О чем молчат города

Близилось Рождество. Воздух стал колким и прохладным, вынуждая Лема натягивать свитера вместо футболок, но метеорологи обещали, что счастье уже близко. Через пару недель температура от минус двух снова прыгнет к плюс пятнадцати, и Виркот-Вейл одновременно расстанется с зимой, свитерами и рождественскими украшениями. Лем готов был сделать это в любую секунду. Зиму он не любил, и терпел ее, казалось, только благодаря объятиям Луки и крепким сладким глинтвейнам, которые Кай заливал в термос перед каждым походом в кино или на природу. Иногда Лем думал, что странное чувство внутри него – то самое, которое заставляло его каждые пять секунд поглядывать на часы перед встречей с братьями, - это не предвкушение. И не азарт. И не желание хорошо потрахаться, вкусно поесть или в приятной компании показать всему миру фак с девяностого этажа Рассел-Билдинг. Чем больше времени проходило, тем больше таких слайдов-воспоминаний откладывалось у Лема в мозгу – параллельно со слайдами-фотографиями на мобильном телефоне. Все-таки на крышу Рассел-Билдинг стоило залезть хотя бы ради очуменного селфи. И все-таки чувство, которое Лем испытывал за пару минут до встречи с братьями, имело мало общего с желанием классно потусить. В такие минуты Лем испытывал… удивление. Самое чистое, самое искреннее удивление, светлое и прохладное, как первый снежок. «А что, так можно было?» Неужели можно было встречаться не с одним человеком, даже не с двумя – с тремя! - и при этом не жрать себе мозг чайной ложкой? Неужели можно было не бояться момента, когда они узнают друг о друге – потому что они уже друг о друге знают? Неужели можно было не страшиться каждого похода в церковь, где придется бесстыдно врать пастору в лицо – а если не соврешь, то чтением «ab Alpha ad Omega» уже не откупишься? Неужели так можно было? Просто жить? - … и передай Луке, что климатический бот, которого он настраивал, опять барахлит. Он сможет заскочить к нам в среду? Лука не был ксенолингвистом, но объясняться с обслуживающим искусственным интеллектом ему всегда было проще, чем с живыми людьми. Климатический бот решил, что вы живете в Мексике при плюс сорока пяти, а не в Висконсине при плюс двадцати? Кофемашина заразилась строгим вегетарианством и отказалась готовить латте с цельным молоком? Операционная система на мобильнике трижды сказала «блядь» при вашей маме? К черту сервис-центры, просто позовите Луку! - Снова поругалась с ботом из-за кондиционирования детской? – проворчал Лем. - Нет, но… короче, пусть Лука заедет, ладно? Пожа-а-алуйста. Лавиния засунула руку в куклу-перчатку и изобразила умоляющую рожицу. Потом вернула куклу на прилавок и целеустремленно зашагала к следующему стенду. В рождественских ярмарках было нечто такое, что притягивало ее, как гигантский магнит. - Короче, мы все-таки обсудили правила отношений, - сообщил Лем. – Для презентации на людях выбрали сценарий, устраивающий всех троих. - Дай угадаю, - проворчала Лавиния. – Вам поебать на традиционную концепцию брака, а кому это не нравится, тот пусть утрется? В общем-то, в случае Митича это было именно так. К счастью, в данных отношениях состоял не он один. - Официально я буду парнем для Луки, - сообщил Лем, - лучшим другом для Кая и никем для Захарии. Он помолчал, разглядывая стенд с полосатыми рождественскими конфетами, и добавил: - В некоторых случаях «никто» может сменяться «тем надоедливым парнем, которого мои братья таскают домой». Но это – только для презентации на людях. Лем это знал. С тех пор, как Митич впервые пришел к ним в постель, ситуация стала куда запутаннее. Нет, безусловно, секс с ними тремя был просто потрясный. Братья не перегибали палку, не пытались затереть Лема до дыр или затрахать до смерти – они гармонично дополняли друг друга, причем делали это настолько легко и естественно, что Лем усомнился: а был ли это их первый опыт на троих? Да, был. Это читалось в растерянности Луки, в сдержанной неловкости Кая рядом со старшим братом, даже в прохладной отстраненности Митича. Иногда он вообще не участвовал, а молча потягивал бурбон и смотрел, как Лема раскладывают на два хуя. Лем всегда чувствовал, как он смотрит. Взгляд Митича лип к нему, как влажная бумага, оставаясь на теле то тут, то там, - и иногда, кончая под кем-то из братьев, Лем видел только выхолощенную космическую пустоту. Как будто феромоны Митича напрочь выбивали всё остальное из его башки. Изредка они засыпали вчетвером, и Митич никогда не боролся за место рядом с Лемом. Он был выше этой спальной возни. Просто вытягивался на краю постели, и Лем, в лучшем случае, мог дотянуться до него рукой, перебросив ее через тело Кая. Когда Митичу казалось, что Лем уже спит, тот брал кончики его пальцев в кулак и легонько сжимал. И держал до тех пор, пока Лем не засыпал взаправду. - … и эти постоянные ночные дежурства меня с ума сведут! Конечно, в рождественские дни это неплохая подработка, но чувак, какого хуя! У твоего брата несколько миллиардов баксов, а ты себе хватаешь кучу смен в неотложке, чтобы подработать? Лавиния поскрипела ногтями о картонную