О чем молчат города

Они делали это так медленно, что Лем подумал – он же с ума сойдет от возбуждения, пока хоть кто-то из альф к нему пристроится. А братья игрались… Трогали-гладили его медленными теплыми руками, стаскивали с него джинсы и трусы, а потом разделись сами; Лука сделал это без помощи, а на Кае Лем расстегнул кофту – ухватил язычок молнии и потянул его вниз, обнажая острую линию кадыка, а потом – впадинку между ключицами, узкую грудь и поджарый живот. Как и ожидалось, кубиков на нем не было. Кай с головы до ног был узкий, гибкий и жесткий, словно еловые ветви, упрямо гнущиеся в руках, и Лем восторженно простонал, прижатый им, притиснутый к грубому и мощному телу Луки, оцарапанный его щетиной. Он потек, наверное, еще до того, как все трое оказались без одежды. От майки Лема избавлялись в последнюю очередь – Лука поймал ее в кулак и потянул вверх, открыв голые ягодицы, и несколько секунд просто на них пялился – молча, с таким обалдением, словно увидел эту жопу впервые, а не драл ее уже много раз. Потом опустил руку и нежно погладил правую ягодицу, потянулся еще ниже – к собственному хую, уже окрепшему и боеспособному, как взвод SWAT после учений. Помогая себе рукой, без особых проблем ввел головку в очко – влажное до того, что струйка смазки прочертила на бедре Лема прозрачную линию. Тот простонал, вскидывая руки и позволяя Каю избавить себя от футболки, а затем подчинился рукам альф – боком упал на постель, подброшенный матрасом вверх, и был схвачен Лукой, прижат к его животу и бедрам – так, что шесть дюймов из восьми с половиной с размаху вошли в его зад. - Блядь! Лем вскрикнул, но его тут же заткнули – влажные, медленно-аккуратные губы Кая, который лег напротив, прошлись по губам Лема и обхватили кончик его языка, отвлекая от тянущих ощущений в заду. - Придурки, - прошептал Лем, вряд ли подразумевая под этим что-то конкретное. – Придурки, придурки… блядь, господи… Лука прижался к нему сзади, на какое-то время забыв даже дышать. Помедлил, словно давая Лему привыкнуть, а потом неторопливо задвигал бедрами, наслаждаясь теснотой и упругостью, податливостью его тела и влажным жаром внутри – там, куда погружается член. Лем закусил губы, с удовольствием двигая задом навстречу, и поцеловал Кая – озлобленно, жадно, едва не пропоров клыком его губу. Они гладили друг друга, торопливо ласкаясь, скользя руками по обнаженным телам, изредка впиваясь ногтями и оставляя царапины – и только иногда Лем вскрикивал в чужой рот, когда Лука влетал в него с размаху, со шлепком припечатываясь бедрами к его ягодицам. - Хватит… - выдохнул Кай, не обращаясь ни к кому конкретно. – Дайте мне. Лем последний раз скользнул пальцами по его вздыбленному члену – и послушно перекатился, укладываясь на другой бок. Лука помог ему, подавшись бедрами назад и позволив своему хую выскользнуть, и тут же подставился всем телом – гладь меня, прикасайся ко мне, делай со мной все что хочешь! Глаза у него были отчаянные, и в каждой его черточке – в тонком шраме на щеке, в нахмуренных бровях, в плотно сжатых губах – Лем увидел, чего стоил закрепощенному красавчику этот «тройной» эксперимент. - Расслабься, - прошептал он, обнимая Луку за шею и прижимаясь лицом к его лицу. Ощутил, как сзади пристроился Кай, медленно вводя член и придерживая Лема за бедра. – Дурак… Расслабься, это же охуенно… тебе что, не нравится? Он накрыл ртом напряженные губы Луки, разжал их языком и скользнул вовнутрь, целуя его снова, и еще, и еще. Потом оторвался, мазнув губами по загорелой до бронзового цвета коже, приласкав шею и плавную ямочку под ключицей. Кай подпихнул Лема бедрами под задницу, тихо постанывая и откровенно наслаждаясь тем, как член скользит в тугой, обильно смазанной дыре, - и Лем всхлипнул в ответ, совершенно расслабленный и раскрепощенный, до того поехавший башкой, что в этой постели, наверное, провел бы все свои дни до последнего. В какой-то момент его опять перехватили – грубо и быстро, перекатив на другой бок, впившись пальцами в бедра и наверняка оставив синяк. Лука вбился с размаху, словно и не прекращал двигаться; будто его член только этого и ждал – каждую секунду ждал, когда представится шанс снова засадить! Это было чем-то новым, чем-то невероятно смелым для Луки, и Лем засмеялся, обхватывая руками тело Кая, скользя пальцами вниз и принимаясь грубовато надрачивать его член ладонью. Лука стонал за спиной, пользуя Лема в очко невозбранно, без разрешения, как девку, которой и слова не дали сказать – просто повернули к себе задом и трахнули, - и Лем отвечал на каждое его действие протяжным стоном, обжимая пальцами член Кая и пряча головку в кулаке. Поласкал так еще, касаясь ногтем отверстия, а потом взялся двумя руками, сменяя ладони и скользя ими быстро, по всей длине, - и спустя пару мгновений Кай вскрикнул, сгребая Лема в охапку и трясясь, весь напряженный, натянутый как струна, со вздрагивающим и изливающимся в его ладони членом. Лука продержался еще секунд шесть – и уткнулся лбом в загривок Лема, наконец-то спуская. Это было последней каплей; Лем не выдержал – тоже сорвался в эту пропасть, без гондонов, без страховки, без мозгов, даже без парашютящих растяжек между руками и ногами… … прямо в слепую, ужасающую пустоту.

