О чем молчат города

Черт знает, сколько времени Лука просидел с этим букетом в коридоре общежития. Судя по состоянию цветов, трем пустым стаканчикам из-под кофе и тому, что бородатый мишка Тедди сегодня выглядел не только хмурым, но еще и усталым, ожидание заняло больше времени, чем Лука планировал. - М-м, - сказал Лем, открыв дверь и вытащив изо рта чупа-чупс. Переступил ноги Луки, загородившие ему дорогу, и провел рекогносцировку. Видимо, у бедняги не осталось сил стоять, так что он уселся и теперь подпирал стенку спиной. – А смс-ку кинуть не судьба? Типа, выходи, побазарить нужно? Лука встал, отряхнул джинсы и задумчиво прижал к себе букет. Усталая хмурость на его лице сменилась хмуростью взволнованной. - А ты бы вышел? – тихо спросил он. – Я тут с четырех утра… Лем помолчал, грызя леденец на палочке и глядя в потолок. Потом кивнул. С Лукой было трудно спорить – если уж он в чем-то прав, то он прав. - Нет, в четыре утра не вышел бы, - согласился Лем. – А на кой хрен ты тут торчишь с четырех утра? - Хотел извиниться, - сказал Лука, и голос его стал еще тише. – Боялся, вдруг ты куда-то уйдешь, и я тебя целый день не встречу… Лем не смог отгрызть леденец от палочки, так что загнал его за щеку и оставил палочку торчать снаружи. - А извиняться за что? – уточнил он. – Я на что-то обижен? Или мы поругались? Взволнованная хмурость на лице Луки сменилась хмуростью тревожной, ищущей. Он заглянул Лему в глаза, сжал букет до хруста обертки и стеблей, словно борясь с собой, а потом выдавил: - Он же… вчера… «Он». Великий «он» – человек, без которого не протекал ни один мозговой процесс в головах младших братьев. - Он же вчера что? – спросил Лем, смягчившись и вытащив изо рта леденец. – Он меня изнасиловал? Нет. Я сам ему отсосал. Потому что захотел – в ту секунду, в тех условиях я так хотел. На что мне обижаться? Лука молчал. И одной рукой мял краешек обертки, растирая листья под ней в зеленую кашу. Лицо его все еще было тревожным. Лем даже успел удивиться: с каких пор он отличает одну эмоцию Луки от другой? За пару месяцев тот не стал более выразительным – просто, видимо, Лем настолько к нему привык, что теперь различал двадцать-двадцать пять оттенков его молчаливой нахмуренности. - Я не расстроен из-за вчерашнего, - мягко сказал Лем, ладонью отводя в сторону букет. – Твой брат, конечно, полный ушлепок… и я до сих пор не понимаю, почему вы его терпите и позволяете так с собой обращаться. Но вчера он, можно сказать, нас благословил. Лука смотрел на него так, словно хотел сожрать. По крайней мере, тогда бы Лем оказался у него в животе – в тепле и уюте, где его больше никто не обидит. Вот только Луке пора было понять, что Лема трудно обидеть. - Твой брат убрал член в штаны, предложил мне «трахнуться по-нормальному» и получил отказ, - сказал Лем, пытаясь говорить максимально успокаивающим тоном. – И он не разозлился. Не запретил нам с тобой встречаться. Посмеялся – и все. Лука молчал. Лицо его стало нечитаемым, а тело напряглось, словно по нему вот-вот должны были долбануть электрошоком. Словно он заранее приготовился, что сейчас будет больно, и теперь не мог поверить, что боли не будет. - Он не против моих отношений с тобой и Каем, сечешь? – сказал Лем. – Ты чего паникуешь, долбодя… Договорить не успел. Лука сгреб его в охапку, едва не оторвав ногами от пола, и грохнувшийся на пол букет разметал по коридору алую листву. Ну ты и придурь, - подумал Лем, прижимаясь щекой к плечу Луки и стараясь отвести руку подальше, чтобы не прилепить чупа-чупс к чужим штанам. Ну ты и придурь… Вырываться не хотелось, так что Лем уткнулся лицом в шею Луки и замолчал.

