Сад для розы

Их ждали. Жан понял это, как только переступил порог столовой, и взявший его за локоть шейх принялся с неиссякаемым терпением представлять ему членов своей семьи. Пространное помещение, дикая, невозможная смесь арабских и современных элементов кружили ему голову. Французу казалось, что весь этот нескончаемый водоворот, в который превратился его день с момента, как хлопнула, закрываясь вслед за шейхом, дверь в его комнаты, грозится вот-вот поглотить его, что он уйдет с головой под воду, словно неопытный купальщик, обнаруживший внезапный обрыв на мелководье. Мужчины жали ему руки, смеялись глубоким гортанным смехом. Жан старался отвечать им, как мог, не выдавая своей оторопи. Он широко улыбался, показывая белые зубы, говорил что-то ласковое детям, подчеркнуто вежливо кивал женщинам. Запомнить имена не представлялось возможным хотя бы потому, что в быстрой речи шейха он не всегда мог отделить собственное имя от вереницы родовых или даже от должности (титула?), которые носили некоторые члены семьи. Заминка случилась, когда они практически добрались до стола, и шейх представил ему сначала одну, а потом и вторую свою жену. У Жана просто язык к небу прирос. Конечно же, он знал что исламский мир позволяет мужчине иметь до четырех жен, но одно дело - абстрактное понимание, и совсем другое - конкретный пример. У них были открытые лица, но знаменитая восточная красота ускользала от него. Единственное, что замечал Жан, были глаза. Они вызвали в нем смутное волнение, он нахмурился, и отведя взгляд, провел рукой по волосам. Стоящий рядом с ним шейх что-то сказал женам по-арабски, и все трое рассмеялись, и Жану тот час показалось, что смеются они над ним. Он вздрогнул, и попытался сбросить мнительность, будто она была накинутым на него, словно на клетку с птицей, покрывалом. Его беспокойство выдавал усилившийся акцент в английском, однако этого, похоже, никто не замечал. Да и как они смогли бы? Не все представленные ему люди в принципе говорили по-английски, а шейх, если что-то и уловил, то никак этого не показал. Опасаясь, что его поведение может быть неверно истолковано, Жан Габриэль не знал, что ему сделать: он не хотел пристально смотреть, но и не смотреть было нельзя. Ему казалось, что и то, и другое могло быть воспринято как оскорбление. В итоге он улыбался вежливо, но отстраненно, и нес что-то хвалебное про страну, которую он толком и не видел. Шейха Амна, очевидно более старшая, смотрела на него с материнским спокойствием, во взгляде шейхи Ханы угадывалось легкое любопытство, едва заметное нетерпение. Если причина первого была очевидна, то второе оставалось для француза загадкой. Отказываясь признавать причину в себе, он решил, что это может быть с ним не связано, да и в любом случае его не касается. Жан смог перевести дыхание, когда руки его оказались вымыты, и сам он оказался за столом. Как почетного гостя, молодого человека усадили рядом с нынешним главой семьи. Близость шейха, нервировавшая Жана с каких-нибудь полчаса назад, улетучилась. Так даже малознакомый человек становится ближе в толпе абсолютных чужаков, и не поддаться этому чувству французский гость не мог. - Какая у вас большая семья, - заметил он пораженно хозяину вечера, окидывая взглядом длинный стол и всех сидящих за ним родственников. - Разве это большая? - негромко поинтересовался Кадир, приподняв бровь и наклоняясь к нему, чтобы не кричать. - Да, - ответил Жан бездумно, словно подмечал очевидное, и тот час покраснел, сообразив, что вопрос был риторическим. Губы шейха растянулись в улыбке, мелькнули зубы. - У моего брата уже восемь детей, и здесь только малая часть родственников, - заметил он нарочито спокойно, с интересом наблюдая за округляющимися глазами гостя. - Мои двое сыновей учатся в Европе, - продолжил он, - и еще у меня три дочери, - и глаза его устремились дальше, отыскивая среди присутствующих своих детей. Жан сглотнул. С момента приезда в эмираты все его мысли были посвящены новому проекту и как не ударить в грязь лицом перед именитым заказчиком. Все это время он рассматривал шейха исключительно как своего работодателя, и скорее старался не всматриваться, если говорить на чистоту. И от его внимания начисто ускользнул факт, что арабский принц, особенно в зрелом возрасте, не только женат, но и имеет детей. Сколько в действительности может быть этих жен и детей у шейха Кадира, он не думал. Поэтому двое жен и пятеро детей (и это, по заявлению шейха, немного) стали для него неожиданностью. Сам собой напрашивался вопрос, и Жану стало интересно, сколько же тому лет, но спрашивать он бы ни за что не стал, решив, что позже уточнит в интернете. Жан Габриэль не знал, что его молчаливость не осталась без внимания. Кадир, заметив непреходящее удивление, пояснил: - На Востоке принято иметь большую семью, но я знаю, что в западной культуре это иначе, - несмотря на то что реплика прозвучала как утверждение, шейх полувопросительно смотрел на Жана. - Да, во Франции семьи сравнительно небольшие, - отстраненно согласился Габриэль, очевидно все еще под впечатлением, - я, например, единственный ребенок. При этих словах глаза шейха неуловимо потеплели, и он кивнул с видом человека, подтвердившего собственную догадку. - Твои родители, должно быть, очень дорожат таким сыном, особенно учитывая, что ты у них один. На это Габриэль только вздохнул. Ему не хотелось омрачать приятную атмосферу своими объяснениями, что из всех родственников у него осталась только бабушка, мадам Леруа, проживающая в Париже. В этот момент он с горечью вспомнил, что ни разу не навестил ее за два года работы в Лионе, ограничиваясь пусть и частыми, но все же телефонными разговорами. А сейчас он был так далеко, в чужой стране, и ощущение удаленности надавило на него практически с силой клаустрофобии. Габриэль покачал головой: это не настрой для праздника, а настроение сейчас, он чувствовал, было именно таким, ведь торги закончились удачно. Почти машинально он взглянул на хозяина дворца, и встретил внимательный взгляд темных глаз. Ему ничего не оставалось, кроме как ответить вежливой улыбкой, и не важно, что улыбаться приходилось через силу. Он должен был быть благодарным, во-первых, за то что его сочли достойным знакомства с монаршей семьей, а во-вторых, что ему удалось присутствовать на семейном ужине. Это последнее могло бы не показаться чем-то важным, но для Жана это много значило. Быть может потому, что еще до того, как он стал жить отдельно, все завтраки-обеды-ужины, особенно ужины, проходили в компании его бабушки, и иногда - с друзьями и знакомыми семьи. Жан любил свою бабушку так, как только можно любить своего единственного близкого человека, который тебя вырастил, но... даже выпорхнув из их парижской квартиры и зажив своей молодой жизнью, Жан понял, что дружеские попойки, от которых сносило крышу, и которых было предостаточно в кругах творческих и раскрепощенных молодых людей, - все это было не тем, чего ему хотелось. Уже к концу второго курса на него снизошло понимание, что пригласи его один из приятелей по университету домой на выходные, когда вся семья собирается за одним столом и Жан может тихонько посмотреть, как хотя бы со сторон выглядит тихое домашнее счастье, он променял бы на один такой вечер все вечеринки. Увы, такого случая ему не представилось. Теперь же, получив такую возможность, Жан чувствовал, что его раздирают противоречивые ощущения. Было невероятно приятно чувствовать себя одним из этих дружелюбных людей, быть своим, особенно когда улеглось первое волнение, вызванное знакомством. При всем этом Жан не тешил себя надеждой, отлично понимая, что все эти люди ему чужие, и что это только на один вечер. Но даже забываясь в этой толпе на несколько секунд, Жан был эйфорически, и совершенно неприлично счастлив. Это была семья, неважно что чужая, неважно, что отличавшаяся от всего того, что он обыкновенно себе представлял, когда одиночество терзало его с особенной силой. Но чем больше наслаждался Жан, сидя на своем месте тихо и стараясь не привлекать внимания, тем больше примешивался к его удовольствию горький привкус правды. Первый восторг, которым Жан поделился разве что с тарелкой и лежащим на ней экзотическим блюдом (поднимать глаза на хозяина вечера он избегал, памятуя о столь неудобной проницательности восточного чародея), медленно уступал место гадкому, мерзейшему ощущению. Прислушиваясь к ведущимся за столом разговорам, Жан отчетливо осознал, что не понимает ни слова, что все эти люди, хорошо знающие друг друга, говорят между собой. Что шейх в этот момент, пусть и по-английски, видимо из уважения к гостю, говорит со своими женами. С каменеющим сердцем Жан Габриэль осознавал, что он здесь чужой, и одиночество сплошной стеной обступило его со всех сторон. Он понял, что ему нужно уйти отсюда, и чем скорее, тем лучше. Иначе Габриэль не был уверен, что сможет удержать на лице выражение вежливой заинтересованности, которого от него ждали и которое было нужно ему самому. Черт, он не был уверен, что сможет скрывать свои эмоции хотя бы еще немного! Отыскав взглядом хозяина вечера, он сцепил под столом пальцы и заставил себя улыбнуться. Поняв, что привлек внимание, Жан начал благодарить. - Ваше Высочество, я очень благодарен вам за вечер и за этот ужин, но, к сожалению, смена часового пояса все еще дает о себе знать, да и день мой выдался насыщенным. Кадир, слушавший его так, словно знал о чем пойдет речь еще до того, как Жан произнес первое слово, кивнул: - Единственное мое сожаление этим вечером, - негромко заметил он, - что сегодня за столом не присутствует моя мать и мой отец, я представил бы вас им. Ну что ж, по крайней мере, вы поужинали, - без улыбки закончил он. В любое другое время Жану не удалось бы сохранить лицо от таких слов, но сейчас он едва ли улавливал скрытую в словах подоплеку. Ему позарез необходимо было отсюда уйти, и важно было только то, что хозяин дома не против. Дежурно улыбнувшись, Жан поднялся из-за стола. Чуть наклоняясь, вежливо кивнул женам шейха напротив и только торопливо покачал головой, увидев, как руки Кадир легли на подлокотники кресла, словно он собирался подняться. - Не нужно, я сам найду выход. И верный своим словам, он пошел к дверям. Его походка была ровной, улыбка - чуть подрагивающей, и тарелка, что удивительно, осталась пустой. Это немного настораживало. Не нужно быть прорицателем, думал шейх, чтобы знать, что молодой человек не умеет справляться с собственными эмоциями. Единственное, что у него хорошо получалось, так это скрывать их. Его чувства не были прирученными тиграми, покладисто выполняющими трюки по щелчку дрессировщика, они просто были заперты в клетки. Это умение отражалось даже в блеске глаз молодого человека, напоминавшем матовое стекло: смотришь, и видно что что-то за ним происходит, а что именно - непонятно. Кадир считал вечер удачным, и был уверен, что хотя бы часть его была приятной и для его гостя. Продолжение в виде приглашения дизайнера на семейный ужин не было запланировано, но подобная мысль приходила ему в голову раньше. Кроме того, перспектива усадить молодого человека рядом с собой, напротив Амны и Ханы, неожиданно показалась ему очень привлекательной. Реакция на них Габриэля его позабавила: она была столь же ожидаема, как и сковавшая его гостя немногословность, объяснявшаяся сдержанностью молодого человека и, как ни странно тем, что мсье Хенрикссону было сложно находиться в обществе мало знакомых людей. И, наконец, пустая тарелка. Кадир был практически уверен, что ему придется журить Габриэля за ужин, съеденный только на половину, но этого не случилось. Но даже когда слуги убрали грязную посуду, взгляд его время от времени возвращался к месту рядом с собой. Кадир не был молод, и одно из преимуществ его возраста заключалось в зрелости - том даре, который дается не всем. И сейчас его опыт и знание жизни подсказывали ему то, что уже давно знала совесть. Кадир хорошо понимал, что происходит, и что гораздо важнее, к чему это ведет.