поверхность стакана с эгг-ногом. Потом молча поставила его на парапет. - Лем, - сказала она. – Сладкий… Я не против, что ты говоришь о своих парнях. Видит бог, я сама подняла эту тему, когда спросила, может ли Лука заехать к нам и настроить климатического бота. Но… Лем покосился на нее с недоумением. Даже замедлил шаг. - … но все-таки у нас встреча брата и сестры, - очень тихим и очень твердым голосом сказала Лавиния. Мимо нее промчалась девушка в оленьих рогах с бубенчиками, едва не заехав этими рогами Лему в лицо. – Сам знаешь, я не так часто могу вырваться без мелкого в люди. И хотя бы пару часов я хочу провести с тобой, а не с твоими бурными отношениями. Лем дернулся, как от удара. Потом развернулся, встав с Лавинией плечом к плечу, и медленно зашагал к следующему рождественскому павильону. - Понял, - сказал он, сунув руки в карманы штанов. – Понял, понял… Из головы разом вышибло все мысли. Как они с Лавинией раньше общались? О чем? О чем-то же трындели! Устраивали эти свои «вечера брата и сестры», могли гулять до рассвета или напиваться вместе в барах до непотребного состояния и горлания песен в караоке… Вот только это было давно. Так давно, что выветрилось из головы Лема, как вчерашний хмель. А теперь в этой голове было столько всего напихано! За что не возьмись – то анекдот, рассказанный Каем; то история о зашибенной финансовой махинации Рейчел Ситни, подброшенная Митичем; то подозрительная родинка на предплечье у Луки, которую дерматолог велел срочно удалить… Лем был в отчаянии. Как можно не говорить о том, что составляет девяносто девять процентов твоей жизни? - О-о-о, смотри, какой он миленький! Лем оторвал взгляд от своих кроссовок. Лавиния крутила в руках горшок с елкой-бонсаем, и та выглядела, словно плюшевая игрушка, выращенная плюшевыми эльфами в Плюшландии специально в честь Рождества. - Это же елка, - пробормотал Лем. – Значит, это «она». - Это он, - отрезала Лавиния. – У Барти на подбородке ни черта не растет. А теперь у меня в доме будет хоть один бородатый мужик! Назову его Фрэнки. Она поскребла елочку пальцами, ероша хвою, словно густую мужскую бороду. Лем улыбнулся. - Когда я… … когда я чешу так Луку, - хотел сказать он, - этот придурок смущается. Говорит, что это наводит на мысли о почесывании кота, а быть котом ему совсем не в кайф. - … а неважно, - сказал Лем. И замолчал, проводив взглядом кроху в длинном, волокущемся по полу шарфе. Даже губы закусил. Все-таки Лавиния была замечательной сестрой. Поняла без слов, уставившись на Лема из-под нахмуренных бровей. - Ну? – спросила она, обняв Фрэнки и прижав его к животу. Одна из лап Фрэнки оттопырилась, словно требуя свободу самовыражения для рождественских елок-бонсаев. – Говори уж… - Я Луке такой шарф купил, - простонал Лем. Ему одновременно хотелось засмеяться, убиться об стену и тысячу раз написать на снегу «Прости!», чтобы потом привести туда Лавинию. Миссию «не говорить об отношениях» он провалил за четыре с половиной минуты. – Вон тот, как у девчонки, с мишкой Тедди на концах… - Я тебя ненавижу, - мрачно сказала Лавиния. – Я тебя… У Лема зазвонил телефон. Он быстро глянул на экран, так же быстро посмотрел на Лавинию, а потом все-таки мазнул пальцем по ударопрочному стеклу. - Только быстро, – попросил он. - И тебя я тоже ненавижу! – прокричала Лавиния, поднявшись на мыски кроссовок и наклонившись к телефону Лема. – Кем бы из троих ты ни был! - Не обижайся, она все равно тебя любит, - быстро сказал Лем. – М. М-м-м… Ясно. Пока. И повесил трубку. Какое-то время Лавиния молчала, взяв Фрэнки под мышку и рассматривая святочную инсталляцию из стеклянных колб, наполненных искусственным снегом. А потом не выдержала. - Ну давай уж! – рявкнула она, обернувшись. - Вываливай все! - У Кая отменилось дежурство, - сказал Лем, глядя на стеклянную колбу под потолком. Она казалась тяжелой, и держалась в воздухе разве что по волшебству. – Предложил подъехать к ним с Лукой. Лавиния молча посмотрела на Фрэнки. Потом перевела взгляд на Лема, и ее лицо стало самоотверженно-печальным. - Да ебись оно конем, - сказала она. – Вали к своим парням… А я прикуплю для Фрэнки немного хорошеньких игрушечек, и поеду к Барти и мелкому. Лем закусил изнутри щеку, не отводя взгляда от снежных колб. - А как же вечер брата и сестры? - Ой, да вали уже… - вяло отмахнулась Лавиния. Он улыбнулся – как будто по губам мазнуло перышком. Вот улыбка еще есть, а вот уже нет. И снова – только серьезное узкое лицо, задумчивое и невозмутимое. - Опять трахаться? – буркнула Лавиния. - Нет, - сказал Лем, забрасывая рюкзак на плечо. – Мы с ним и Лукой смотрим «Бешеных цыпочек», а с этим его графиком никак не можем добить второй сезон. Ну что, я пошел? … когда Лем спускался по лестнице, проталкиваясь сквозь праздничную, взволнованную, измученную очередями толпу, Лавиния взяла обеими руками горшок с елкой, внимательно на него посмотрела и хмыкнула. - Раньше он бы понял иронию, - сообщила она елке. - Лем, с двумя красивыми парнями – и вдруг сериалы смотреть? Да-а-а, Фрэнки, вот это – любовь, а не всякие там розы и бриллианты…

* * *

- Абсолютное и категорическое нет. Вот так. Наверное, Митич проходил какие-то специальные тренинги, чтобы говорить «нет» с таким апломбом. От его «нет» хотелось заплакать и уйти в закат, взяв в попутчики елку Фрэнки и пару бутылок вина. Единственное, что останавливало Лема – то, что Лавиния не отдаст Фрэнки так просто. У нее на эту елку были большие планы. - Какого хуя, - проворчал Лем, откинувшись спиной на диван. – Ты же слышал этот план. Ты его одобрил. Почему вдруг «нет»? - Потому что раньше отдел ситуативного анализа не настаивал на моей женитьбе. Кай прошелся из угла в угол, вернулся к Лему и уселся рядом с ним на подлокотник дивана. - Погоди, - сказал он. – То есть раньше ты был не против, чтобы мы официально представили Лема как парня Луки, а теперь предлагаешь вместо этого зарегистрировать его, как твоего секс-партнера? - Как моего супруга, - кивнул Митич. – Да. - И ты не видишь в этом некоторого… э-э-э… - Кай помолчал. Лем хорошо его понимал: формулировать мысли сейчас было крайне трудно, - … лютого зашквара? Митич откинулся на спинку кресла и перевернул страницу. Стопки распечаток громоздились перед ним на столе, и казалось, что они соскользнут оттуда каскадом белоснежных листов и разлетятся, как в рекламе бумаги. - Это хорошее предложение, - сообщил Митич. – Расчеты аналитиков показали, что заключение официального стайного партнерства с братьями, а также брачного партнерства с тобой обеспечит мне прирост к уровню социального доверия на семь с половиной процентов. - М-м-м, - глубокомысленно изрек Лем. – То есть ты предлагаешь сыграть свадебку на четверых, но чтобы моим любовным, брачным и семейным партнером в документах значился ты? Митич кивнул. И с громким шелестом перевернул страницу. - У тебя подходящие характеристики, - сказал он. – Брак с омегой твоего возраста и социального положения позитивно скажется на мнении общества о моем хэдж-фонде. Пожертвования, обучающие программы и закупки оборудования для «скорых» - это, конечно, хорошо, но они повышают лояльность горожан недостаточно быстро. - Значит, с омегой моего возраста и социального положения… - протянул Лем. – Круто. А на кой хрен тебе хорошее мнение общества о твоем хэдж-фонде? - Люди не любят миллионеров, - признал Митич. – Но чем сильнее их не любят, тем больше свободы получает пресса, тем наглее становятся осведомители и тем легче прокуратуре тебя прижать. Чтобы избежать этого, нужна любовь горожан. В комнате были четверо: Митич, восседающий за столом в окружении одного ноутбука, трех телефонов и миллиона распечаток; Лука, молчаливое присутствие которого с таким же успехом могло быть отсутствием; Кай, нервно расхаживающий по кабинету, изредка присаживающийся на диван то с одной, то с другой стороны; и Лем – виновник торжества. Человек в худи, надпись на котором гласила: «1+1=69». Иногда Лем думал, что такую же надпись он попросит выбить на своем надгробии. - А тебя есть за что прижать? – холодно уточнил он. - Нет, что ты, - Митич улыбнулся, и улыбка эта была такой же безжизненной, как его запах. - Я чист, как биолаборатория после стерилизации. Но на случай, если что-то такое произойдет, я предпочту, чтобы меня защищала толстая подушка из денег, адвокатов и высокого социального доверия. Никто не рискнет открывать дело против законопослушного гражданина, любящего мужа и вожака стаи, щедро вкладывающего деньги в город и его жителей. Лем сглотнул, медленно подняв голову. - Найди себе шлюху любого пола и женись на ней, - сказал он. – А я буду официальным парнем Луки и другом Кая, как собирался. - Мне не подойдет кто попало, - отрезал Митич. Лицо его было кинематографично красивым – хоть бери и снимай на пленку. Совсем как у маньяка, расчленившего шесть жертв и собирающегося резать седьмую. – А ты – подходишь. Но если вы растреплете на половину города, что ты трахаешься с Лукой, то цифры полетят в тартарары. Не видать мне тогда высокого социального доверия. - Некоторые уже знают, что я сплю с Лукой, - тихо сказал Лем. Митич посмотрел на него, как на глупого ребенка. - Кто? Пара щенков из окружного технологического? – проворчал он. - Все это – мелочи, которые решит моя служба безопасности и щедрые взносы на счета их семей. Лем положил руки на лицо. Потом запрокинул голову, уперевшись затылком в спинку дивана, и просидел так почти минуту. - А я? – спросил он, наконец-то убрав руки. – Зачем это мне? Я не собирался замуж, я даже стайное партнерство не думал заключать! Зачем мне на весь город объявлять