устройстве вся его жизнь. Ломкая. Он сидит на стуле, повернутый к окнам над столешницами, ловит глазами рубиновый закат, через минуту скрывшийся с глаз и омрачивший кухню сумраком. И каждые десять минут прерывается на сигаретную медитацию. Окурки из-под кислых мандаринов с косточками падают в кружку. Ровно двенадцать. Юнги считал. Кажется, это первый раз за последнее время, когда ему выпадает свободное время. И то, не сказать, что надолго. Боль перекатывается по плечам. Мышцы болят. Тихие опасные шаги. Чонгук останавливается рядом со столом, уныло присвистнув: — Какие люди. Не думал, что мы пересечемся в квартире. — Ты редко думаешь последний месяц, — шершавит Юнги языком, стряхнув пепел сигареты в кружку с окурками. — Уж извини, что не такой предприимчивый, как ты, — с уколом раздражения, но без злости. С усталостью в голове. Мин вертит сверток в руке, поджав губы. — Извинений недостаточно. Старайся лучше. Чонгук, закутанный в пропахшую кровью и гарью одежду, наливает остатки воды из графина. Квартира опустела. Не материально, но жизненно важно. Словно ей приходит конец. Они с Юнги настолько забиты проблемами, что поспать дома или, что сложнее, поесть — лишняя трата времени. На заднем сиденье машины тоже спится неплохо так, да и в гараже, и на бетоне. Они не привередливы. — Когда ты в последний раз видел Тэхена? — интересуется Чонгук. Юнги не передергивает, но приятного в вопросе мало. Как сквозняк, пробивший холодом ноги. — В день, когда он улетел. Мин стреляет в друга взглядом, разглядывая его эмоции. Но не находит их. Юнги не видит ни пустоты, ни жизни. Стрелка часов идет. Неизбежно для них всех. Громко и надоедливо. Глаза Чонгука полны заторможенности, осознанности и мыслей. Юнги чувствует его эмоции сквозь тон, сквозь движения, но… — И в итоге ты ему ничего не сказал о своих чувствах, да? — догадывается Чон. Сует руку в карман, опираясь кончиком на край столешницы. — Хотя кого я спрашиваю, — вздыхает смиренно, усмехаясь иронично, без насмешки. — Жалеть не будешь? Юнги облокачивается на стул, затянувшись. — Тэхен — очередное сожаление. Одним меньше, одним больше, мне уже без разницы, — ведет плечом, мол, проехали, пролетели, проебали. — Все сложилось наилучшим образом. Он будет в безопасности, где ему хорошо, а не думать о том, что какое-то быдло, торгующее наркотой, его любит. — Не слышу радости. — Ее нет. От пассивного ответа Чонгука спасает вибрация телефона. Приходится отвлечься, ввести пароль, прочитать сообщение, напоминающее, что его жизнь не летний лагерь, не медовый месяц. Ты просто лежишь на дне и скоро его пробьешь. — На тебе грусти я тоже не замечаю как-то, — решает выпалить Юнги в ответ. — Где же твоя эмоциональная привязанность к Тэхену? — Мне есть о чем еще беспокоиться, — парирует Чонгук, и это кажется Мину абсурдом. — О Чимине. — Не только, — хмурится, сжевывая свой рот изнутри. — Уже не отрицаешь зато. Ты слишком о нем печешься, — горящая сигарета выжигает на окурке в кружке черное пятно. — Это нормально, — сухо отвечает Чонгук, не настроенный спорить или оправдываться. Он слишком вымотан… Всем. Бесповоротным и тупиковым «всем». — Это неудобно, — Юнги прячет руки в карманах, чуть насмешливо глянув на парня. — Тебе еще не осточертело? — Жить? — играет Чонгук в дурака. — Не-а. У меня еще мно-о-ого планов, — тянет с легким блеском предвкушения, и Мин видит, как губы Чона дергаются в попытке скрыть улыбку, разрезающую его лицо. Неспокойную. Могильную. — Например? — уточняет Юнги, словно не в курсе. Он в курсе. Разумеется, он в курсе. — Убить