* * *

Наутро Лем мало что помнил. Кажется, он раз или два просыпался среди ночи – и опять засыпал, зажатый между двумя телами, расслабленный, уютно вытянувшийся на сбитых простынях. А его нога покоилась на щиколотках Кая. Если напрячься и разгрести свои вчерашние действия, разложить их по полочкам, то вспомнить можно было еще много чего. То, как Лука дышал ему в загривок, прижимая к себе и дрожа всем телом. То, как Кай целовал его грудь, защипывая губами соски, и Лем отрывисто стонал, извиваясь и вздрагивая, доходя до криков, - так приятно ему было. То, как его зад под завязку накачали спермой – так, что потекло бы на постель, если бы владелец хуя вытащил его наружу. Подумав об этом, Лем не стал ничего вытаскивать – просто дождался, когда член Луки (или это уже был Кай?) утратит твердость, и расслабленно вытянулся на боку, так и оставив хуй наполовину внутри. Все равно выскользнет во сне… Так и вышло. Лем все это помнил. Это пришло к нему не сразу – словно всплывало в памяти кадр за кадром, момент за моментом, - но все-таки подобное трудно забыть. Впрочем, было кое-что еще. То, что забыть совершенно невозможно – абсолютное, освобождающее чувство невесомости, когда Лем кончал, зажатый между двумя альфами, совершенно одуревший от их феромонов.

* * *

Лем проснулся один. Подскочил на кровати, едва не вскрикнув, и ожесточенно принялся тереть руками лицо. Потом облизал пальцы и запустил их в шевелюру, загладив волосы ото лба к макушке, - и только после этого расслабился. Настало время усесться в постели и подумать обо всей той херне, что они вчера натворили. Задница ныла. Мускулы во всем теле ломило, но это была приятная ломота – от усталости и осознания своей полной, абсолютной оттраханности. И захочешь – а больше не сможешь заниматься сексом, настолько смертельно ты от него устал. - Блядь… - протянул Лем, закидывая руки за голову и потягиваясь. Потом оглянулся. На полу валялись вещи – ярко-красные джинсы, ярко-желтые трусы, ярко-зеленая рубашка и единственное, что в его шмотках было не яркое – белая майка с глубокими проймами, в которых бока видны от подмышек до талии. Вещей Кая и Луки Лем не нашел, - видимо, братья проснулись раньше него. - … эй? – за одной из дверей, ведущих в комнату, виднелась лестничная площадка и балкон, опоясывающий второй этаж и открывающий для обзора часть нижнего. За другой дверью – аллилуйя! – нашлась ванная, и Лем простоял под душем почти полчаса, пытаясь привести в порядок растрепанные мысли и помятое тело. А потом… Потом ему пришлось спускаться. - О-ля-ля, - донеслось из-за спины, когда Лем преодолел лестницу и спустился на первый этаж. – А вот и виновник торжества. Острый и колкий голос – чуть выше, чем у младших братьев. Издевка, которой нельзя научиться – можно только родиться пропитанным ею с головы до ног. Коротко стриженные волосы, белоснежная рубашка и розарий, крестик которого покоится в районе пупка. Захария Митич выглядел так, словно только что телепортировался в этот просторный холл из конференц-зала в Торонто. - Ты же вроде уехал, - сказал Лем, поморщившись. Голова не болела; более того, после душа он чувствовал себя просто отлично, - но была надежда, что если сказаться больным после шумной вечеринки, то на тебя будут чуть меньше орать. Холл был разгромлен. Везде виднелись пустые пластиковые стаканы из-под бухла, чьи-то разбросанные шмотки, перевернутые стулья, битое стекло… Единственное, что находилось на своих местах – два кресла, возле одного из которых стоял Митич, а в другом сидел его младший брат. Самый младший из всех младших. Что-то подсказало Лему, что кресла не остались тут с вечера, а были подняты и переставлены уже сегодня. - Кай смотался со своими дружками до моего визита, - сказал Захария. Лицо его выглядело бесстрастным – в нем не было ни дружелюбия, ни раздражения, ни даже банальной усталости после перелета. – Остатки вашей вчерашней кодлы я разогнал – похоже, моего появления тут ожидали примерно как града в июне. А этот… Он кивнул на Луку. Тот сидел в кресле, молчал и выглядел чуть более нахмуренным, чем обычно. - … этот был застукан на месте преступления, - сообщил Митич. – С хуем в твоей жопе. Лем изобразил лицом оскорбленную добродетель. А потом забил, принявшись искать в разбросанных вещах хоть какую-нибудь завалящую бутылку содовой. - Они взрослые мужики, - буркнул он. – Хотят трахаться со мной – значит, будут трахаться. - А тебе с этого что? – с ноткой вежливого недоумения уточнил Митич. – Если бабла ты не хочешь… - Трахаться я хочу, - пояснил Лем, скрутив крышку с бутылки и жадно отхлебнув из горлышка. – И предпочитаю это делать с красивыми парнями. А братья твои… Он повернул голову, мазнув взглядом по Луке. - … очень красивые. Лука промолчал. Он всегда молчал. Ему так было комфортнее. Черные, масляно-блестящие волосы топорщились над его лбом, падая на лицо. - Может, тогда и мне отсосешь? – предложил Митич, опустившись в кресло и положив руки на подлокотники. – Мне бы не помешало расслабиться после беготни по аэропортам… и этой отвратительной картины у меня дома. Он медленно обвел взглядом холл, показывая, что имеет в виду. - А тебя не смущает присутствие брата? – резко ответил Лем. – Может, хоть разрешения у него спросишь? Я, вообще-то, его парень. Митич помолчал, осмысливая услышанное. А затем приподнял бровь. - Лука – мой брат, - с ноткой удивления сказал он. – Все, что принадлежит ему, принадлежит и мне тоже. Его шмотки, его тачки, его парни, даже его бейсболка с автографом того придурка из «Тьюлип»… Лем сцепил зубы, пытаясь перебороть себя и не вылить оставшуюся в бутылке воду на голову самого дорогого мужика в Виркот-Вейле. Сколько бы миллиардов не накопил на личных счетах Захария Митич, любому хамству должен быть предел. - Он весь мой, - очень тихо и очень твердо сказал Митич. – Весь, со всеми потрохами, пломбированными зубами, удаленным аппендиксом и конским хуем. Захочу – сам его трахну, и он мне ни слова не скажет поперек. Лука смотрел прямо перед собой. Он не был бледным, не был даже испуганным, он был… как всегда. Казалось, ни одно из тех слов, которые сейчас били Лема под дых, его не касалось. - Ну ты и ублюдина… - выдохнул Лем. – Ты таким родился, или вас в этих хэдж-фондах специально учат быть мразями? Митич расхохотался и вскинул руки перед собой. - Не воспринимай все так буквально! – воскликнул он. – Я бы не тронул своего брата и пальцем. Но все эти парни и девчонки… Честно – делить с Каем его потаскух было довольно интересно. Лем вспомнил, каким был Кай в самом начале их знакомства. Как он брал за руки своих девчонок и мальчишек; как танцевал с ними на дискотеках, целовался в барах, пил на брудершафт… И отказывал им в сексе. Не спал ни с кем, хотя мог сгребать воздыхателей пачками и бросать в свою постель по двое – по трое. - Точно не хочешь мне отсосать? – спросил Митич, бессовестно-обаятельно улыбнувшись. Вряд ли он ждал положительного ответа, но врожденный сучизм не позволял ему отступить. - Точно не хочу, - ответил Лем, сжимая пальцами пластиковую бутылку. Скольких парней Кая его брат «ополовинил»? А скольких девчонок? Сколько из них, подавленных и опозоренных этой двойной связью, сбежало на следующий же день? А сколько остались? Судя по тому, насколько одиноким в этой шумной, постоянно трущейся вокруг него толпе казался Кай, не оставался никто. - Жаль… - протянул Митич, повернув голову и глядя в окно. А потом кивнул, указав Лему в сторону Луки. – Может, тогда ему отсосешь? Не говори, что не любишь это дело. Сам же знаешь, какой обалденный член у моего брата… Лем закусил изнутри щеку с такой силой, что во рту появился привкус крови. - Может и отсосу, - сказал он резко. – Выйдешь из комнаты, или любишь смотреть? Лука выпрямился в кресле, усевшись ровно, словно его нанизало на штык. Кажется, он хотел возразить, но в последнюю секунду напоролся на взгляд брата и умолк. - Люблю смотреть, - сказал Митич. У него были такие длинные лицо и шея, что казалось – если он встанет, в нем будет метра два. Интересно, - подумал Лем, перекинув ногу через бедра Луки и задумчиво целуя его колючий подбородок, - член у него тоже длинный? - Люблю артистичных, - оценил Митич. Лем коротко глянул через плечо – едва-едва, из-под челки, равнодушно мазнув по Митичу взглядом, и наклонился к чужой шее. Провел языком до ключиц, нашаривая руками ремень Луки и не без усилия – грубая кожа поддалась с трудом, - его расстегивая. Справившись с ремнем, грубовато дернул штаны, сжав их в кулаке и, кажется, едва за хуй не ухватив вместе с тканью. Вскрыл молнию на ширинке и соскользнул вниз, встав коленями на ковер. Помедлив, отвернул края обтягивающих черных штанов, сдернул резинку трусов, высвобождая член Луки, взял его в руку и принялся неторопливо водить губами по стволу – словно по пресловутой флейте, смачивая слюной и едва ощутимо прихватывая губами. Лука вздрогнул. Напрягся всем телом, оставшись без прикрытия штанов и белья, и задышал быстрее, облизнув губы. Наигравшись всласть, Лем оторвался от изучения красивого, хоть и чертовски длинного члена, и поднял лицо. Взглянул из-под челки, влажной от слюны ладонью скользя по стволу туда-сюда – то вбирая головку в кулак, то прогоняя ее сквозь пальцы. В какой-то момент взялся странно, зажав еще не твердый член между указательным и средним пальцами; провел ими от яиц до головки, придержав ее в руке, словно бутон цветка, медленно наклонился и поцеловал. А потом убрал руку, обхватив член губами и принявшись неторопливо сосать, помогая ему окрепнуть и проталкивая в себя дюйм за дюймом. - Хорошую ты шлюху нашел, братишка, - задумчиво сказал Митич. Лем с возбужденным ожиданием прислушался к его голосу: дыхание ускорилось? Или все-таки нет? – С твоим агрегатом поди справься… Все так же глядя Луке между ног, Лем выпустил член изо рта и перевел дыхание. - Нахуй иди, - посоветовал он Митичу. Опустил ресницы, всецело поглощенный процессом, и принялся не без удовольствия сосать – медленными, плавными движениями, никуда не торопясь и не давясь членом, заглатывая его хорошо если на треть – ну и ничего, и не страшно; сначала нужно разогреться, а потом уже раздавать по полной программе. Выпустив член изо рта, быстро обвел языком губы – мягкие и раскрасневшиеся, - а затем насадился на шикарный хуй, наклоняясь к нему с прямой спиной и вытянутой шеей, чтобы наклон головы не мешал пропустить головку как можно глубже – по ребристому нёбу до корня языка, до гланд, до середины горла! Лука не стерпел – положил руку на макушку Лема, зарываясь пальцами в шелковую белизну волос, и слегка сжал. Тот был настолько увлечен, настолько доволен процессом – и своей ролью в этом процессе, - что не заметил ни чужой руки, ни натяжения волос. Внизу Лем обхватил член пальцами, додрачивая не обласканную ртом часть ствола, а вторую ладонь запустил в складки белья и штанов, нащупывая тяжелые яйца, с удовольствием их лаская, слегка притрагиваясь ногтями к разгоряченной коже. Лука мигом откликнулся – содрогнулся всем телом, простонав низко и томно, с бархатной хрипотцой. Снова дернул Лема за волосы, не способный себя контролировать, и слегка подался бедрами навстречу. Сзади скрипнуло кресло. Прошелестели шаги – кажется, по пути Митич носком лаковой туфли убрал с дороги пару пластиковых стаканов и пустую стеклянную бутылку. Лем прислушался, не очень-то реагируя на чужую руку в волосах – привык не реагировать; какие только придурки за волосы не таскали… Иногда лучше потерпеть и воспротивиться, чем блевануть на ковер. Напротив – задержал голову вверху, оставив во рту одну головку, и прихватил ее за щеку. Слегка тронул зубами, позволяя красавчику дергать бедрами и тыкаться хуем в десны и мягкую, скользкую, хорошо тянущуюся поверхность щеки, - а потом взял нормально, пропустив член в горло и задвигав головой, вытащив ладонь из чужих штанов и впившись ею в твердое, обтянутое черной тканью бедро. Вторую руку сунул себе между ног, сжал ноющие яйца и член сквозь вырвиглазно-яркую красную ткань, постанывая и почти задыхаясь с членом во рту – так глубоко он вбивается и сильно растягивает, аж дыхание перехватывает, а ресницы слипаются от проступивших слез. Митич остановился в двух шагах. Потом присел, оказавшись так близко, что Лем, наверное, мог увидеть выражение его лица, если бы на секунду прекратил движение и скосил глаза. - Красивый мальчик… - хриплым полушепотом сказал Митич. Поднес руку к лицу, прикусив костяшку пальца, а затем дотронулся до ладони брата, медленно погладил её и отвел в сторону – чтобы самому запустить пальцы в волосы Лема, сжать и слегка потянуть, вынуждая его оторваться от хуя. – Может, все-таки пососешь мне тоже? Ты же любишь это… Лем обвел губы языком, с явным облегчением сглатывая – слюну и предэякулят; сколько всего во рту скопилось, пока сосал... с трудом разлепил ресницы, провел по ним кулаком, отбрасывая челку с лица и вытирая слезы, но стряхивать с себя чужую руку не стал. Помедлив, убрал кулак от собственного члена и обхватил ладонью чужой – горячий, еще влажный после минета, до того напряженный, будто Лука готов был спустить сию секунду. Просто сорваться и заляпать спермой расслабленное, так неосмотрительно подставленное лицо. Чуть повернув голову, Лем наконец-то разлепил губы. - ... а тебе есть что предложить? Речь, конечно же, шла не о деньгах. Не о подарках, не о тачках, не о чем-то еще, - а исключительно о том, что в штанах. Митич встал. Быстрым движением расстегнул молнию на брюках и приспустил их вместе с трусами, обнажая крепко стоящий член – не такой мощный, как у Луки, но тут вообще было трудно тягаться. А затем потянул голову Лема к себе – уверенным жестом, тихо засмеявшись в ответ на разочарованный вздох брата. Лем даже не вздумал ему воспротивиться. А может, просто не понял, что можно было это сделать. Только рот открыл, такой послушный и расслабленный, словно теперь за два отработанных хуя потребует двойную оплату, и сунет в задний карман туго скрученный жгут из долларов, обернутый тоненькой желтой резинкой. Но нет, никакого бабла... Чистое удовольствие. Абсолютное, постыдное, животное удовольствие, которое ты можешь получить лишь стоя на коленях, с распахнутым ртом и раскрасневшимися, заметно припухшими губами. Челка упала на лицо, но что за дело до нее, если по языку проходится гладкая, уже обнажившаяся из-под крайней плоти головка, нежно-розовая и чуть солоноватая на вкус. Опустив ресницы, Лем тихонько промычал, обхватив ладонью член Луки и принявшись ритмично его дрочить, в этом же темпе двигая головой – быстро, умело, почти не сбиваясь с дыхания. Размерчик не тот – но в самый раз, чтобы сосать его без напряжения. Судя по наклону головы, Митич внимательно его рассматривал. - Много хуев пересосал? – спросил он, проводя пальцами по белым волосам. – Чувствую бога-а-а… те-ейший опыт… Лем обхватил кулаком головку члена, а затем соскользнул влажной от слюны ладонью вниз, до самых яиц, задыхаясь в приступе животного азарта: еще, еще, еще! Принять глубже, всосать головку в рот с пошлым хлюпаньем, втягивая щеки и едва слышно постанывая... Приоткрыл глаза, реагируя на чужие слова – обидные? Или придурок просто подзуживает? Чуть двинул головой, позволяя челке соскользнуть вбок, лечь ровной линией вдоль лба и скулы, а затем поднял взгляд, ни на секунду не отрываясь от члена. Заглянул старшему из братьев в лицо, стоя перед ним на коленях, затянутый в тугие красные джинсы и майку с глубокими проймами, которая почти не скрывает тела – ни гладких крепких рук, ни поджарых боков. Не отводя взгляда, нырнул головой вниз-вверх, вбирая чужой член до самых яиц – и вновь выпуская его, обхватывая влажными губами под головкой; кажется, напрочь забыв при этом надрачивать второй член. В какую-то секунду Митич не сдержался – тихо простонал, а затем принялся стонать почти без перерыва, низко и хрипло, восторженно – до тех пор, пока очевидный результат его восторженности тугой струей не брызнул Лему в рот. Тот шумно втянул ноздрями воздух. Едва не закашлялся, когда капли попали не в то горло, а потом задышал ровнее, торопливо сглатывая, и этим движением стискивая член Митича в глотке, словно в тисках. Только в конце позволил ему выскользнуть, с явным трудом пряча зубы и напрягая уставший от работы рот. - Господи… Кажется, Митич даже покачнулся. Едва удержался на подкосившихся после оргазма ногах. А потом сжал кулак и стянул Лема с себя – грубо, за волосы, будто секс-игрушку; дошел до разрядки и все, кого интересует удовольствие куклы? - и толкнул его голову в сторону Луки. - … дорабатывай. Лем пошатнулся, выведенный из равновесия рывком за волосы, и едва не плюхнулся задом на ковер. С трудом развернулся и припал губами к члену Луки, вновь проходясь по нему сбоку, как по флейте – по гладкому, горячему, непомерно длинному хую. Не поднимая голову – словно скованный стыдом, хотя вряд ли это был именно стыд, - обхватил ртом шикарный член, придерживая его сразу двумя руками и пропихивая почти бесконечные восемь дюймов в саднящее горло. Лука не выдержал – обхватил его голову двумя руками, потянув на себя, - и Лем замычал, впервые выражая протест. Но вместо того, чтобы вывернуться из-под ладони, вырваться, послать придурков к чертям – опять сунул руку себе между ног, крепко сжав ее бедрами, постанывая и всхлипывая, почти задыхаясь, когда чужие руки принялись давить и тянуть совсем уж настойчиво. … когда рот наполнился солоновато-сливочным и липким, Лем дрогнул всем телом. Зажмурил глаза, торопливо глотая и все еще ерзая головой, ощутимо царапнув снизу зубами, потому что уже нет сил напрягать губы и держать их плотным кольцом. Наконец-то отвалился от чужого тела, выпустив член изо рта и быстро, с присвистом дыша. В комнате было тихо. Так тихо, что стал слышен шум машин на дороге. Лука сидел в кресле, широко раздвинув ноги, с вываленным на всеобщее обозрение членом. Руками он закрыл лицо, и теперь молча кусал губы, силясь отдышаться. Митич медленно заправил член в трусы и застегнул ширинку. Оправил рубашку, взял розарий в ладонь и аккуратно, бусина за бусиной стравил его под белую ткань – к голому телу. - Ну ты чума-а… - задумчиво протянул он. Лем устало провел ладонью по лицу. Задержал пальцы на припухших, измазанных спермой губах, застыл – а потом убрал руку, словно потеряв интерес к своему внешнему виду. - Больше ты так делать не будешь, - сказал он тихо. Смотреть на Митича было не обязательно – все в этой комнате и так понимали, о ком идет речь. - Тебе и ему… - Лем мотнул головой, подразумевая третьего брата, - … могу отсасывать хоть параллельно, хоть последовательно. Но вместе с этим, - он кивнул на Луку, смущенно и торопливо запихивающего член в штаны, - ... больше не буду. У него такая елда, что мне бы с ней одной управиться. Лем говорил тихо и твердо – настолько твердо, что его право диктовать условия всплыло само по себе. Ясно было, что если к этим условиям не прислушаются – он развернется и уйдет. Теперь уже – точно. Митич окинул его задумчивым взглядом. Потом сделал два шага, за секунду преодолев расстояние между ними, обхватил ладонями лицо Лема и дернул к себе, целуя его жадно и глубоко. Как будто не помнил, какие вещи только что делались этим ртом. Лем удивленно втянул ноздрями воздух, распахнув глаза, а затем обмяк, уставший и расслабленный, совершенно потерявшийся между чужой лаской и чужим равнодушием. Наверное, Митич просто очень хорошо умел крутить людьми… Поцелуй продолжался дольше минуты. А потом, когда Лем оторвался и сделал вдох, Митич с ленцой проговорил ему в рот: - Может, оттрахать тебя по-нормальному?