себя твоим мужем? Кай взвился с подлокотника и зашагал по комнате. Лицо его выглядело резким и больным – даже синяки под глазами, появившиеся после ночных смен, углубились и сероватой тенью легли под ресницами. Лука молчал. Словно все, что происходило в этой комнате, никак не затрагивало его жизнь. Лему захотелось крикнуть: а вы чего сидите? Хотите, чтобы меня сделали его блядской «самочкой»?! Сдержался. Проглотил всё, сцепив зубы и дернув кадыком. Ясно же, что эти двое не скажут брату ни слова поперек – и потому что не могут, и потому что не хотят. Если этот брак, эта грандиозная афера, которая получит огласку на половину страны, может защитить их брата от претензий со стороны прокуратуры – то почему нет? Как они могут сделать что-то, что навредит Митичу? - Это хорошая сделка, - сказал Митич, перехватив взгляд Лема. Потом откинулся на кресло и поправил галстук. – Я получу лояльность горожан, укреплю свои позиции в районе восточных филиалов и почищу репутацию от старых грешков. А ты получишь двоих влюбленных щенков, которые и без того мечтают провести с тобой всю жизнь. Только боятся сказать об этом. Кай вздрогнул. Лем вскинул руку, сдерживая его секундный порыв. - Если я на это соглашусь, - сказал он, - то привяжу себя к вам навсегда. А мне всего двадцать, ты в курсе? Митич кивнул, задумчиво прищурив глаза. Галстук на его груди извивался, поблескивая сине-зеленой мелкой сеточкой, словно змеиной чешуей. - Великолепный возраст, - сказал он. – Самое время, чтобы путешествовать по миру, учиться, развлекаться… А за деньги моей семьи делать это будет гораздо проще. Лем стиснул челюсти. Даже почувствовал, как под скулами вздулись желваки. - Если этот брак позволит мне укрепиться на востоке – ты получишь процент от прибылей, - сказал Митич. – Ты хоть представляешь, что это за деньги? Сможешь обеспечить сестру, ее безалаберного мужа, ее ребенка и любых других родственников до конца жизни. - То есть ты мне предлагаешь продаться, - тихо сказал Лем. – За бабло. Митич резко повернул голову и встал. Это было внезапно – Лем дернулся назад, словно прямо ему в лицо из травы выпрыгнула змея. - Глупый ты щенок, - медленно проговорил Митич. Как будто считал Лема умственно отсталым, и потому старался говорить внятно и по чуть-чуть. – У тебя есть шанс провести жизнь с людьми, которых ты любишь, и которые любят тебя. А ты отыскиваешь в этом попытки тебя купить? Отказываешься от свадьбы мне назло? Кай закаменел. Как сидел, уткнувшись взглядом в свои колени, так и застыл. Лем сглотнул, резко дернув кадыком. - Я не… Ему хотелось крикнуть: я не знаю! Я не знаю! Что такое эта ваша любовь? Это где-то написано? Как она выглядит? Ее можно пощупать? В конце концов, ему всего двадцать! Да, ему хорошо с Каем и Лукой – до обалдения, до ошизения, до искр в глазах хорошо. Он, кажется, счастлив! Он так счастлив, что каждый раз перед сном говорит себе об этом – и не может поверить, что с ним это происходит. Но ему всего двадцать! Вдруг это не любовь? Вдруг любовь – это нечто совершенно иное, то, что ему еще искать и искать? Разве можно найти свою любовь в двадцать лет? Разве этой любовью могут быть несколько человек, а не один? Где это написано, кем регламентировано, какой группой ученых исследовано?.. Лему захотелось расплакаться. Или заржать, прижав руки ко рту. Или плюнуть Митичу в лицо и уйти. Но ничто из этого ему не пришлось делать. - Ого… - протянул Митич, подойдя к дивану. – «Ты не». Ты не… что? Не любишь их? Не хочешь быть с ними? Мне все это привиделось – то, чем вы там втроем занимаетесь? Лем сглотнул. Ему было стыдно перед Каем и Лукой – как будто он прилюдно, невозбранно, жестоко их обидел. Как будто бросил им в лицо свою не-любовь, не-совсем-любовь, разве-это-любовь? Как будто обесценил все то, что сложилось между ними за последний месяц. - Я… Голос осип, и из-за этого Лем закашлялся и умолк. - Убирайся, - бросил Митич. Встал перед ним, скрестив руки и глядя сверху вниз, показавшись вдруг пронзительно, ужасающе высоким. Лем сгорбил плечи, боясь поднять на него взгляд. – Уходи и побудь без нас хотя бы пару недель. Если ты сможешь… Лем смотрел перед собой – разглядывал маленькую перламутровую пуговичку на рубашке Митича, - и, казалось, одновременно и слышал, и не слышал его слова. - … если ты сможешь без нас обойтись, - сказал Митич, - значит, нет никакой любви. Тогда не будет брака, но и отношений ваших тоже не будет. Я не позволю своим братьям привыкать к человеку, которому на них плевать.