Сестру, — Чонгук загибает пальцы, приговаривая мирно: — Интака, Чонсоба, Гу… Главный не входит в список. Он входит в критерий «по возможности». — По возможности тебя грохнут, — холодно чеканит Юнги, бросив взгляд на последний мандарин. Время. Тик-так. И Чон, никак не изменившись в лице, догоняет свои слова: — Пусть. Буду резать, буду бить — все равно тебе водить. — Ты уверен, что у тебя есть «план»? Почему-то я о нем еще не слышал, — тревожность с запахом протекшего бензина, ржавчины. А за месяцем луна, черт повесил колдуна. — Ты в него не входишь. Он другую полюбил, взял топор и зарубил. — Это новая цель, а старая… — Юнги напоминает не выстрелом и не укором. Так, мимолетным договором, утерявшим свою силу. — В ту цель входил я. Чонгук не роняет ни грамма сочувствия или вины. Всю вину, что в нем была, он выкидывает в мусорку с каждым новым днем, ничего не рассортировав. Больше ли, меньше ли она — значения не имеет. Она есть, и с этим он больше ничего не поделает, а, значит, какой смысл над ней трястись, раз избавиться не получится? — Мне больше нечего терять, в отличие от тебя, — Юнги поднимается из-за стола. Пропасть между ними разрывается на километры. Люди забываются долго. Стираются из пространства действительных вещей — так бы, наверное, выразился Тэхен. Медленное превращение в мнимость. Сначала пропадает язык, мимика, жесты, уникальные знаки, манера речи, слова — тело забывает все это, оно перестает неосознанно повторять и изменять свою форму. Хотя иногда мышцы вспоминают, и на поверхность вырываются механические, свободные от ассоциаций действия. Потом пропадает образ. Кажется, что его можно восстановить, но это не более чем игра воображения. Образ динамичен, застывая, он рассыпается. Забывание — нарушение визуальной целостности. Последнее соединение — запах и музыка. Даже не специальные вещи — их можно выкинуть усилием воли или просто забыть об их существовании, убрав в коробку под кроватью. Но ни запах, ни музыку нельзя вывести из пространства. Намеренно отгородить себя, но это не гарантирует случайной проявленности. Особенная комбинация ароматов или нот создают вакуум из всех эпизодов, где этот человек существует. Такая n-мерная сфера множества точек времени. Сегодня Юнги решил постирать свое одеяло. Не сказать, что ему очень хотелось. Обстоятельства вынудили. Чужой запах исчез. В одеяле его нет, и восстановлению он больше не подлежит. Связь утеряна. Воспоминания утянуло на дно нейронов. Тэхен же все еще есть. Но где он тогда? Одно ясно наверняка — теперь Юнги не может его потерять. Цепляясь за невидимые нити, бредя в хороводе годовалых воспоминаний — слишком наполненных, слишком ярких, слишком живых, — у цели Мин Юнги есть тело, мысли, мнение и яркий выраженный запах. Надоедливость и говорливость. Никогда им, наверное, не быть с Тэхеном «кем-то». Кем-то вроде возлюбленных. Но если не достигнуть всего, то не следует отказываться от части. — Чонгук, — перед тем как покинуть кухню Юнги разворачивается, оглянувшись на друга. — Поменяй планы. Он не поменяет. Конечно, нет. Ведь еще до их формирования его планы действительно были такими, какие он озвучил сейчас. Все его планы, цели, желания крепились на бетонную ненависть, без которой вряд ли бы он дожил до двадцати одного. Разрушенный, искалеченный — ему место на мусороперерабатывающем заводе. Потухнуть и кануть в утиль. Но, помимо ненависти, в нем есть любовь. Сильная, больная, колкая. Вместо ненависти ему надо бороться из-за нее. Потому что из такой жизни им выйти либо победителями, либо не выйти никогда.

