О чем молчат города

Конец второй недели был самым тяжелым. Лем чувствовал себя так, словно ему в глотку пропихнули руку, пошарили там немного, а потом нашли хвост громадного цепня и начали тянуть его наружу. Тот сопротивлялся, цеплялся за кишки, пищевод и глотку всеми сочленениями своего мерзкого тела, - и это причиняло такую боль, что Лем уже не мог терпеть. Ему до рвотных позывов, слез и отчаяния хотелось, чтобы все это поскорее закончилось. В начале третьей недели Лем перестал ходить на учебу. Оззи – пьяница Оззи, раздолбай Оззи, ответственный студент Оззи, который каким-то чудом ухитрялся получать уже второе образование, - сначала приносил Лему конспекты и спустя сутки требовал их обратно. Потом он, кажется, завел себе новые тетради, потому что из старых Лем так ничего и не переписал. И вернуть – не вернул. Короче, паршивым он был другом, а студентом – вообще из рук вон. Вместо учебы Лем ходил по комнате общежития, как зомби, каждый раз с трудом вспоминая, что и зачем ему нужно сделать – даже если это была простая чистка зубов. Ему не хотелось есть, не хотелось спать, не хотелось читать. Он не заметил, как общежитие сменилось квартирой сестры; теперь ему готовили жрать, укладывали спать в десять вечера, а потом гладили по волосам и с недоумением спрашивали: что у вас вообще случилось? Почему вы расстались? Он не хотел рассказывать, а Лавиния не хотела тянуть это из него силой. Просто смирилась с тем, что обитатель их гостевой комнаты может занять ее на срок от двух недель до бесконечности.

* * *

- Эй, братан. Барти – отличный мужик. Он не был в восторге от Лема, но относился к нему хорошо – как к неопасному психу с альтернативными сексуальными наклонностями. Сам Барти с омегами никогда не спал. Он утверждал, что предпочитает девушек, но Лем знал, что у него и девушка-то была всего одна. Лавиния и Барти сошлись в старшей школе, и оставались вместе по сей день. - Лави и мелкий ушли в парк. Я на работу, а ты выйди на кухню – к тебе там друзья из универа приперлись. Налил им чай, чтобы занять ненадолго, но ты все-таки не тяни, ладно? Лем не тянул. Он сумел стащить себя с кровати и собрать со стола конспекты Оззи всего за шестнадцать минут. А затем пихнул дверь гостевой комнаты, выскользнув в коридор. Лука пил чай. Когда Лем зашел на кухню, тот оторвался от чашки и поднял голову, оказавшись чуть более бородатым, чем обычно. И чуть более напряженным. - Лем… Он даже не понял. Он не понял – просто стоял, протянув конспекты, и искренне недоумевал, почему перед ним не Оззи. Кай, стоявший к нему спиной, обернулся и быстро улыбнулся краем рта. Потом шагнул вперед, ухватив запястье Лема и сжав его пальцами… И жизнь, замершая почти месяц назад, вдруг рванулась и понеслась вперед, как оглашенная.

* * *

Когда чужая ладонь прошлась по коже, нырнув в глубокую пройму майки, Лем подумал, что сойдет с ума. «Я скучал». Вот, что ему стоило сказать. А он не успел, даже не задумался об этом – просто впился ртом в губы Луки, всхлипывая в поцелуй, задыхаясь, давясь чем-то злым, невысказанным, за эти недели разодравшим в клочья его нутро. Потом оторвался, поцеловал Кая… Даже не понял, как добрался до своей комнаты – натыкаясь на стены, бросая на пол шмотки (свои и чужие), переступая через скинутые кроссовки, скомканные штаны и упавшие конспекты. Грубо толкнул Кая на постель, усевшись верхом на его бедра, но насадиться на член не успел – Лука навалился сзади, укусив за загривок, а потом надавил на ноющую от возбуждения поясницу, заставляя выгнуться и прижимаясь хуем к уже влажному, блестящему от естественной смазки очку, вталкиваясь в него резко и быстро. Лем простонал, послушно наклоняясь и упираясь в грудь Кая взмокшим лбом и ладонями, всей жопой ощущая, как головка преодолевает сопротивление мышц и погружается всё глубже. Закусил губу, резко зажмурившись и позволяя себя пялить – так, словно только этого и ждал весь месяц. А может, и впрямь только этого? Лука торопливо задвигался, сдавленно постанывая и обнимая его поперек живота, а Лем соскользнул одной рукой вниз, быстро провел пальцами по члену Кая, обхватывая его, прижимая к собственному хую и торопливо надрачивая их кулаком. - Хочу вас обоих, - простонал он тихо, - там… Хочу, чтобы вместе… Не выдержав, сдавленно всхлипнул, впуская в себя Луку уже почти обреченно. Просто потому, что чужие движения теперь ничто не затормозит – красавчик дорвался, и теперь долбит так, словно решил управиться за две минуты. А может, это и хорошо; а может, и пусть... Лем опустил ресницы, снова утыкаясь лбом в грудь Кая и отрывисто постанывая, купаясь в глухом, бесстыдном удовольствии от того, что в растянутой заднице поршнем ходит чужой хуй, задевая все на свете и делая так больно, что уже и хорошо. Умопомрачительно хорошо. До обалдения. И будет еще лучше, если удастся немного приподняться, приставить член Кая к своему очку и прижать его пальцами, надавить, с чудовищным трудом пропихивая туда, куда и один-то член входит с трудом. Первые секунды были просто ужасающими. Как будто Лем насадился на нож, а не на два живых члена. А потом все пошло, как по маслу – то ли он привык, то ли был слишком возбужден, то ли мечтал об этом так долго, что теперь мог вытерпеть абсолютно любой дискомфорт. Кай вскрикнул, прогибаясь под ним и вскидывая бедра, дурея от того, как плотно его член прижат к члену брата, и Лем уперся одной рукой в его грудь, вторую опустив вниз, нырнув себе между бедер. Быстро задвигал кулаком, доводя себя от стадии «О Боже, да!» до полной несознанки, громко постанывая на каждом толчке… впрочем, уже не каждом. Лука двигался быстро, словно кобель на суке – тут уже на каждый толчок ни голоса, ни дыхалки не напасешься. Лем промычал, ощущая, как внутри вспухает страшное, глухое, всепоглощающее удовольствие, и кажется – больше уже просто не может быть; хотя ты точно знаешь, что будет. Задвигал кулаком быстрее, грубо выдаивая пальцами член, стискивая его у основания и протягивая ладонью до самой головки, и снова, и снова, уже практически не чувствуя ни рук, ни ног – только жгучее удовольствие. Словно в груди лопнул шар с кипятком – и внутри стало так легко и воздушно, как никогда в жизни. Так горячо, что хотелось кричать. … две сотни километров над поверхностью Земли – слишком низко, чтобы описать ощущения Лема во время оргазма. Он всхлипнул, крупно дрожа – заполненный изнутри, крепко зажатый между чужими телами. Все еще подрагивая, уронил ладонь вниз, выпуская обмякающий член и наслаждаясь последними отголосками удовольствия, прислушиваясь к сладкой пульсации в растраханной жопе. Он и не заметил, как Лука спустил и отвалился, соскользнув с него и откатившись спиной на постель. Заметил только, что Кай еще несколько раз двинул бедрами, а потом бурно кончил, уткнувшись лицом в ключицы Лема. Они еще долго лежали так – прижавшись друг к другу, спрятав лица и переплетаясь руками, будучи не в силах друг друга отпустить.

* * *

- … Митич в курсе? Есть столько замечательных вещей, о которых можно думать после классного секса. Кончающие радугой единороги в райских садах. Картины Душку Пауласкаса. Меню номер два в «Бургер Ворлд». Есть столько замечательных вещей – а единственным, о чем был в состоянии думать Лем, оказался Захария Митич. Лука отрицательно качнул головой. Он лежал рядом с Лемом, вытянувшись поперек узкой гостевой кровати и скользя пальцами по его телу туда-сюда. Провел от правого соска к пупку, медленно обвел подушечкой пальца родинку и принялся очерчивать косые линии мускулов, проступивших под гладкой сливочной кожей. Кай сидел на краю постели, повернувшись к Лему спиной, и болтал ногами. - Неа, - задумчиво сказал он. – Узнает – зашибет насмерть, наверное. Он хотел, чтобы ты… Кай замолчал. Лем знал, что он собирался сказать: «он хотел, чтобы ты приполз к нам извиняться». - Мы не выдержали первыми, - уронил Кай, так и не обернувшись. И в голосе его Лему почудилась вина. – Хотели тебя отпустить, отцепиться уже, в конце концов… Но как тут отпустишь? Лем положил руку на его худую спину, медленно провел по ней ладонью. И подумал: действительно, как? Помедлив, Кай обернулся и прилег на постель, одной рукой обнимая Лема за бедра, укладываясь головой на его живот. - Выходи за нас, а? – попросил он тоскливо. – Ну, за ушлепка этого… Но мы же тогда будем вместе, верно? Мы так скучали… Думали, сдохнем без тебя. Пожалуйста, давай! Лем повернул голову, уткнувшись лицом в плечо Луки. В груди сдавило. - Это не потому, что у Зака цифры, - быстро сказал Кай, подняв голову. - Конечно, мы хотели бы обезопасить брата этим чертовым социальным доверием! Но знаешь, что важней? Мы хотим, чтобы ты стал частью нашей семьи. Лем дрогнул. Но лицо от плеча Луки так и не оторвал. Тот обнял его одной рукой, прижимая к себе и держа так, словно решил никогда больше не отпускать. - Пожалуйста, - сказал Кай, и голос его стал внезапно твердым. – Не будь придурком, скажи «да»! Тебе что, часто предложения руки и сердца делают? Лем засмеялся, оторвавшись от Луки и упав на спину. Потом закрыл руками пылающее лицо. - Придурок, - проворчал он. – Я до сих пор не сказал, что люблю вас, а вам плевать? Все равно хотите, чтобы я с вами был? За этот месяц – в те минуты, когда мозги его не были прозрачными и трясущимися, как тела медуз, - он думал об этом не раз и не два. Что, если Митич прав? Что, если Лем просто не любит их? Или любит, но недостаточно сильно? Может, он просто неправильный, или не знает, что такое любовь, или им предназначен совсем другой человек, который просто не сможет жить без них? Так ты и не смог, - тихонько проворчал голос внутри. Это что, по-твоему, жизнь? - А вот плевать, - откликнулся Кай. И посмотрел на Лема прямо, из-под упавших на лоб волос. – Плевать на то, что ты там не сказал. Мы же знаем, что тебе хорошо с нами, а нам с тобой вообще заебись. Ну давай, скажи «да»! В дверь позвонили. Лем подскочил на постели, спихнув с себя голову Кая, и торопливо зашарил в поисках трусов. Отправляясь в парк, Лавиния частенько забывала взять с собой чип-ключ, полагаясь на то, что дома ей откроют. Кай ухватил его за руку, мешая одеваться, и быстро заглянул в лицо. Глаза у него были шалыми и веселыми. - Скажи «да»! - Иди нахер, - возмутился Лем. – У меня тут сестра приперлась, а ты хочешь прямо сейчас решать, станем мы одной стаей или нет? - Скажи «да»! Лука уселся на постели, наблюдая за ними из-под нахмуренных бровей. Если бы Лему нужно было описать степень его хмурости в текущий момент, он бы сказал, что это улыбчивая хмурость. - Скажи «да»! Лем не выдержал и расхохотался, отпихивая Кая ладонью в лицо. И спрыгнул с кровати. И выкрикнул, обернувшись: - Да, да! Ты доволен? Кай улыбнулся. Потом приложил кулак к левой стороне груди, вытянул руку перед собой и медленно разжал пальцы. Отдал свое сердце. В дверь настойчиво позвонили, и Лем наконец-то рванул открывать.

* * *

Это кажется, что счастливые часов не наблюдают. А может, Лем просто был недостаточно счастливым? Но он чувствовал каждый день, который оставался до свадьбы; каждый час, каждую минуту – как будто ему предстояло подняться на эшафот, а не принять обеты брака. