О чем молчат города

Когда внутри все улеглось, Лем подумал: а может, к черту его, это запечатление? К черту Луку Митича? И его гипотетических братьев тоже к черту? Лем выждет приемлемое время, найдет себе парня попроще и будет трахаться с ним и только с ним. Это неплохо. Это, конечно, чертовски скучно… но неплохо. Это единственный способ не облажаться, не стать звездой дюжины эротических снов, пары роликов в интернете и трех десятков сплетен, каждая из которых может для тебя плохо закончиться. Моногамия – не то, за что Лем готов был поблагодарить своих далеких предков. Чертова моногамия, вбиваемая в голову с шести лет; моногамия правильная, чистая, идеальная, одному омеге – один альфа, который будет с ним навсегда. Одной девчонке – один влюбленный в нее мальчишка, от которого она будет рожать, с которым будет жить, которого будет обстирывать и кормить до скончания лет. Волки верны своей паре. Лучший пример для людей. Но если ты не нашел свою пару, и настойчиво ищешь ее, меняя одного человека на другого – стыд тебе и срам. Может, в Виркот-Вейле к этому относятся проще, чем в крошечном заскорузлом Фулбридже? Возможно, мегаполис дает своим жителям чуть больше свободы, чем городок, в котором каждый второй посещает церковь, а каждый первый держит Новую Библию на полочке рядом с кроватью? Лем не знал. И не хотел проверять – по крайней мере, не на собственном опыте. Остальные пусть ебутся с кем угодно и в каких угодно позах, а ему – нельзя. Ему нельзя… Он ученый – уже обжегся на этом, и больше не хочет. Так что к черту его, это шикарное запечатление. К черту Луку Митича. И его гипотетических братьев тоже к черту. Лем так решил – и был верен этой мысли ровно до тех пор, пока на паре по экологической синергии Лука Митич не сел за соседнюю парту. Посмотрел на Лема. Развернул тетрадь. И ничего не сказал.

* * *

Наверное, это был самый целомудренный роман в жизни Лема. Да и черт знает – это вообще роман был? Или что-то другое? Лука всегда молчал – даже «привет» и «пока» было для него чем-то лишним, ненужным; чем-то таким, ради чего не стоило открывать рот. Зато рот стоило открывать ради поцелуев. Однажды они целовались почти полтора часа, прогуляв лекцию Кэлвина Фарли, на которую Лем записался с первых дней обучения в окружном технологическом. От тех поцелуев горели губы, горела кожа на кончиках пальцев, горело в паху, между ног, в увлажнившемся очке, - а Лука прижимал его к стене, положив ладони на стеклобетон с обеих сторон от головы Лема, и целовал-целовал… Целовал так, что заканчивалось дыхание, а внутри поднималось душное, мучительное чувство – сродни тому, которое ты испытываешь во время долгого нырка под воду. Лем дотрагивался до чужого языка, скользил по ребристому нёбу и плавился. Разлетался во все стороны, словно капля ртути, а потом не мог собрать себя обратно. Ведь как ни старайся – что-то в тебе все равно окажется другим. Может, часть тебя потерялась – закатилась крохотными серебристыми шариками под шкаф… А может, ты добавил в себя что-то лишнее – то, чего раньше не было ни в твоем теле, ни в мозгу. Пару раз они занимались сексом, но это было как-то странно, не всерьез. Тайком и украдкой, будто Лука боялся оставаться с Лемом надолго, и потому выскакивал из его койки, как ошпаренный. Лем зря опасался публичности – похоже, младший Митич сам пытался сохранить их отношения в глубоком секрете. Наверное, это можно было принять на свой счет и обидеться… если бы не то безропотное, тихое, вечно хмурое упрямство, с которым Лука ожидал Лема на ступеньках заднего двора. Или в переходе между корпусами. Или в спортзале, где у них было общее занятие по средам и субботам… Лука ждал. И смотрел на Лема так жадно, будто и тронуть его боялся, и не трогать – не мог. В такие мгновения Лем помогал ему – сам протягивал руки, обхватывая ладонями его лицо, и медленно целовал в губы. Под пальцами ощущались впадинки шрамов – один тянулся от губ, заползая на левую щеку; еще два виднелись у правого глаза. Как будто давным-давно Луку задело шрапнелью. Когда Лем прикасался подушечками пальцев к этим шрамам, ему казалось, что они до сих пор болят.

* * *

Эти странные недоотношения, казалось, могли продолжаться до летних каникул… Если бы шестого октября, прямо в студенческой столовой, между лекцией по космоэнтропии и лабораторкой по интегрированным биологическим средам, в жизнь Лема не ворвался Кай.

* * *

- Привет, я Кай, - сказал Кай. И протянул руку. Лука сидел на соседнем стуле, нахмуренный и тихий, - в общем, такой же, каким был в девяноста девяти случаях из ста. Кай восседал от него по левую руку – расслабленный, с широко раздвинутыми коленями, балансируя на поставленном на две ножки пластиковом стуле. На его черной майке было две стрелки. Одна указывала вверх и была подписана: «МУЖЧИНА». Другая – вниз, и слово рядом с ней задирало планку до небес: «ЛЕГЕНДА». Лем подумал, что такая майка больше подошла бы Луке – вот уж где был легендарный хуй! – и молча протянул Каю руку. - Лука много о тебе рассказывал, - сказал Кай, крепко пожав его ладонь. Потом взял со столика здоровенный пластиковый стакан с милкшейком и с хлюпаньем отпил через трубочку. Выглядел он, как человек, у которого в милкшейке должно быть как минимум сорок процентов долитого алкоголя. Зачем еще взрослому парню может понадобиться милкшейк? - М-м-м-м, - протянул Лем. Он сомневался, что Лука умеет говорить предложениями длиннее трех слов. Может, в своей специальности тот был гением и заслуженно получил грант, но связная речь не числилась в списке его способностей. Короче, было крайне сомнительно, чтобы он рассказывал друзьям о Леме хоть что-нибудь. Если только Кай не волшебник, рядом с которым даже кусок дерева заговорил бы и превратился в Пиноккио. - Тоже любишь Кэлвина Фарли? - спросил Кай, оторвавшись от трубочки и прекратив булькать милкшейком. Потом указал стаканом в сторону Луки. – Он обожает Кэлвина Фарли. Все его книжки с автографами скупил, с шестнадцати лет маньячил – Кэлвин Фарли то, Кэлвин Фарли сё, биологическая теория космогенеза – это гениально, ничего такого люди больше не придумают… Лука сидел, опустив голову и молча уставившись в пластиковый белый стол. Перемена подходила к концу. - М-м-м, - повторил Лем. – Да. Люблю. - Круто, - сказал Кай, отставив стакан и поднявшись на ноги. Сунул руки в карманы обтягивающих штанов. Он был красавчиком – блядь, да такое лицо впору печатать на обложках журналов! Плечи узкие; кубиков на животе, должно быть, отродясь не водилось, но в его чертах было что-то хищное – как у дикого хорька, способного обглодать тебе лицо, если ты косо на него посмотришь. У Кая был тонкий курносый нос, темная щетина и такой изгиб губ, словно их ваял из мрамора какой-нибудь продвинутый чувак из Древней Греции. Резкие скулы и впалые щеки; жесткий ежик волос, лоснящийся от геля и зачесанный ото лба к макушке… Красивый парень. Сумасшедше красивый. Острый, как лезвие медицинского скальпеля, которым выпотрошат твои бренные кишки. - А музыку ты любишь? – спросил Кай, остановившись в полушаге от Лема. Зубы у него были ровные. Глаза – светлые. На подбородке – упрямая ямочка, как будто к глине притронулись острием карандаша, а потом дали ей застыть. Стопроцентный альфа. Чтобы понять это, не обязательно было ощупывать его член на предмет наличия узла. - И музыку люблю, - сказал Лем, медленно втягивая ноздрями воздух. Запахом Кай был похож на Луку – никакого парфюма, только живое, теплое, телесное. Самое настоящее, чего не смоет с тебя никакой душ. – Я много чего люблю… - Круто… - повторил Кай, улыбнувшись. И лицо его из модельного, выверено-красивого, вдруг стало естественным. Тоже красивым, но какой-то пацаньей, простой красотой. – Сегодня в «Гарридо» играет диджей из Монако. Я иду с друзьями. Пойдем? Лем оторвал взгляд от Кая и его резкого, сложенного из прямых линий лица. Быстро посмотрел на Луку. - Я… - Он не против, - невозмутимо сказал Кай. Руки в карманах оттопыривали его узкие штаны, и казалось, что они вот-вот лопнут по швам. – Лука сказал – ты тут новенький, и тусить тебе не с кем. Студенческие сходки – смертная скука, а мои ребята всегда рады новым друзьям. Лука по-прежнему смотрел в стол. Брови его были нахмурены, но это мало что значило. Трудно понять оттенки эмоций по лицу того, кто всегда выглядит, как недовольный жизнью бородатый мишка Тедди. Лем сглотнул, коротко дернув кадыком, и сказал: - Я подумаю.

* * *

Сначала была дискотека в «Гарридо». Потом – вечер средиземноморской кухни в «Симпозиум Гейтс». Потом – выезд на рафтинг к Аппалачским горам… А потом, в самом разгаре октября, когда небо стало лилово-серым и скучным, на заднем сиденье припаркованного у обочины авто Лем впервые отсосал Каю. На остальное времени не хватило – парочка, которая обжималась на передних сиденьях, быстро и бурно кончила (то ли от счастья, то ли от неловкого подросткового петтинга), и Лему пришлось довольствоваться малым. Кай тогда не проронил ни слова. Не сказал – «вау, это было круто…», хотя это было круто, и Лем это знал. Не сказал – «эй, ты разве не встречаешься с Лукой?» Лему не нужно было напоминать об этом. Он и так был в курсе. Черт знает, что его тогда дернуло – он и сам не помнил, зачем полез Каю в штаны, зачем расстегнул тугую ширинку, высвобождая член из-под трусов, и привычно нырнул головой вниз. Наверное… Наверное, это была благодарность. В Лемовой шлюшьей манере – жил как умел, общался как умел, благодарил как умел… Короче, в тот вечер он был на сто процентов самим собой. А быть собой рядом с Каем хотелось просто нестерпимо. Тот был ярким, заразительно поспешным и легким на подъем. Он был медбратом – и, видит Бог, Лем так и не понял, когда конкретно Кай ухитряется работать. Вокруг него всегда были мальчишки, девчонки, подростки и взрослые всех социальных групп, возрастов и окрасов, и все они вращались, кружились, водили бесконечный хоровод, в котором одна тусовка сменялась другой, пятая – десятой, и каким-то магическим образом Кай ухитрялся не повторяться – ни один вечер, проведенный с ним, не был похож на другой. Парень-рубаха. Парень – оторви и выбрось. Парень легкий, свободный, доливающий водку в свои милкшейки, с одинаковым азартом танцующий под диско и драм. У него были девушки и были парни, и Лему казалось, что ни с кем из них Кай не спал – они приходили и уходили, держались за руки, иногда целовались, но Лем ни разу не видел, чтобы Кай уезжал с кем-нибудь из них домой. Словно ему нужны были люди вокруг, но не отношения. Каю было двадцать пять. И член у него был… не легендарный, как обещала майка, но все равно классный, с лаково блестящей головкой, легко обнажающейся из-под крайней плоти – достаточно сжать пальцы вокруг ствола и двинуть рукой. Пока Лем сосал ему, весь мир был настолько же далек от них обоих, как чертов Кай был далек от отношений. Это ничем не закончится, - подумал тогда Лем. Это ни к чему не ведет. Это ничего не значит. Это никого ни к чему не обязывает – только не Кая, Кая ничто и никогда не могло обязать! Даже лиловая униформа, казалось, не связывала его клятвами Ипполита, или на чем там клянутся медики… Нет, Лем не сомневался в том, что к своей работе Кай относится серьезно. Вот только он не хотел доучиваться и становиться врачом. Как не хотел вступать в отношения и доводить их до свадьбы. Он был игроком – но брак или профессия врача связали бы его, приковав к месту и завершив игру. Жизнь – 1, Кай – 0. Нет, не так все должно было закончиться! Лем это знал. И потому удивился, когда Кай появился в кампусе, обменялся с Лукой рукопожатиями и бросил Лему через плечо: - Отойдем?

* * *

- Почему ты с ним? – спросил Кай, идя по бордюру и балансируя на нем, нагибаясь то влево, то вправо, но все-таки удерживаясь на узком бетонном ребре. Руки его уже привычно были засунуты в карманы. Черные волосы, блестящие от геля, вызывающе топорщились. А глаза были больными. Совсем плохие глаза – как у человека, которому совершенно не хотелось вести этот разговор. - Я… Лем прикусил щеку изнутри. Помолчал. Потом зачесал волосы от лица, скрестил ладони на затылке и запрокинул голову, уставившись в небо. Оно было все такое же скучное – серо-лиловое, как перед дождем. - Я даже не уверен, что я с ним, - признался Лем. - А как еще? – непонимающе спросил Кай. – Пацан хвостом за тобой ходит… Он впервые в руках омегу подержал, для него это важно. А ты, значит, «не уверен»? Лем тряхнул головой, убрав руки от затылка. Белые прямые волосы упали на лицо. - То, что я у него первый, еще не значит, что это любовь, - сказал он. – У меня таких «любовей» было… Почему-то Лем не сомневался, что Каю можно такое сказать. Что он не растреплет, не осудит, не сделает из Лема посмешище. Вряд ли поймет… но и тыкать в морду Новой Библией не станет. Кай спрыгнул с бордюра, повернулся лицом к Лему и зашагал спиной вперед. Под его кроссовками хрустели мелкие камушки и песок. - Ты ему нравишься, - сказал он. А потом добавил: - Мне тоже. Лем шел за ним, похрустывая камушками, сунув руки в карманы безразмерной толстовки. Эту толстовку – вырвиглазно-желтую, яркую – на прошлой неделе подарил ему Лука. Просто завез и оставил – как будто хотел этим что-то сказать, но не придумал, что. - А я тебе нравлюсь? – спросил Кай, не выдержав тишины. Лем засмеялся. «Нравлюсь», «не нравлюсь»… Детский сад. Территория кампуса закончилась, и они развернулись, так же неторопливо зашагав в обратную сторону, к корпусу факультета синергетики. - Я бы тебе отдался, - сказал Лем, помолчав. Кай шагал, изредка задевая его плечо, наклонив голову и глядя под ноги. – Но если ты хочешь быть у меня единственным… боюсь, ты опоздал на пару недель. «Я готов изменить с тобой Луке». Вот так. «Но бросать Луку ради тебя не буду». Кай вытащил из кармана мобильник и, не глядя в экран, одним пальцем набрал сообщение. Отправил, посмотрел на Лема и сказал: - Я не хочу. Лем с трудом оторвал взгляд от его руки, в которой покоилась глянцево-черная пластина мобильного. - … что? - Я не хочу, - невозмутимо сказал Кай. – Быть у тебя единственным. И я не хотел отбивать тебя у Луки. Просто… Над их головами проклюнулась яркая, звенящая голубизна. Как будто пелену туч разрубили, и теперь небо протекало в разрезы. Сочилось наружу, словно кровь из раны. - Просто подумал… - совсем тихо сказал Кай. - Вдруг ты сможешь быть и с ним, и со мной?

* * *

Первый секс с новым для тебя человеком – это самое чистое, самое обнаженное и откровенное из того, что ты можешь испытать в своей жизни. - Давай сюда… - Тебя давно не выгоняли из туалетных кабинок? - Будем вести себя тихо – не выгонят… Кай был ниже на пару сантиметров и, должно быть, легче на пару килограммов. … и это ничуть не сказывалось на его альфьих чертах. По крайней мере, лицо у него было именно такое, какими альф рисовали на листовках и описывали в романах для омег. Странно, но романы для омег также пользовались спросом у женщин. Почему так, Лем не понимал. - Гондоны есть? - Обижаешь… Лем засмеялся и больно укусил Кая в губы, а потом стиснул зубами кончик его языка, упрямо не отпуская, постанывая в его рот от возбуждения. Лему было хорошо. Впервые за долгое время ему было хорошо. Раньше он боролся с собой, мучил себя, повторял себе это раз за разом – у тебя есть Лука, у тебя есть Лука, остановись, всё, хватит! Моногамия, моногамия, моногамия. Блядские волки… Он всегда боролся. Сколько себя помнил – сначала выбирал одного парня, потом начинал тянуться к другому, - потому что тот, первый, был не совсем тем (или совсем не тем), в чем нуждался Лем. Эта борьба всегда заканчивалась одинаково – тем, что Лем оказывался в туалетной кабинке с кем-то, кто совсем не был его официальным бойфрендом в текущий момент. Теперь он отказался от борьбы. Раз ты все равно проиграешь, то почему бы не оказаться в туалетной кабинке сразу, не угрызаясь совестью и стыдом? - Сначала Лука, теперь я… - выдохнул Кай, прижимая его к хлипкой перегородке между кабинками. – Нам стоит ожидать, что в очереди нарисуется кто-то третий? Лем раздвинул колени, прижимаясь пахом и бедрами, обхватывая кончик чужого языка теперь уже губами, лаская его нагло и медленно, словно посасывая леденец. - Наверняка, - кивнул он, дернув ремень на штанах Кая. Расстегнув, потянул грубую кожаную ленту из шлевок. Он и сам не знал, чего хочет больше: чтобы Кай принял это за шутку? Или понял, что Лем говорит всерьез? - ... как раз думал опробовать кладовку на третьем этаже с кем-нибудь с биотеха. Видел одного красавчика – метр девяносто, наверняка футболист... Как думаешь, он по мальчикам? Руки Кая замерли. На одну долгую, оглушительно тихую секунду Лем испугался, что перегнул палку. А потом Кай засмеялся и развернул его носом к стенке, сдернув узкие джинсы по бедрам вместе с бельем. Наклонился, задирая на спине Лема толстовку, и провел языком по линии позвоночника, щекотно и мягко, тиская в пальцах крепкий бледный зад. - Точно нет, - сказал он, повторяя дорожку поцелуев в обратном направлении – сверху вниз, доходя до ложбинки между ягодиц. Кай не был глубоким. Не было в нем той бесконечности, которая мерещилась в молчаливом, вынашивающем нечто внутри себя Луке. Кай не был гением, не сидел на гранте, не пытался получить права на эксперимент, который мог доказать один из тезисов биокосмогенеза. Зато Кай был приземленно, по-бытовому мудр. Этой мудрости хватало, чтобы не принимать за чистую монету то, о чем болтал Лем, и уж тем более – не обижаться на его слова. … а может, Кай был слишком наивен, чтобы поверить этому. Чтобы признать, что парень, уже изменяющий его другу, может изменить и ему тоже. Лем заполошно вздохнул, уткнувшись лицом в стенку, и заелозил руками, отыскивая опору, цепляясь за перегородку подрагивающими от возбуждения пальцами. Тихо простонал, откликаясь на прикосновения чужих губ и языка – а может, делая это намеренно, порнографически. Кай развел его ягодицы и скользнул между ними языком, толкнулся кончиком, растягивая сжатое очко и проникая вовнутрь, лаская самым бесстыжим из всех самых бесстыжих образов – словно решив оторваться за все те недели, что уже хотел это сделать, но не решался. Лем его не торопил. Только кусал губы от мучительного, сладкого удовольствия – когда чужой язык не проникал вовнутрь, а только елозил там, делая влажно, как у девчонки между ног. Там все чувствительное, а когда кончик языка проскальзывает глубже, от этого короткого, почти невинного движения всю спину обсыпает мурашками. Кай лизал его старательно, неторопливо, смешивая слюну с естественной омежьей смазкой. Той было немного, - почему-то у Лема её всегда было чуть, - но, чай, не девственница уже сто раз, потерпит… Видимо, Кай решил так же. Рывком поднялся на ноги, прижался грудью к гибкой спине, наспех расстегивая и приспуская свои штаны, и пристроился к заднице Лема возбужденным членом. Дразняще поелозил там головкой, растягивая удовольствие, но пока что не проникая внутрь. Ощутив член между ягодиц, Лем простонал, покорно подставился весь – мягкий, умелый, наконец-то расслабленный. Даже если сейчас их застукают и выгонят из туалета с воплями, ему будет не жаль. А если не выгонят... что ж. Еще лучше. Когда Кай толкнулся бедрами и быстро, методично задвигался, Лем чуть не заорал. Он чувствовал это в подробностях – вот крупная округлая головка раздвигает края; вот проникает вовнутрь, дюйм за дюймом наполняя, надавливая, тесня нежное горячее нутро. Лем закусил губу до яркого, отмеченного алым следа, укладываясь щекой на стену и позволяя пялить себя, как распоследнюю девку – но так, как ни одна девка в туалете универа не позволила бы. «Больно, фу, грязно, может, не будем?» «У тебя есть презик?» «А смазка?» «А может, мы лучше...» Нет, не лучше. Ни одна баба не удовлетворит бисексуального мужика так, как это сделает омега со своим текущим задом. Кай прошептал ему что-то – вроде бы, просил быть потише, - наращивая понемногу темп, проникая внутрь глубокими толчками. Лем закусил губы, улыбаясь шало, насмешливо, а потом оглянулся через плечо, пытаясь поцеловать, хоть как-то дотянуться до чужих губ, прогибаясь в спине почти до боли. Двинул задом резче, охотно принимая в себя и поддерживая выбранный темп, а потом застонал снова, с закрытыми глазами и распахнутым ртом, настолько сосредоточенный на собственных ощущениях, что кажется – застукай его кто, он даже не заметит. Кай засмеялся – хрипло и как будто бы пьяно, наклоняясь вперед и ловя его губы, втягивая в жадный, влажный поцелуй, в котором глушатся все стоны – и свои, и чужие. Поднял руку и прошелся ею по животу Лема, добрался до груди и стиснул сосок сквозь толстовку, практически трахая его языком в рот, едва не сорвав со стены держатель для бумаги. Лем дрогнул всем телом, отзываясь на грубоватую ласку и постанывая в такт – громко, протяжно, лишь слегка приглушенно за счет поцелуя. Да и поцелуй ли это, если язык немеет, губы не слушаются, и единственное, о чем удается думать – это не поцелуй вовсе, а крепкий гладкий хуй, так удачно растянувший задницу? Лем зажмурился, словно от боли, и внезапно схватился за чужую руку, пытаясь удержаться на плаву, постанывая почти отчаянно. - Я... я сейчас... Он стиснул пальцами чужое запястье, а второй рукой вцепился в перегородку между кабинками. Крупно вздрогнул, ощущая, как пульсирует внутри член Кая, и чуть не заплакал от этого чувства – так больно, сладко, умопомрачительно! Нельзя, нельзя, нельзя такое терпеть! Застонал снова, насаживаясь вдогонку еще, и еще, и еще, используя чужой член, словно игрушку из сексшопа, но при том крепко держа Кая за руку, прижимаясь телом к телу и зная точно, что ни на какую игрушку это бы не променял. Запечатление пришло, когда Лем уже чувствовал, как сладкой судорогой сводит у него между ног, как бедра стискиваются, а между ягодицами все пульсирует от сладкой, изумительной наполненности. Кай сжал его сильнее, обхватив руками, и это было так… … кажется, Лем даже на секунду отключился. Земля ушла у него из-под ног, и Лем упал в небо – на две сотни километров вверх, в абсолютную тишину и пустоту. Это было так же, как с Лукой, и в то же время совсем по-другому. Лем завис в великолепном космическом НИЧЕМ, или ЧЕМ-ТО, или ТОМ САМОМ, в чем летят на своих сверхскоростях спутники. Желтая толстовка надувалась парусом, обнажая живот, а сверху, в зените, словно раскатанное в плоский пылающий блин, сверкало Солнце. Когда Лем пришел в себя, Кай уже отматывал из держателя туалетную бумагу и приводил себя в порядок. Помедлив, Лем положил руки крест-накрест на стену кабинки и уперся в них лбом. Потом спросил: - Как тебя зовут? Кай фыркнул, вытирая член целой охапкой шуршащей, причудливо свивающейся кольцами бумаги. - Ауч! Это обидно. Я думал, мы уже познакомились… - Как тебя зовут? – тихо повторил Лем. Кай помолчал. Потом отбросил бумагу, и она с шелестом стекла по фаянсовому бачку унитаза на пол. - Малахия, - сказал он, и в его голосе больше не чувствовалось насмешки. – В другом прочтении – Малакай. Лем сцепил зубы, не отрываясь лицом от скрещенных рук. «… все трое – с заковыристыми христианскими именами. Предки явно были фанатами Новой Библии…» Сзади звякнул чужой ремень – Кай натягивал и застегивал штаны. - Мог бы предупредить, что ты его брат, - тихо сказал Лем. Он многое знал о сексе. И о запечатлениях. И о том, что идентичные (или почти идентичные) запечатления возможны только в одном случае – если феромонные комплексы твоих любовников схожи в силу их биологического родства. - Передай бумагу… Чтобы привести себя в порядок, ему понадобилась пара минут. Еще минута – чтобы размять затекшие от напряжения пальцы и ноги. Всего секунда, чтобы вывалиться из кабинки… - О-о-о, я ваш фанат. … и под сдержанные аплодисменты – три ленивых хлопка ладонью об ладонь – понять, что они с Каем в туалете уже давно не одни.