* * *

- … группа ученых во главе с Джей Ар Флегелем предположила, что омеги – не столько эволюционный инструмент, сколько продукт трудных времен. Эксперименты с группами псовых в условиях усложненного выживания показали, что… Когда в аудитории открылась дверь, Лем оторвал голову от парты и повернулся на звук. Кай втек в лекторий, обошел его по периметру и приземлился на свободное место рядом с Лемом, быстро, словно украдкой, скользнув ладонью по его бедру. - Это же дисциплина не твоей специальности, - с ноткой удивления сказал он. Бейсболка, развернутая козырьком назад, делала Кая на пять лет младше, чем значилось в его паспортном чипе. Ни один препод в окружном технологическом не замечал его присутствия в толпе других малолетних щенков. Вместо честного ответа – «люблю теорию эволюции, взял дополнительный курс» – Лем закатил глаза. - Задолбал ты меня, - проворчал он, пытаясь казаться серьезным. - Думал, хоть тут от тебя скроюсь. - Не недооценивай силу любви, - звонким шепотом откликнулся Кай и, украдкой оглянувшись и убедившись, что на них никто не смотрит, быстро наклонился к Лему. Скользнул языком по его шее, прикусил под ухом – и Лем подался навстречу, беззвучно ахнув, обхватывая тело Кая одной рукой и сдвинув стулья так близко, что они сцепились металлическими ножками. С азартом, адресованным первому ряду студентов, лектор вещал о том, с какими тяготами пришлось столкнуться Джей Ар Флегелю на пути к доказательству своих теорий. Возня на задних рядах интересовала его настолько же, насколько революционная теория Джей Ар Флегеля интересовала его современников. Отлепившись от Кая – и даже отодвинувшись от него на стуле, - Лем прошептал: - Прикинь – два с половиной миллиона лет назад слабые самцы в стаях волков начали мимикрировать под самок. Чего не сделаешь, чтобы получить теплое местечко и немного жратвы, верно? Такие самцы – первые омеги в истории, - не могли приносить щенков. У них развивались только железы, имитирующие феромонный фон самок и делающие спаривание с ними привлекательным для самцов-альф, - но в остальном их строение почти не изменилось. Единственная беременность, которая светит омеге – ложная; гормональный отголосок тех времен, когда мимикрия позволяла слабому переярку получать пищу и покровительство от сильного самца, сказавшись забеременевшей от него самочкой. Отличный трюк, - подумал Лем. Многие женщины до сих пор им пользуются – прикидываются беременными, чтобы удержать мужика. У омег это не выгорит – с тех самых пор, когда их строение было изучено вдоль и поперек. - И чё? – спросил Кай, целуя нежную, сахарно-бледную шею Лема. Судьба первых альф и омег волновала его не больше, чем судьба вымирающего вида змей в Судане. - И то, - проворчал Лем. – Два с половиной миллиона лет назад омеги не могли выжить без помощи альф. Но теперь-то не плиоцен! А вы до сих пор над нами трясетесь, как будто мы без вас дня не проживем. Руку подай, цветы принеси, обеспечь, накорми. Замуж позови, как бабу какую… Кай невнятно промычал, добравшись ладонью по его бедру до самого паха. Лем неровно вздохнул и облизнул губы, реагируя так, словно в этом же помещении не сидело еще восемьдесят человек. И один лектор, которого Лем считал человеком через раз. В остальное время тот вел себя, как инопланетный гость, презирающий людей и мечтающий удалиться на свою родную планету. - Хоть ты-то в курсе, что я мужик? – хмыкнул Лем, уперевшись ладонью в чужой лоб и отстранив Кая от себя. – Не будешь предлагать мне эти идиотские омежьи штуки? - Не-е-е, - сказал Кай, глядя на него дурными светлыми глазами. – К тому же, все мы знаем, что Лука первый предложит тебе за него выйти. Лем прыснул, каким-то чудом ухитрившись не заржать в голос. А потом сгреб с парты все тетради и запихнул их в сумку, быстро ухватив Кая за ладонь. - Пойдем. У тебя дежурство во сколько? - С девяти, - прошептал Кай, следом за ним протискиваясь между партами и стеной. – Заскочим за Лукой? - У него еще две пары, - проворчал Лем. Закрыл за собой дверь лектория, и наконец-то перестал шептать: – Так что сегодня я весь твой. Отделаю так, что к девяти вечера у тебя член будет отваливаться… Кай прижал его к стене. Коридор был пустой, с блестящими проемами окон и глянцево белыми потолками, и каждый вздох в нем был слышен, как в порно с качественной озвучкой. - Эй, - проворчал Кай, влезая рукой под рубашку Лема. – Это я тебя отделаю! - Равноправие, детка, - Лем засмеялся, столкнувшись с ним губами. Поцеловал медленно, глубоко, скользнув кончиком языка по ребристому нёбу, - … вдруг сегодня я тебя поставлю раком, а не ты меня? Кай хмыкнул и стиснул пальцами его бедра, скользнул руками вверх, обхватив крепкий зад. - Предпочитаю не поворачиваться к людям спиной, - сказал он. Лем простонал – чужая ладонь оказалась у него между ног, сдавив член сквозь тугую красную джинсу. - Я спину твою ни разу и не видел, - пробормотал он. – Ты меня трахал мордой в стену туалетной кабинки, потом в темноте, потом в темноте, потом мордой в постель, потом в темноте, потом мордой в стену ванной, потом в темноте, потом в темноте… У тебя вообще есть обратная сторона? Или ты от меня что-то скрываешь? Кай засмеялся и отпихнул Лема, вывернувшись из его объятий. Привычно сунул руки в карманы и качнул головой – пойдем уже; раньше выйдем – раньше окажемся в постели. - Ничего я не скрываю, - сказал он. - Целлюлит на жопе? – уточнил Лем. - Нет. - Пошлые тату? - Нет. - Просто тату?.. Кай уже развернулся, зашагав к выходу из университета, и Лем ухватил сзади его толстовку, задрал ее вверх, открывая узкую смуглую спину. - Что такое может быть у тебя на спине, чтобы ты… Кай вывернулся мгновенно. Одернул шмотки и повернулся к Лему лицом. Он не выглядел раздосадованным, не был даже расстроенным – словно и впрямь ничего не скрывал. Просто не гордился тем, что у него на спине. - Доволен? – спросил он. – Пойдем уже… Лем стоял, как громом пораженный. Под лопатками у Кая было несколько швов – старые, плохо зажившие рубцы, расчертившие смуглую бархатистую кожу. Вдали простучали чьи-то каблуки, но Лем не отреагировал на звук. Сумка упала с его плеча и теперь валялась на полу, кое-как зацепленная ремнем за его запястье. - Это он? – с тихой яростью в голосе спросил Лем. – У тебя половина спины исполосована, у Луки – шрамы на лице и бог знает, где еще… Это он? Это потому вы его боитесь? Ситуация казалась Лему простой, как дважды два, и мерзкой, как тот случай с групповым изнасилованием десятилетней девочки в Квинсе. Кай вскинул голову, уставившись на Лема, и в глазах его отразилось искреннее непонимание. - В смысле?.. - Он вас за людей не считает! – выкрикнул Лем, схватив Кая за толстовку и толкнув его на стену. Сумка волочилась за ним по полу, попадаясь под ноги и собирая грязь. – Вы для него как вещи – «все мое, что хочу, то и делаю»! Вы потому разрешаете ему себя так вести? Потому что боитесь?! У Захарии Митича было длинное холеное лицо, розарий на шее и деловые интересы по всему миру. Чего у него точно не было, так это совести. - Он вас бил? – звенящим шепотом, внезапно громким в тишине коридора, спросил Лем. - Может, насиловал? Что ещё он с вами делал?! Кай смотрел на него еще секунду… а потом засмеялся. Громко, всхлипывая на вдохах, прижав к лицу тыльную сторону руки. - Блядь… - выдавил он, все еще сотрясаемый смехом. – Лем, ну какого хуя. Сам говоришь, что омеги не бабы, а ведешь себя хуже любой истерички! Сам себе придумал трагедию, сам в нее поверил, сам возмутился… Лем вздрогнул, отступив на шаг. И споткнулся о сумку. - Нас предки били, - задумчиво сказал Кай. Он не смотрел на Лема – только мимо него, в окно, - и лицо его было спокойным. Как будто он рассказывал о скучной семейной традиции, вроде зоопарка по субботам или барбекю по воскресеньям. – Отец драл нас с Заком, как послушников в секте святого Павла. Мелкому доставалось реже, но когда ему дали ремнем по морде и пряжкой чуть глаз не выбили, Зак нас забрал и свалил. Понял, что следующий раз может закончиться не только парой швов. Лем молчал. Руки повисли плетьми, и он, так и не придумав своим конечностям достойного применения, принялся наматывать на запястье ремень сумки. - Заку тогда было семнадцать, - задумчиво сказал Кай. Наклонился, поднял несчастную сумку с пола и дотянул ремень до плеча Лема, повесив ее нормально. – А нам с Лукой – десять и семь. Совсем еще пиздюки... Мы тогда обижались еще – готовить он не умел, содержать нас нормально не мог... А возвращаться не хотел, уперся и все. Лем поправил сумку и провел ладонью по челке, зажав между пальцами белую прядь. Расправил ее, словно пытаясь спрятать свое недоумение. - Этот упрямый козел пахал на трех работах, - хмыкнул Кай. – Первые двадцать тысяч, которые смог отложить, потратил на курсы по теории игр и математическому анализу, а там его отобрали для практики в одной трейдерской конторе. И оказалось, что если ты упрямый, хитрый и безжалостный уебок, готовый рискнуть всем, то ты можешь заработать на акциях кучу бабла. Лем вскинул голову, и челка упала на его лицо, клином дойдя до переносицы. - И что? – резко спросил он. – То, что он вас вытащил из нищеты, дает ему право обращаться с вами теперь, как со своими вещами? Дает ему право трахать ваших бойфрендов и отпугивать от вас людей? Кай улыбнулся, и в этой улыбке не было обиды или насмешки. Лема всегда это удивляло – легкое движение губ делало Кая из недоступного красавчика простым, как пять центов, и таким понятным, что за ним хотелось идти на край света. Такой парень просто не сможет привести тебя куда-то, где тебе будет плохо. Пока он с тобой – тебе везде будет заебись. - Он не успевает завести своего собственного бойфренда, - хмыкнул Кай. – Ебашит вечно, как проклятый, и трахает только то, что найдет у нас дома... Это не делает его меньшим говнюком – в конце концов, можно снять шлюху, а не подкатывать яйца к моим парням, - но ему так проще, понимаешь? Ежик темных волос пробивался из-под бейсболки, и Кай, заметив это, натянул ее ниже на лоб. - Это ни хрена не здоровая хуйня, - тихо сказал Лем, не отрывая взгляда от его бейсболки. – Это… - Это то, к чему мы привыкли, - спокойно ответил Кай. – Мы принадлежим Заку вместе со всеми потрохами не потому, что он так захотел, а потому, что нам не нужно что-то другое. Мы его не боимся – мы его любим, чувак. Да, вот такого козла, иногда поганящего нам отношения… Но тебе что, никогда не подгаживали родственники? Лем провел языком по пересохшим губам. Коротко дернул кадыком, вспоминая ссоры с Лавинией. Сколько их было, этих ссор… особенно когда он связался с восемнадцатилетними щенками из Фулбриджа. И сколько раз он думал, что больше никогда не придет к ней и не скажет ей ни слова, раз эта стерва так нездорово реагирует на его жизнь? - Я… Он не знал, что сказать. Солнце жгло его сквозь окна, и если снаружи лучи рассеивались в прохладном осеннем воздухе, то сейчас, пройдя сквозь линзу-стекло, они стали горячими и злыми. Из-за этих лучей Лема бросило в пот. Секунды отщелкивались, а ему в голову так и не шло ничего толкового, чем удалось бы разрешить от бремени эту неловкую тишину. Первым заговорил Кай. - Знаешь… - сказал он. – Если ты сможешь быть с ним… Если ты захочешь, - Кай выделил это слово, словно понимал его важность для Лема, - быть с ним, то мы с Лукой поблагодарим блядские небеса. Потому что мы не хотим, чтобы Зак сдох в одиночестве. Или чтобы его подобрал какой-нибудь повернутый на бабле и фэшне мудень, который тебе и в подметки не годится. - Ты сейчас предлагаешь мне с ним потрахаться? – фыркнул Лем, внезапно расслабившись и распрямив плечи. Словно разговор вернулся в то русло, которое не смущало его до колик в животе. - Я говорю, - сказал Кай, убирая руки в карманы и разворачиваясь к выходу из корпуса, - что найти одного парня на троих было бы довольно круто. Но сложно – нормальные люди пугаются такой херни и сбегают. Если ты нас не вытерпишь – все, у нас нет шансов! Мы состаримся и сдохнем морщинистыми и никому не нужными… - Ну, вы всегда сможете нанять симпатичную сиделку, - буркнул Лем, догнав Кая и уткнувшись лицом ему в загривок. - Предложил бы свою кандидатуру, но к тому времени я тоже буду старым и морщинистым. - И мы все равно будем тебя любить. - Вы просто будете мечтать о моем беззубом стариковском минете. - Фу, блядь, это пошло… - М-м-м. - Я припарковался под корпусом. Может, хотя бы до машины потерпишь? - М… - Бля-ядь. Сделай так еще?..

* * *

Нужно обсудить это с Митичем, - решил тогда Лем. Нужно обсудить это с Митичем… Он засыпал с этой мыслью и просыпался с ней, чистил с ней зубы, делал в ее компании яблочное пюре для мелкого. Пару раз даже ловил себя на ней, когда учил Луку готовить пасту карбонара и знакомил Кая с Лавинией. Эта мысль была абсолютно здравой, разумной и практически неотложной. Безусловно, концепцию «отношений на четверых» следовало обсудить с Митичем как можно скорее! Видимо, именно из-за неотложности, здравости и разумности разговор с Митичем состоялся почти через месяц. - Кай все мне рассказал, - сообщил Лем, как будто Митич должен был понять его с полуслова. Но Митич, кажется, его не только не понял – даже не услышал. Когда Лем появился в дверях его домашнего кабинета, тот говорил по телефону, придерживая указательным пальцем блютуз-наушник. - … к началу торгов парни из «Душ и компани» уйдут ниже изначальной цены, - сказал Митич, глядя Лему в лицо, но обращаясь к человеку по ту сторону спутниковой сети. – Коротим акции до последнего, а потом собираем сливки и отправляем всех трейдеров отдыхать на Бали. Подумав, Лем расстегнул куртку, стащил ее и бросил в ближайшее кресло. Прошелся вдоль стены, расправляя воротничок униформенной рубашки, которую надевал в универ, наверное, пару раз в год. На стене висела инсталляция из трех абстрактных полотен – ничего лишнего; ничего такого, что отвлекло бы взгляд Митича от работы хоть на секунду. Теперь в его комнате был Лем. Раздражающий фактор похлеще, чем какие-то пейзажи. - Нет, не буквально отправляем, - проворчал Митич. – И Барнзу передай, что следующий свой отпуск он проведет на Аляске, если хоть раз заикнется о нем до завершения сделки с «Юнитом». Все. Разберись сам… Длинный палец мазнул по наушнику, и Митич снял его, отбросив на стол. Медленно встал – уверенный, спокойный, затянутый в простые джинсы и черный свитер под горло. Судя по тому, как туго ткань облепила тело, на этот раз под ней не было розария. - И что тебе рассказал Кай? – вежливо спросил Митич. - О шрамах, - сказал Лем, остановившись от него в двух шагах. - Ты, оказывается, не просто ублюдок... Ты благородный ублюдок. Митич улыбнулся. Растянул губы, вызвав этим ассоциацию с ожившей статуей. - Еще Кай сказал, что предел ваших мечтаний – найти парня на троих, - уронил Лем. Митич наклонил голову – не вперед, а вбок, к левому плечу. Глаза его оставались до отвращения равнодушными. - И что, - спросил он, - думаешь предложить свою кандидатуру? - Думаю, что с тобой не так, - проворчал Лем. Митич ничем не пах – это почти бесило. Не было в нем ни телесного, ни хоть сколько-то людского – как будто он проводил в душе все то время, что не работал. До скрипа отмывался дистиллированной водой, без шампуня и мыла, чтобы ни одна частица постороннего запаха не прилипла к его телу. - Просто я люблю своих братьев, - сказал Митич. – И предпочитаю, чтобы у нас все было общее. Лем усмехнулся. - А может, у тебя без них просто не встает? – бросил он. – Разучился трахаться отдельно от братьев? - Проверим? Руки у Митича были ледяные. Как будто от него не пахло человеком, потому что он и не человек вовсе – так, механическая тварь в мягкой обертке. Но когда Митич его поцеловал… Лему показалось, что из этого поцелуя он не вынырнет. Да и выныривать некуда – вот мир еще был, а вот его уже нет…

* * *

Когда они добрались до постели, на Леме осталась только рубашка – белоснежная, распахнутая на груди, открывающая бархатно-гладкие линии его тела. Митич наклонил голову, задумчиво провел пальцем по родинке возле пупка – словно проверил, не нарисованная ли она. А затем подхватил Лема под задницу, предлагая обхватить себя ногами, и насадил его на член.

* * *

… они сидели на постели лицом к лицу, медлительные, томные, переплетающиеся, словно два цветка; Лем оседлал бедра Митича, вцепившись пальцами в его плечи, откинув голову и скрестив щиколотки за чужой спиной, и волосы упали на его лицо – мягкие и белые, как скомканная униформенная рубашка. Митич обнял его за талию, прижимая к себе, и они двигали бедрами навстречу друг другу – легко и естественно, как животные, как первобытные твари, не знающие сомнений и чувства стыда. - Не двигайся, - простонал Лем, прихватывая губами мочку его уха. - Я сам. Обнял рукой за шею, прижимаясь крепче и используя тело Митича, как опору, немного приподнялся – а затем опустился, без труда пропуская в себя крупный член. Митич послушно замер, с жадностью разглядывая лицо Лема, тело Лема, кожу Лема, такую неровную на правой щеке, - и вдруг простонал, не выдержав и все-таки толкнувшись бедрами. - Сиди! – Лем впился пальцами в его шею – так, что на коже остались глубокие розоватые лунки от ногтей. – Мне так нравится… Размеренно дыша, продолжил двигать бедрами – медленно, почти не сдвигаясь вверх-вниз, то прижимаясь животом к животу, то расслабленно опускаясь ягодицами на чужие бедра. - С-сука, - выдохнул Митич, усмехнувшись. Кажется, даже не заметил, как ногти Лема царапнули шею, - только обнял его крепче за талию, помогая двигаться. Задышав чаще, Лем приподнялся и насадился снова, и еще, и опять, опираясь ладонями на плечи Митича, прилипнув к твердому длинному телу так, словно кончить без него не сможет. - Бля-ядь, господи… - прошептал он, запрокидывая голову. – Господи… Задрожал, на секунду ослабнув, а потом стиснул руки, хватаясь за тело Митича, как за основу всего; как за единственную незыблемую, вещь, которая осталась в жизни. А потом вдруг задвигался, гонясь за оргазмом, постанывая и кусая губы до алых следов. - Гос-споди… боже! Я… я сейчас… Митич впился пальцами в его спину, задрав рубашку и оставив яркую полосу от ногтей, и простонал, наконец-то кончая. Лем ощутил, как стягивается, сокращается, напрягается каждая его мышца, и обжал тело Митича ногами, словно пытаясь втиснуться в него, срастись с ним, склеиться на веки вечные. Напряжение внутри стало нестерпимым – а потом взорвалось, как если бы воздушный шар проткнули иглой. Снаружи проходит всего секунда, а внутри – столько всего... Сперма вылетает под давлением, обляпав грудь и живот; внутренности обжигает глухим наслаждением, и из-за этого пальцы сжимаются, каждая клеточка дрожит, а бедра стискиваются и елозят по чужим бокам… И в голову – в твою тупую башку, которой ты совсем не думал, когда вскакивал на этот член, - приходит новое запечатление. Это больше напоминало смерть, чем полет. Ты в темноте, пустоте и абсолютном, необъятном молчании космоса; над тобой больше нет Солнца, которое станет ориентиром, а под тобой – Земли, на которую твое бренное тело сможет упасть. Только пустота и звезды. Митич вычеркивал собой весь мир; стерилизовал его, выхолащивал, делая абсолютным воплощением вселенского НИЧЕГО. Тихонько промычав – но так и не открыв глаза, - Лем обмяк и соскользнул руками с чужого тела, упав спиной на постель. Митич рухнул сверху, а затем коротко, жадно потерся щекой о щеку. Улыбнулся дурно, почти пьяно, и пробормотал: - Ну ты и блядь… Лем бросил ладонь поверх его тела, быстро дыша, и царапнул ногтями выпуклый позвонок. - Выбирай… - выдохнул он, жадно хватая ртом воздух. – Выражения… А то в следующий раз… будешь смотреть, как меня ебут твои братцы… с дивана перед кроватью… - Мало того, что блядь, так еще и наглая, - пробормотал Митич. И хрипло засмеялся, прижавшись лицом к белому, мраморно-гладкому плечу Лема.