***

Хочется навредить себе. Исполосовать кисти рук, изничтожить червивые вены, чтобы перестало ныть и чесаться. Лед не помогает, сон не помогает. Нужно что-то вытащить, разрушить, убить, а что — не ясно. Что-нибудь. Выдернуть из мяса, из вен, из самых костей. Швы перестают портить его руки, снятые врачом утром. Наказ Чонгука с треском нарушен по понятным причинам. Как и вся карьера Чимина. Одним сегодняшним днем, среди кучи документов, подписей, переговоров. Теперь ему не светит должность управления на многие годы. Ему светит лишь покрытие долгов в ситуации, когда он не может даже выйти из дома, и не уверен, что ему стоит даже пытаться лезть в удаленный формат работы без знания того, будет ли он еще жив на следующий день. Вечер. Поздний, забитый проблемами, вечер. Чимин плетется по улице темного, мокрого от мелкого дождя города, напоминающего сквозняк и пневмонию. Телефон вибрирует. Пак на ходу достает его, поняв, что тревожит его Юсефине. — Да, привет. «Вы скоро будете дома?» С моральными вывихами Чимин научился справляться. Но не с чужой сестрой. Он еще поплатится за свою благотворительную деятельность в адрес девочки, начавшей к нему привязываться. — Минут через двадцать. А что, тебе уже одной скучно? — бросает мягкую усмешку, толкнув банку газировки на асфальте. «Немного. Я устала делать уроки», — тяжелый вздох в трубку сопровождается поскуливанием собаки. — Ложись спать, уже поздно. «Не». Чимин закатывает глаза. Словно это его сестра. Словно он сам должен за нее отвечать. Но это не его забота и не его ответственность, тем не менее вынуждающая испытывать… Это не похоже на угрызение совести или волнение. А больше на необходимость. Он должен позаботиться о ней. Не желание и не потребность. Обязанность, к которой его никто не призывал, но которую он выполняет. Что-то в этой картине есть пасторальное, провинциальное. Чимин вспоминает рассказ Чонгука о хижине в лесу, куда они ходили. Вспоминает домик в деревне. Поистине прекрасной, разбитой на холме, с каменистыми тропинками и, может, там, внутри леса, спрятавшись в поле у них деревенский домик, кусты жимолости и выводок цыплят. Бета и Пада, старые, как сама смерть, сидят у открытого забора в ожидании. Юсефине таскает капусту, готовясь поступить в универ в столице страны, а пропахший машинным маслом и сухой травой Чонгук спрашивает, готов ли ужин. И Чимин говорит: «Какой ужин? Я не буду тебе готовить». Бред. Чимин в этом убеждается, как только вешает трубку и слышит за спиной смех. Как треск стекла. Пак медленно оборачивается, резанув взглядом знакомую, скрытую за капюшоном с маской физиономию. Разрез глаз без края и конца. Чимин делает шаг. Второй. Третий. Интак делает шаг вслед за ним. Как он его нашел? Выследил? По всему гребаному городу? Да это невозможно. Камеры? Он знает, где он живет сейчас? Как, блять… Слишком долго думаешь, Чимин. Слишком. Пак застывает бетоном, по которому тут же ползут трещины, будто приставили штихель и долбанули молотком. А весь его эмоциональный диапазон сужается в момент, как Чимин разворачивается, срываясь на бег. И несется вперед, сворачивая на первом же повороте у перекрестка, врезаясь в прохожего, которого грубо отталкивает, не слушая весь матерный поток. Поток воздуха ему скоро перекроют, потому что не Чимину соревноваться в беге и не ему соревноваться с ублюдком, что выносливее и изворотливей его раз в двадцать. Пак цепляется за первую же карикатурную вывеску заведения, дергая скользкую от дождя ручку двери и влетая внутрь. Замирает на пороге, тяжело дыша и тут же оглядываясь на прозрачное стекло, за которым Интак сощуривается, сделав пару шагов назад, ближе к дороге. — С Вами все нормально? — к нему осторожно приближается девушка с крашеными пепельными волосами. Чимин осматривается. Парикмахерская. Думай. Думай. Думай. — Да, прошу прощения, — коротко кланяется Пак, сдавив до бледноты губы. На секунду в глазах плывет. Думай. Это, вообще, больно. Умирать. Боль пронизывает тебя настолько, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, на перепутье между глотком кислорода и давлением крови по глотке. Умирать в руках Интака определенно страшнее просто «смерти». Раздавленное тело с дергающимися конечностями. Думай. Ему почему-то тревожно, но психопатически спокойно, как бывает спокойно человеку, у которого самое страшное уже случилось, а значит, больше бояться нечего. Ему ровно-ровно и плоско-плоско. Психика в страхе перекрывает доступ к эмоциям. Чимин знает, в какой опасности, но пока опасность не прошибла ему виски насквозь, он ей не поддастся основательно. Как сбежать. Чимин дергает головой, отгоняя от себя шум. Неправильно, нет, как от него избавиться? Думай. Вызвать полицию? Нет смысла, Интак просто сбежит, как только увидит мигалки. Но и шум он наделать на «востоке» не сможет. Как пристрелить птицу, не умея стрелять? Заманить ее едой. Чимин шуршит по карманам, вытягивая телефон. Бросает взгляд на стекло — силуэт Интака испаряется, но вот проблемы вместе с ним — нет. Гудки в телефоне долгие, доходящие до занудного «абонент временно недоступен, перезвоните позже». Попытка вторая. «Абонент…». Третья. Чимин прикрывает глаза, пальцами давя на них. — Молодой человек, у Вас точно все…. «Что?» — Ты можешь говорить? — слету начинает Чимин, игнорируя раздраженный, слегка запыхавшийся голос Чонгука, а вместе с ним и сотрудницу. «Блять, нет, это должно было быть понятно». Пак кривится. Сука, да если бы ты не мог, то не ответил бы сейчас, придурок. «Че случилось?..» — голос Чона становится более настороженным. — Если я скину точку, ты сможешь как можно быстрее туда попасть? — давай, говори «да», скажи «да», ну же. — Это на «западе». «Чт… И какого хуя ты…» — Господи, я задал вопрос и мне нужен быстрый ответ! — срывается Чимин на крик, из-за которого все больше взглядов натыкаются на его промокшую фигуру. «Блять, откуда я, нахуй, знаю?! — агрессирует Чонгук, оря в трубку. — Смотря, что за место и что значит твое «как можно быстрее». — Полчаса максимум. «Тебе, сука, нельзя выходить из дома, какого…» — Отлично, у тебя полчаса, иначе Интак меня прикончит. И Чимин сбрасывает трубку. Заказывая такси, он выбирает место плюс-минус близкое к квартире Юнги и Чонгука, и сбрасывает звонок каждый раз, когда последний стучится в его телефон. Такси будет минут через восемь. Пак держит в руках телефон, скребет по экрану ногтями, скидывая Чону точку, в которую нужно прийти. О, Чонгук будет в ужасе. Во всех смыслах. И Чимин не собирается ему перезванивать и давать подробности. Подробностей как минимум нет, а как максимум — чем сильнее парень будет напряжен, тем меньше он потратит времени на путь, движимый адреналином. Такси приезжает к парикмахерской чуть раньше. Чимин быстро выходит из помещения, в несколько больших шагов доходя до машины и забираясь на задние сиденья. — Добрый вечер, — здоровается с ним мужчина с легкой бородкой. — А… Да, добрый, — кивает Пак нервно. Таксист еще раз уточняет адрес, и после быстрого ответа Чимина выезжает на дорогу. Пак вжимается в сиденье. При каждом движении он шелестит как капсулаторки из пластмассы, и этот звуки бьет по ушам вкупе с тихой музыкой, играющей по радио. Тик-так. Время, бегущее слишком быстро, словно закупоривают в банку с формалином, и вместе с ней Чимин, забальзамированный, застывает. Дома становятся черствее, загруженней, а фонари редеют. Телефон молчит, сердце Пака тоже. — Всего Вам доброго, будьте, пожалуйста, осторожны, — говорит таксист, остановившийся рядом со ржавыми гаражами. Пак дергает ручку двери и не прощается. Гнилой запах чувствуется во всем теле. Гниет и оно, и город вместе с ним. Чимин осматривается. Узкая небольшая улица, некогда чей-то сломанный велосипед — колесо от него валяется в другой стороне. Куча бутылок, рисунки граффити на гаражах, в металлическое ведро капает вода. Пак не удивится, если из нее кто-то пьет. Кто-то, кто не собаки. Чимин медлит. Подходит к горе бутылок, беря в руки одну из них, — ту, что покрепче, и разбивает ее о деревянную, заплесневелую палку, предварительно отвернув голову. Чимин ждет, дурея от кошмаров. Одни кошмары он уже пережил, чем отличается этот? — Блять, — запыхавшийся, при всем при том бодрый голос. — Фух, я даже успел устать, — кривая физиономия бьет кулаком по одному из гаражей, тяжело дыша. Маска осталась потеряна в пути. Интак взъерошивает волосы. — А ты неплох, только глуп пиздец, — парень хрипло смеется, указывая небрежно на разбитую бутылку в руках Чимина. — Серьезно, да? Это твоя попытка, типа, заманить меня сюда, чтобы грохнуть? — в руках парня, избитых, таких схожих с чонгуковыми, мелькает острие ножа. Интак крутит его в руках. Пак делает шаг назад. Время. — Такой план, да? У Чимина план, каждый пункт которого стоит под вопросом. — Да? — решает ответить Пак с серьезностью, пропускающей в себя всю иронию. — Этот план тупой. И ты тупой, и нихера у тебя не выйдет, — абсолютно спокойно говорит Интак, насмехательски и даже снисходительно, словно попытка неплохая, но ему больше мерзко, нежели похвально. Ноги еле двигаются. Чимин бы не прочь утонуть. Лежать себе под водой, смотреть на утонувшее солнце, идти к песчаному дну и чувствовать, как рыбы жуют облезающую кожу. И больше не думать о происходящем. Никакой гари, колкости, гниения. — Пора кончать с этим, малыш, — Интак двигается в его сторону. Чимин не сможет. Но в такой момент он думает, что, в целом-то, человек может все, даже если сам в это не может поверить. Если вы когда-то задумывались, глядя на нож, что можете пойти и вонзить его в человека рядом, знайте, что вы можете это сделать абсолютно всегда. Вопрос желания и последствий. Чимину кажется, что здесь, на «западе» последствий можно избежать. Уберите от человека правила, и он может превратиться в монстра. Интак делает резкий, эдакий шальной выпад в сторону Пака, а тот рефлекторно дергается назад, плечом задевая старый неработающий автомат с напитками. Чужой гиений смех бьется о ржавчину, слезшую с гаражей краску, долбит по ушам. — Ид… Удар. Чимин тут же отходит назад, впечатываясь напряженным взглядом в разъяренную морду Интака, который отлетает к гаражу, и тут же уклоняется от последующего удара, из-за чего бита Чонгука прилетает по железке. Он сжимает ее обеими руками, дышит дико, сорвано, в темноте его силуэт кажется Чимину бесформенным и чужеродным. — Ебаный ты ублюдок, — кидает Интак взгляд на Пака, усмехнувшись. — Это было даже предсказуемо. — Да неужели, — кривится Чонгук, рыча сквозь зубы, и замахивается, целясь по ногам Интака, и в тот момент, когда тот уворачивается, Чимин кидает разбитую бутылку вниз. Осколок или несколько впиваются ему в щиколотку, что Интак игнорирует, выворачивая кулак Чонгука в одно мгновение. Чимин не успевает следить за их действиями. Его мысли бросаются из угла в угол, из прошлого в будущее, будто пьяные. Одновременно спокойно и страшно. Сердце в груди колошматит по-больному, а взгляд расслаблен, извечен. Чонгук в ярости, и будет в ней, останется запечатленным навеки. У него не было права бросить Чимина, не прийти сюда. Чимин может бросить его, но Чонгуку так сделать нельзя. Потому что этот уебок в ответе за тех, кому испортил жизнь. И Чимин в их числе. Они теперь повязаны. Нет права выбора, нет доступа. …Девушка дотягивается до ножа, терпя боль в вывихнутой ноге. По полу скребется мужик, сдавливает окровавленными пальцами ее щиколотку, пока она возвышается над ним, глядя в поплывший, потекший глаз. «Прекрати, я… — с губ стекает кровь, капли впитываются в деревянный пол. Потребуется такая химия, что позавидует радиоактивное вещество, — больная сука…» Любовь — это же чистое, бескорыстное чувство. Такое маленькое, напоминающее светлячка в темноте, — последнего, оставшегося в живых. Он еле-еле светится, будучи на грани вымирания, но стоит его заметить, и глаза будут следить за его полетом. Пока он не исчезнет. Острые серебряные концы парикмахерских ножниц входят в пространство в нижней части шеи, расположенной над яремной выемкой. Любовь не исполосована кровью. Это не любовь, это разложение. «Девушка сжимает обеими руками рукоять ножа, со скрипом в зубах вонзая его в мужика под ее ногами». Чонгук застывает с чужой хваткой на своей шее, вовремя прикрывая веки, потому что в следующую секунду кровь окропляет его лицо, руки, внедряется в ткань одежды, залезает в каждую трещинку губ, липнет, как сраная жвачка. Там небо над ними — налитое грозой. Она добирается до «запада» невпопад и криво. Чон разлепляет ресницы, кровь закатывается в его глаз, сплетает свою сеть, мутит зрение. Горизонт качается. Чимин вытаскивает из бурлящего, задыхающегося Интака украденные в парикмахерской ножницы, глядя на тело, что никак не может умереть. Никак не может отмучиться, но мучается. Пак криво, бесшумно усмехается, а после осматривает свою руку. Она такая же темная, скользкая, что ножницы перестают ощущаться в руке. Интак выхрипывает звуки, и, Чимин уверен, он их проклинает. У них не затишье перед бурей, а перед бурей ураган. — Какого… — Чонгук не может отличить грязь от крови. Словно в ней все. Они оба, гаражи, горизонт, темень и серость. Кровь. Кровь просто есть. И ее дохера. И она не кончается, — хера. «Джиру, что ты натворила?» «Сан, он не…» Чимин, а что ты сделал? — А где его еще надо было прикончить? — Пак дергает плечом, отступив на шаг назад. — На «востоке»? У себя дома? У тебя дома? В кафе? — повышает голос. Чонгук, что ты наделал? — Я, блять, не про это, сука, тебя спрашиваю! — орет надорванно Чонгук, смазывая с глаз и рта рукавом кровь. — Ты думал, что бы было, если бы я не пришел?! Чимин хмурится. Гул в ушах нарастает, и крики Чона сейчас никак не способствуют успокоению. Чимин знает только то, что руки его ледяные. А ноги ватные. Сердце бьется, норовя выползти с концами из этого тела, но его сдерживает клетка. Пак спокойно говорит: — Какая разница. Ты пришел. — Если бы… Чимин шипит, ткнув бордовыми ножницами в парня так, словно под их ногами не валяется труп. — Не еби мне мозг своими «если бы». Их не существует, — Пак убил человека, так почему лицо его чистое, а в крови весь Чонгук? — Твое «если бы» уже не случилось, все, заткнись уже. Это не кровь, это чернила. Губы Чона трещат в улыбке. Яркой, насыщенной кислотностью, она перерастает в гортанный смех, его руки приподнимаются, ладони тянутся вверх, словно он что-то взвешивает. — Ты, — смеется, — ебан… Ты понадеялся на то, что я прикончу его? Чонгуку что-то капает на голову. Была такая пытка — каплей на голову в одну и ту же точку, сводящая с ума. Чон ее чувствует сильнее, чем застывающую на себе крови. Подошва ботинок тонет в ней. Вязко. Они в зыбучем песке, так почему дышат? — Ты его не прикончил, — констатирует факт Чимин, глядя Чонгуку в глаза. Между ними какие-то лунные руны, первобытные засечки, мертвый язык, на котором во всем мире говорят только двое. На котором говорить-то даже не о чем. — Хорошо, — Чон нервно усмехается с опущенными руками. На его голову капает. Ужас, тревога, труп, кровь, ублюдки, проблемы. Капает. Казалось бы, вот он — валяется в ногах, такой сильный и такой мертвый, не вырвавшийся победителем. Чонгуку дурно. Он катает на языке вкус. Однажды его заставили жрать червей. Он их чувствует прямо сейчас, и его тошнит. Чимин убил человека. Хуже всего то, что он это продумал. Ножницы. — Очаровательно, — шепчет Чонгук. Некий ужас с примесью эйфории. Словно Чимин сделал глубокий порез в своей грудной клетке, раздвинул края руками и, улыбаясь мягко, как он умеет, сказал: «Загляни внутрь». Вот Чонгук и заглянул. Смотрит. Зрелище наполнено органами. Они заточены друг под друга. Чонгук смотрит на Чимина беспрерывно, укладывая в голове все его человеческое нутро, конченое и абсурдное, способное на совершение чего-то более ужасного, чем послать кого-то нахер. О, Чимин, да ты полон блядских сюрпризов. Чон перешагивает через тело Интака, ступая в очередную лужу крови, удерживает на губах улыбку. — Чт… — Чимин хмурится, отшатнувшись на секунду. А Чонгук со зверским блеском в глазах, накаченный злостью на это дряхлое кукольное тело, хватает Пака за волосы, впиваясь в его губы глубоким кусачим поцелуем. Не закрывая глаз, он видит, как Чимин дергается в замешательстве, пытаясь отстраниться от блевотного вкуса чужой крови. Не проходит и секунды, как Пак замахивается, ударяя Чонгука по скуле задней стороной ножниц и тут же спотыкаясь. Скрючивается, думая, что его сейчас вырвет, а Чон выпрямляется, с улыбкой поглядывая на парня, волосы и губы которого теперь в крови. В шепоте Чимина бешеная пена, не сулящая ничего, кроме эвтаназии. — Вот теперь ты чувствуешь, — с садистским наслаждением и раздражением проговаривает Чон. Не кровь, а то, что Пак сделал. И, каковы бы ни были причины, Чимин обязан чувствовать омерзение. Для его же блага. Ибо этого чувства Чонгук уже лишен. — Молодец, — Чон присаживается на корточки рядом с Чимином, который вытирает рукавом кровь с губ, размазывая ее отпечатками преступления. Его новая красная помада. — Спасибо, — саркастично бросает Чимин, сплевывая остатки металлической слюны на землю до тех пор, пока весь рот не очистится. — Блять, у него наверняка куча заболеваний. — Возможно, — соглашается Чонгук, потрепав Пака за волосы вместо того, чтобы схватить за волосы и раздробить его голову об асфальт. — Стоило подумать об этом перед тем, как зальешь его кровью все мои открытые раны. — Парный ВИЧ, здорово, — с отвращением понимает Чимин. — Зато мы теперь можем не бояться друг друга заразить, — кажется, теперь будет у него с Муной что-то общее, но узнает он это только у врача, если сможет до него дожить. Здорово. — Не удивлюсь, если ты уже болен, блять, и давно меня заразил, — Чимин отдергивает от себя руку Чонгука, но без отвращения, а лишь с раздражением. — Не волнуйся, сегодня исключительный случай, — серьезно говорит Чонгук, даже спокойно, а вот желание уебать Чимина не сходит. Раздробить ему череп, распотрошить органы за все хорошее и плохое, вот только плохое переваливает за границы. Казалось, им больше было нечем друг друга связывать. Сегодня появилось гораздо больше поводов, чем можно было себе представить.

***

Так начинаются хорроры и заканчиваются жизни. И, сгорая, ты превращаешься не в Феникса, а в обычный пепел. Загнанный реалиями, с пропущенными звонками на телефоне от Чонгука, но, честно, старался тот мало — две попытки для того, чтобы достучаться и для того, чтобы передумать. Юнги пинает жестяную банку под ногами, слушая скрежетание города заместо вибрации мобильного. Китайский квартал пахнет мочой. На вкус, как страх, но вместо него у Мина лишь легкое напряжение. Глядя на яркие фонари, освещающие пьяниц и ночных женщин, он не чувствует страх смерти. Грядет переполох. Рогатые клоуны восстанут из Ада и будут плясать вокруг него до утра. Горящего, красного, с запахом костра и жженой плоти. Юнги прячет ленивые глаза за кепкой, жуя сигарету во рту. Подворотня, некогда залитая кровью, вычищена, но порог ее впитал бордовый. — Юнги, как я рад тебя видеть. Скажи, — крутя в руках стеклянную кружку пива, с ходу начинает парень. — Если я прикончу Чонгука, ты набьешь мне ебало? Мин отодвигает рукой красные шторки с китайскими иероглифами, разделяющими улицу от маленького пустого заведения, и, затянув узлом взгляд на парне, спокойно говорит: — Набью, — дым кружится к потолку. — Твой живот камнями и зашью. — Я слышал такую сказку, — задумчиво проговаривает парень, взглянув на потолок, — куда-то туда, где кончается стеллаж с напитками и кухонной утварью. Здесь пахнет пивом, раменом и чем-то жженым. Может, лицом бармена, которое Юнги впечатал в раскаленную плиту. Заслуженно. — Ты путаешь это с историей ужасов. — Шута сочли за изменника и заперли в клетку с крысами. Они были голодны и пожирали его тело. Живот был очень теплым и мягким, они начали с него, — продолжает парень. — Я здесь не для того, чтобы утолять твою жажду поговорить, — проходит Юнги вперед, не присаживаясь рядом с парнем за барную стойку. — А ты меркантильный, — усмехается, исцарапанными, шрамированными пальцами потрепав свои короткие волосы. — Это был последний человек, — покачивается на стуле, кивнув на барную стойку. Юнги, смекнув, заходит за нее, находя несколько пачек денег, завернутых в целлофан. Он мог бы убить Гу прямо сейчас. Заколоть его спрятанным в кармане ножом, например. Мог бы, если бы не знал этого ублюдка достаточно хорошо, чтобы предвидеть будущее. Гу не доверяет никому. Такое свойство его психике недоступно. Скорее всего, прямо сейчас он ждет момента, когда Юнги выкинет нечто абсурдное и опасное, а потому Мин не делает ровным счетом ничего. — И че дальше? — спрятав деньги в тощий рюкзак на плече, Юнги останавливается у выхода. — Сбежите? — А ты нет? — косится Гу на него, зависнув на двух ножках стула. Качается. Туда-сюда. Тик-так. Тик-так. Время. Мин изгибает бровь. — Сбежи-и-ишь, — улыбается Гу, скользнув раздвоенным языком по губам игриво. — Иногда мне приходится гадать, что в этой конченой башке, — стучит пальцем по своему виску, но намекает он на Юнги, игнорирующего его высказывания. Что-то здесь не так. — Проваливай, пока я не грохнул тебя, — резко говорит Гу, смахнув с губ оскал. Юнги скрывается с глаз моментально. Тухнет чужое дыхание, чужой запах, взгляд Гу тускнеет, контрастность зрения выкручивается на максимум. Нет, здесь явно что-то не так. Что-то, что разглядеть ему не удается, куда бы он ни рыл, за какую бы тушу не цеплялся в поисках истины. Она крадется около него, стараясь минуть опасность, а Гу следит за ней. Не видит, но слышит ее шаги. Если он не видит дверь, ведущую к выходу, он спалит все на своем пути. Он уничтожит все. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети…» Гу пялится на экран телефона, вчитываясь в каждую букву имени. Интак.