Песнь Ветров

Когда Ханна входит в комнату, Тень даже не поворачивается. Она лежит в постели, неподвижная, молчаливая, и Ханна замирает рядом, стискивая в руках ручки медного подноса. Через три восхода состоится суд над Тенью, где жрицы и Мать будут выносить ей, предательнице, приговор. Ханна понимает, что сестру могут приговорить к изгнанию, к желтому поясу, к заточению, и одна только мысль, что она её, только что обретенную, вновь потеряет, скользит в груди холодным страхом. У Тени есть одно преимущество — она вонзила кинжал в грудь Элазара, и, вполне вероятно, давний враг фурий мертв. Но сестра не стремится рассказывать о том, что происходило в Эрриду. Она вытолкнула тогда сквозь слезы, что ранила его, что он, возможно, мертв, но сколько бы Ханна ни расспрашивала, полного ответа о том, что произошло, так и не добилась. — Я подумала, ты захочешь поесть, — негромко произносит она, но её слова остаются без ответа. Со вздохом Ханна оставляет поднос, а затем забирается в постель, укладываясь рядом с Тенью. Сестра вернулась к ней, измученная, отравленная связью с Элазаром. Ханна помнила, как она рыдала у нее на руках, захлебываясь слезами, и Ханна прижимала её к себе крепче, чувствуя, как холодный страх сползает по спине. Она никогда не видела Тень такой разбитой и слабой. Она всегда была той, что сильнее, той, что идет вперед, ведя её, Ханну, за руку. Она всегда была рядом… до того рокового дня, когда попала в плен к Элазару, до того, как он опутал её своими речами, пленил сладкими словами о свободе. Ханна никогда не думала, что Тень оставит её, но она сделала это. Бросила её тогда. Променяла их священную связь на постель полукровки. И Ханна не знала, на кого больше злилась: на Тень, на Элазара или на себя саму, до последнего цепляющуюся за глупую надежду, что Тень еще вернется, что она пожалеет, что бросила её, что поймет, что их связь дороже… Тень и вправду вернулась, но уже другая, измененная им. И глядя на нее, Ханна не могла отделаться от мысли, что не узнает своего Стража. Она приобнимает Тень, осторожно убирает её темные волосы, а затем целует её тонкую шею, надеясь, что, возможно, это выведет Тень из того оцепенения, в котором она пребывает. — Не надо. Её негромкие слова жалят в самое больное место. Ханна резко садится, обнимает колени руками. Полукровка тоже её целовал, и Тени это нравилось, думает она. Нравилось так сильно, что она променяла её, Ханну, на него. — Поцелуй Элазара тебе понравился бы больше, да? — обиженно бросает, хотя понимает, что упоминать это имя лучше не стоит. — Ты небось хочешь, чтобы он вместо меня сейчас был здесь. Тень медленно оборачивается, смотрит на Ханну, и та отвечает ей хмурым взглядом. Откуда Тени знать, как ей, Ханне, без нее было сложно и одиноко? Откуда ей знать, каково это, когда ревность и отчаяние медленно, по кусочку пожирают изнутри? Откуда Тени знать, каково это быть оставленной той, с которой ты должен идти всегда руку об руку? — Да. Хочу, — тихо проговаривает Тень, и от её правдивых слов Ханну бросает в дрожь. — Я бы всё отдала, чтобы на твоем месте был он… потому что, если он мертв, если я… — она на тэ прикрывает глаза, собираясь с силами, — если я его убила, я никогда себя не прощу за это. — Если ты его убила, у тебя есть шанс на смягченный приговор, — отвечает ей Ханна, чувствуя, как внутри вспыхивает, разгорается знакомое ей уже раздражение. — Если ты его убила, сестры тебя пощадят, потому что от твоей руки погиб наш враг. Его смерть зачтется тебе. Нанна её примет. Как ты этого не понимаешь? — стискивая кулаки, она вскакивает с постели. — Как ты не понимаешь, что тебе светит?! Тебя могут изгнать! Тебя могут запереть в клетке, где ты за прохождения сгниешь заживо! Тебя могут казнить. То, что ты сделала, это больше, чем просто предательство… ты отвернулась от всего, что делало нас нами! Ты отвернулась от меня! — последние слова она выкрикивает, чувствуя, как подступающие слезы щиплют глаза. Тень изумленно смотрит на нее, и Ханна устало опускается обратно на постель. Она сидит к своему Стражу спиной, но той и не нужно видеть её лицо, чтобы знать, что Ханна вот-вот расплачется. — Как ты не понимаешь, что если тебя запрут, что если тебе повесят желтый пояс, то мы не сможем быть вместе, что я тебя снова потеряю? Потому то, что ты сделала — это предательство, и наша связь их не остановит. Из-за тебя сожгли Сиппар. Он разрушил его, Тень, и убил всех жриц… он приказал всех обезглавить, а потом файеры разграбили наши храмы, опорочив всё, что было для нас святым… и это его ты выбрала вместо нас, твоей семьи… вместо меня… ты не понимаешь, каково это быть преданной той, от которого ты предательства никогда не ждал. Ты не знаешь, как мне было плохо без тебя, как я хотела, чтобы ты вернулась… Ты всегда думаешь только о себе и о своих желаниях. Я люблю тебя, а тебе всё равно… — она делает глубокий вдох, замирает, чувствуя, как Тень прижимается к её спине, как обнимает её, а затем тихо продолжает. — Поэтому прошу тебя, скажи им на суде, что Элазар похитил тебя, что ты ушла не по своей воле, что ты планировала побег, что он силой узнал от тебя про Сиппар, что ты намеренно ударила его кинжалом и смогла сбежать. Тогда они пощадят тебя. Умоляю… Тень обнимает её крепче, и Ханна закрывает глаза, полностью отдаваясь тому чувствую защищенность и единства, которое ей дает это объятие. — Я люблю его, — слышит она бесцветный голос сестры над ухом, и от этих слов в груди расползается горькая звенящая пустота. — И если он мертв, значит, я тоже мертва. И мне всё равно, что со мной сделают, потому что я это заслужила. Прости меня, за то, что бросила тебя, но я не стану врать. Моя судьба отныне в руках Нанны. И если она от меня отвернется, так тому и быть. Тень отстраняется от нее, и, когда Ханна спустя несколько тэ оборачивается, то видит, что её сестра лежит, снова повернувшись к ней спиной. Она резко поднимается с постели и направляется к двери. Она, Ханна, потеряла её один раз. И теперь, пусть Нанна будет свидетельницей, сделает всё, что в её силах, чтобы Тень осталась рядом. Она не позволит ей уйти снова. Просто не позволит. Где-то капала вода. Элазар распахнул глаза и уставился в непроглядную тьму перед собой. Воздух было холодный, и пахло почему-то чем-то сладким, отдаленно знакомым. Элазар не сразу понял, что пахло теми самыми сладостями, которые они в детстве любили с Эрном. Он двинулся вперед, вслепую ступая в кромешной тьме, и спустя несколько тэ различил мигающие вдалеке огни. Ускорив шаг, Элазар вскоре приблизился к двум воткнутым в землю факелам, которые отбрасывали тусклый неяркий свет на темную землю. По правую руку от Элазара возвышались массивные медные врата, испещренные многочисленными знаками. И глядя на них, холодный страх стиснул грудь файера невидимым обручем. Это были врата в царство Тэрсе, и они не раскрылись перед ним. А значит… — Здравствуй, — раздался в другой стороне знакомый голос. Элазар, повернув голову, с удивлением воззрился на молодого мужчину, не старше двадцати прохождений. У него такие же темные волосы, как у него, только длинные, рассыпавшиеся по плечам, такие же синие, как сумеречное небо, глаза, такие же скулы, губы, линия подбородка. Эрн. Он сидел на каменной скамейке. На точно такой же, какая стояла в Эрриду, окруженная цветущими кустами арни, внезапно вспомнил Элазар. Эрн широко улыбнулся, заметив изумление брата, а затем похлопал на месте рядом с собой. — У тебя за плечами долгая дорога. Ты, наверное, устал. Тот медленно опустился на предложенное место, продолжая неверящим взглядом скользить по знакомому лицу, которое, как он думал, ему уже никогда не удастся снова увидеть. — Эрн… — выдохнул наконец Элазар, осторожно дотрагиваясь до плеча брата, твердого и холодного, словно бы вытесанного из камня. — Ты здесь. Значит… значит я тоже мертв. Слезы Эрра не посчитали меня достойным. Всё кончено. Всё было зря… Всё, что он сделал, было зря. Весь путь, долгий и утомительный, был всего лишь путем к самообману. Ослепленный надеждой он шел прямиком в объятия смерти, от которых не было спасения. И теперь он мертв. И врата Тэрсе закрыты перед ними, потому что он проклят. Быть нам обоим неприкаянными, брат. Эрн глянул на Элазара. — Зря… — повторил он, покачав он головой и, когда Элазар вскинул взгляд на него, заговорил снова, мягко и тихо. — Помнишь, как в детстве мы переодевались в одежду друг друга и дурачили слуг? Мать и та не могла сказать, кто из нас кто. Только отец мог отличить. Он всегда понимал, где ты, а где я, — усмехнулся. — Когда-то мы с тобой были не разлей вода, Эл’ла. Эл’ла. Это старое произвище, данное ему старшим братом, когда они еще были детьми. Только он называл его так. Элазар с горечью понял, что Эрн сказал правду. Они действительно были близки, когда ни он, ни Эрн не понимали еще разницы между собой, не осознавали, что одному предстоит править, второму же томиться в тени. — Помню, — кивнул Элазар. — А помнишь, как ты и твои друзья ставили силки в садах Эрриду? Ты не хотел брать меня в свои игры, говорил, что я все равно ничего не пойму, что такие развлечения не для меня. А я ночью выпускал всех пойманных птиц и зверей, потому что не любил смотреть, как те мучаются потом взаперти. — Я всегда знал, что это был ты, — тихо проговорил Элазар. —  Эрн… кто помогал тебе с заговором? — Думаю, ты и так знаешь ответ, Элазар. Тот только кивнул в ответ. Конечно, этого стоило ожидать. — Почему ты мне ничего не сказал? Почему ты не назвал имена остальных участников? Почему ты не сказал, что среди заговорщиков был Сендер? — Я так злился на тебя, после того, что ты сделал, — голос Эрна продолжал оставаться спокойным и ровным, мертвым. — Ты всегда добивался своего, и ничто не становилось тебе преградой. Ты никогда не задумывался, что потом с теми, кого ты отпихиваешь в сторону. Я восхищался твоей целеустремленностью, твоим напором, силой воли, пока это всё не обратилось против меня… А Сендер всегда был рядом. Он был нам, как отец, он знал нас, знал, как твой поступок ударил по мне. Он предложил решение, и я согласился, потому что ты отнял у меня всё, что было мне дорого, оставив то, что ничего не значило. Когда заговор раскрыли, когда ты бросил меня в темницу, он обещал, что поможет мне, что переубедит тебя, вытащит меня из заточения, если я буду молчать. Но тебя было не переубедить, а потом стало слишком поздно… В детстве мы были так близки, а потом погиб отец, мы с тобой выросли, Эл’ла, и разучились понимать друг друга. Я так и не понял, почему ты меня возненавидел. Элазар сделал глубокий вдох, чувствуя, как от его слов в груди, где раньше тяжелело от болезни сердце Жизни, сейчас расходится терпкая горечь. — Я не ненавидел тебя, Эрн. Я просто… просто не понимал тебя. И даже не пытался. Мне жаль, — вскинул он на брата отчаянный взгляд и замолчал, не зная, что еще можно сказать. — Мне жаль… твоё предательство задело меня сильнее, чем я мог представить. Я знаю, что я должен был выдержать, остыть и не рубить с плеча, но… Если бы я мог, я бы поступил иначе. Мне жаль, брат. Я не хотел, чтобы все привело к такому концу между нами. — Знаю. — Прости меня, Эрн… за всё, что я сделал. Я сожалею об этом. Правда, сожалею. Элазар отвел взгляд, глядя на врата Тэрсе, на которых дрожали неясные отблики факелов, а затем вздрогнул, почувствовав, как ему на плечо легла холодная и тяжелая ладонь Эрна. — Я давно простил тебя, брат, — раздался его приглушенный голос. — Тебе осталось лишь простить себя самого. Когда Элазар повернул голову, Эрна рядом не было. Он стоял у подножия врат, у трех каменных ступеней, ведущих в царство Тэрсе. — Сендер уверен, что ты погиб на проклятых руинах. Он объявил всем, что ты мертв. И сейчас длится траур. Но через двадцать три восхода он кончится. Сендер возложит на голову царскую тиару в Урде, а потом отправится в Эрриду, где возьмет в жены нашу сестру и положит начало новой династии. Династии файеров, а не детей Энтару. Элазар к нему приблизился. — Зачем ты мне всё это говоришь, Эрн? — хмуро поинтересовался он у него. — Я мертв. Я ничего больше не могу сделать. Я проклят, и я даже не могу вступить в царство Тэрсе! Сендер теперь может делать всё, что хочет. Царь мертв, да здравствует царь! Эрн поцокал языком, приближаясь к нему. Замерев прямо перед братом, он заговорил снова, на этот раз с едва уловимым оттенком насмешки: — Эл’ла, разве ты прошел весь этот долгий путь, чтобы под конец сдаться? Опустить руки и смиренно принять свою судьбу? На тебя это совсем не похоже. — Я не понимаю, о чем, — прошептал Элазар, вглядываясь в такие же синие глаза, как у него. — Я мертв, Эрн. Я устал. Слезы Эрра меня не исцелили. Что ты хочешь, чтобы я еще сделал? Но тут Эрн схватил его за руку, стиснул пальца так сильно, что Элазар зашипел от боли. — У одной женщины умирал сын. Это было давно, еще когда Ниппурии покровительствовал Эрр, бог врачевания. В отчаянии женщина пришла в его храм и взмолилась. И её горе тронуло сердце бога. Он набрал воды из источника жизни и дал ей. Один глоток для твоего сына, сказал он. Сын выпил воду и впал в глубокий сон, похожий на смерть, Элазар. Его сердце остановилось, а дух отправился в подземный мир, где он предстал перед очами Эрра. Элазар дернул было руку, но Эрн стискивал его запястье крепко. — И спросил Эрр мальчика. Достоин ли ты спасения, Элазар, сын Эрда? — Элазар вздрогнул от других ноток в голосе брата, глубоких, пробирающих, чужих. — Достоин ли ты снова ходить под светом Зрячего? Элазар поднял взгляд, глядя на незнакомое лицо перед собой. Теперь его руку стискивал уже не брат, а кто-то другой. С лицом, бледным, красивым, словно бы высеченным из мрамора. Глаза незнакомца были темные, как первобытная тьма вокруг, и взгляд их выворачивал наизнанку. — Нет. Не достоин, — губы онемели, но Элазар все равно вытолкнул из себя эти слова. — Я убил брата и занял его место. Я нарушил законы Энтару, напав на фурий в священные семь дней. Я разорял чужие храмы и убивал жрецов. Я проклят. Эрр улыбнулся, слушая его. — Скромность не красит царей и завоевателей, — произнес он, а затем резко выбросил руку вперед, и Элазар не смог издать ни звука, когда ладонь бога легко вошла в его грудь, прошла сквозь кожу и кости, стиснула сердце Жизни. — Ты прошел такой долгий путь, Элазар, чтобы теперь уступить и отойти в тень? Ты боролся до последнего вздоха, ради того, чтобы теперь опустить руки? Ты на самом деле готов умереть? — Нет. Не готов, — процедил Элазар сквозь зубы, чувствуя, как Эрр стискивает ладонь сильнее. — Хорошо. С этими словами бог резко дернул руку назад, и Элазар упал на колени, чувствуя, как по телу разливается странная тяжесть. Он поднял голову, глядя на пальцы Эрра, перемазанные чем-то вязким и черным, и бог улыбнулся ему. — Это была хворь, пожирающая твое тело, — он отряхнул руки, а затем приблизился к Элазару, который уже осел на землю, чувствуя, как с каждым тэ конечности тяжелеют, тянут его вниз, словно привязанные к груди камни. — Тебе дан второй шанс, Элазар, сын Эрда, — прошептал бог, и спустя тэ его лицо вновь сменилось неподвижным лицом Эрна. — Воспользуйся им с умом. Будь же достоин, брат. Он положил ладонь на лоб Элазара и оттолкнул того. И Элазар зажмурился, приготовившись к падению, но холодной и влажной земли под ним не оказалось. Только густая бесконечная тьма, в которую он стремительно провалился. — Повелитель! Сперва был голос. Голос Нэтанеля, а потом были чьи-то руки, которые пытались его посадить, и Элазар не стал им сопротивляться. Вскоре он спиной почувствовал что-то холодное и шершавое. Камень, мелькнула запоздалая мысль. Приоткрыв глаза, Элазар сразу же зажмурился от тусклого утренного света, показавшегося ослепительным после тьмы подземного царства, а потом, когда глаза привыкли, воззрился сперва на перепуганного раба рядом, потом же на Тень, стискивающую от беспокойства кулаки. Элазар слабо ей улыбнулся, и в следующее тэ фурия прижалась к нему. — Мы думали, ты умер, Зверь, — услышал он её сдавленный шепот. — Ты был мертв. Я испугалась, что это всё, конец… что ты к нам не вернешься. Она отстранилась, и Элазар заглянул в её светлые глаза, где всё еще стояли слезы. Он осторожно погладил её по щеке, и Тень накрыла рукой его пальцы. — Всё хорошо, лоат, — тихо произнес. — Я здесь. И я жив. Спустя несколько тэ он поднялся на нетвердые ноги, вспоминая случившееся: то ли он действительно оказался в подземном мире, то ли это просто было дивным сном. Элазар дотронулся до шрама на груди, прислушался к перестуку сердец, но никаких перемен не ощутил. Но и боли, его привычной спутницы все эти прохождения, тоже не было. Тебе дан второй шанс, Элазар, сын Эрда. — Повелитель? Элазар глянул на Нэтанеля, а затем на Тень с Шейной, также не сводящих с него беспокойным взглядов. Он вспомнил то, что говорил ему Эрн. О трауре, объявленном Сендером, о его желании жениться на сестре и занять престол Эрриду. Он глянул на спящих неподалеку слутов, а затем на Идигну, чья поверхность засверкала под рассветными лучами Зрячего. Воздух был холодный и свежий, и Элазар вдохнул его полной грудью, вспоминая темноту и холод царства мертвых. Он жив, и это главное. Он больше не среди неприкаянных духов. Элазар опустил взгляд и коснулся тонкого розоватого шрама на боку. Всё, что осталось от той самой, никак не заживающей, постоянно кровоточащей раны. Воспользуйся им с умом. Элазар шагнул вперед, чувствуя в теле небывалую легкость и бодрость. Если это правда, то, что сказал Эрн, нельзя терять время. Он должен прибыть в столицу, как можно раньше, и сделать то, что давно должен был сделать. Наказать предателя и разрубить узел интриг, давно плетущихся за его спиной. — Мы возвращаемся в Урд, — твердо произнес он. — Через двадцать три восхода закончится траур, и Сендер станет царем файеров. Мы должны успеть в Ниппурию до того, как он отправится в Эрриду и женится на моей сестре. Дорога нам предстоит долгая и трудная, а потому нам нужно выдвигаться прямо сейчас. Поедем вдоль Идигны. Если гнать слутов и день, и ночь, нам удастся добраться до города за двадцать восходов. Он решительно двинулся к одному из четырех слутов, забрался в седло, наблюдая, как остальные усаживаются верхом. Когда все заняли свои места, Элазар без лишних слов ударил слута пятками в бока, и первым погнал ящера вдоль реки. Будь же достоин, брат.