* * *

В первые несколько часов Лему казалось, что он сможет привыкнуть. Не так уж это сложно: быть одному. Без людей, которые делили с тобой каждые сутки, каждую минуту твоей жизни. Без смс-ок, встреч, регулярного секса и рассылки каждого мема в три окна, в одном из которых тебе даже могут ответить. Лука не реагировал на картинки с енотами. Он был не самым большим фанатом общения, если только это не секс и не обжимания в темном переулке. А Митич брезговал интернет-приколами, так что удалял сообщения с картинками, даже не посмотрев. В первые несколько часов Лему казалось, что это легко. Что он найдет, чем себя занять. Что он наверстает учебу, или найдет подработку, или, может, наконец-то подтянет свой мексиканский… В первые несколько часов у Лема все было хорошо.

* * *

А потом жизнь закончилась.

* * *

Если бы в Аду проводили тренинги по современным технологиям пыток, им следовало бы использовать Лема в качестве учебного пособия. Нет ничего более изощренного и душеразбивающего, чем прострация после разрыва отношений. Да, у тебя появилась куча свободного времени; и нет, ты совсем не горишь желанием его к чему-то применить. У тебя не гнутся руки, не гнутся ноги, не гнутся извилины в мозгу; ты весь заточен под другую жизнь – под ту, в которой ты был не один, - и перезаточить себя так же сложно, как столовым ножом поменять рельеф старого ключа под новую дверь. Скорей всего, нож затупится, а проклятая железка в твоих руках так и не подойдет к новому замку. Первые дни после расставания тянулись так медленно, как будто Лем пилил этот растреклятый ключ этим растреклятым ножом. Процесс казался ему настолько бессмысленным и долгим, что иногда от скуки хотелось выйти в окно. Оставшись без бурных оргазмов и космических запечатлений, Лем устремился в объятия черной дыры – сначала он падал в нее на полной скорости, потом время замедлилось, а потом – становилось. Когда Лем пытался вспомнить, как он дошел до жизни такой, ему казалось, что он всегда был тут – неподвижный, застывший, размазанный во времени и пространстве, словно кусочек масла на поджаристом тосте. Он больше не двигался вперед, не мог вернуться назад – он застрял, и уже готов был провести в этом состоянии остаток жизни. Под горизонтом событий в черной дыре было спокойно и совсем не больно. Жаль, что продлилось это всего два или три дня.

* * *

Жажда пришла на четвертые сутки. Лем проснулся от того, насколько сильно ему хотелось увидеть Митичей. Хоть кого-то из них. Любого. Даже старший бы подошел. Это было иссушающее, липкое чувство, от которого подводит живот и пересыхают губы, а если сжать пальцы в кулак, то будет заметно, как трясется рука. Лем с трудом дотерпел до первой пары, облазил весь университет, а потом в учебной части узнал о конференции в Бирмингеме, на которую был срочно командирован Лука Митич. Похоже, его брат сделал все, чтобы они с Лемом не пересеклись. Но это было не страшно. На подобный случай Лем придумал план «Б». - … и знаешь, это очень живучий миф. Мол, пуэры закапывают в землю, и потому у них есть такой специфический земляной привкус… В записи голос Кая казался еще бархатнее, чем был на самом деле. Таким голосом можно было зачитывать сводки новостей. Или заниматься сексом по телефону. - На самом деле это сказка. Зато ферментация – читай, работа микроорганизмов на поверхности листа, разложение, - важная часть процесса созревания. Вот и получается, что… Каждое сообщение, оставшееся на автоответчике, было теперь на вес золота. И неважно, о чем рассказывает Кай – о редких чаях или о влиянии «волчьей ласки» на женский организм. Лем хотел его до обалдения. До полного отключения мозгов. До возбужденного, щемящего нетерпения, скапливающегося под ложечкой и внизу живота. Он хотел секса; хотел притронуться, хотел увидеться, поймать пальцы Кая в кулак и сжать. Хотел прижаться лицом к шее Луки, провести языком по смуглой коже, поцеловать шрамики на щеке и в уголке глаза. Без них обоих было скучно и пусто, и недотрах ощущался, как будто Лема не ебали уже год. Запах его стал душным и густым, как будто его кистью нанесли на кожу. Просто взяли и обмахнули пуховкой шею, соски, сгибы локтей и низ живота, припорошив тело мертвым косметическим запахом. Лем пах солью, пудрой и песком, добела раскаленным на солнце. Единственное, чем он не пах, так это человеком. - Перейти к следующему сообщению? Голос у операционной системы был женский, выхолощенный до того, что с одинаковым успехом мог принадлежать соблазнительной манекенщице и кофеварке. Лем сглотнул, ощущая, как между ног сводит сладкой судорогой. Положил телефон, переключив звук на динамик, помедлил и кое-как поднялся на колени. Сдернул штаны, стиснув в кулаке мягкую ткань. Трусов на нем не было. - Перейти к следующему сообщению? – повторила операционная система, не дождавшись его реакции. «Да». - … а я такой – ну, вообще-то это хреново. Если ребенок заговорил в восемь месяцев – на то есть причины. «Билли у нас вундеркинд!» - хуйня, а не причина, тут что-то другое… Одной рукой Лем для устойчивости оперся на стену, а вторую завел за спину, сжав кулак и оттопырив большой палец. Медленно ввел его в поджимающееся очко, надавливая снизу вверх и вдвигая палец на полную длину, - и замер, чуть подрагивая, закусив изнутри щеку. - Скорей всего, какой-то этап развития был либо перепрыгнут, либо урезан во времени. А это почти всегда аукается проблемами в зрелом возрасте… Длина большого пальца, в отличие от хуя, невелика. Зато в такой позе подушечка ложится на простату, и это чувствуется, если легонько двинуть пальцем и надавить им по направлению к пупку. Лем замер, кусая губы и прислушиваясь к ощущениям. К отличным, вязким, тянущим ощущениям, от которых член встает на раз-два. - Перейти к следующему сообщению? «Да». Лем молчал, опустив ресницы и медленно двигая кулаком, принимая в себя палец снова, и снова, и снова, поглаживая подушечкой напряженное, сладкое местечко. Внутри было влажно. - … три аналитика за короткую, один против. Судя по их отчетам, акции «Рэдблюм» в первые два часа на бирже будут жиреть, а потом продавят уровень сопротивления и упадут до… Это уже не Кай. Голос Митича звучал так спокойно… и так ужасно, пронзительно безэмоционально, что у Лема сжались внутренности. Чтобы не чувствовать эту безэмоциональность, он перестал двигать рукой, массируя только пальцем, прикасаясь им внутри медленно и упруго – так, чтобы волоски на руках встали дыбом, а в паху свело от наслаждения. Едва не вскрикнув, инстинктивно дернул бедрами – как кошка перед случкой, вся топчущаяся, возбужденная и в течке. Иногда Лем просто не понимал, почему Митич ему звонит. Зачем болтает, зачем рассказывает что-то о своей работе… Тот будто выполнял повинность, хотя Лем ни к чему его не обязывал. - … это тебе не Гоа. Рынок акций штормит, и тут недостаточно поймать волну – нужно еще переупрямить, переубедить остальных, добиться пересмотра короткой и отказа от нее. Это сейчас я могу сказать – все, парни, делаем, как я сказал. А в самом начале, когда еще работал на Ротшильда… Чувствовать, как внутри все пульсирует, сжимается и отчетливо просит хуя, было почти невыносимо. Лем запросто доводил себя до оргазма – и еще раз, и еще, – но этого было недостаточно; ему хотелось больше, и он представлял себе, как в его задницу входит не один член – два, растягивая так, чтобы хотелось выть, чтобы естественной смазки не хватало, и чтобы Лем извивался в чужих руках, отдавался им, сливался с ними… Чтобы орал от того, как ему хорошо. - Согласно отчетам, «Редблюму» в день запуска не хватит мощностей, и потому его акции начнут терять в цене. Но знаешь, что? Чувствуется в этом какая-то фальшь. Если у «Редблюма» договор с другой компанией на аренду серверов, то на короткой Кенни будет терять по миллиону в минуту… Лем закрыл глаза, откидываясь спиной на постель, и подумал: если сломать себе пальцы, то желание трахаться ненадолго отступит. Перестанет выворачивать его наизнанку, давить и требовать хуя в жопе. Нужно просто положить пальцы на дверной косяк, хорошенько размахнуться дверью и… - Перейти к следующему сообщению? Лем провел кулаком по лихорадочно-сухим, покрасневшим глазам, выключил телефон и рывком встал с кровати.

* * *

«Я ТЕБЯ НЕ ЛЮБЛЮ». Протест. Ответ на то, о чем спрашивал Митич. В чем сомневался. Из-за чего насмехался над Лемом, полагая, что тот окажется слишком глупым и слишком влюбленным в его братьев, чтобы отказаться от их общества. Вот только он взрослый и сильный. И ни хрена не готов к свадьбе. Лучше перетерпеть и привыкнуть к одиночеству, чем соглашаться на такую хуйню. «Я ТЕБЯ НЕ ЛЮБЛЮ». Ответ для Луки. И для Кая. И даже для Митича. Может. Наверное… Лем не знал. Он просто повторял это раз за разом, мысленно, а потом письменно, набирая большим пальцем на экране телефона. «Я ТЕБЯ НЕ ЛЮБЛЮ». «Я ТЕБЯ НЕ ЛЮБЛЮ».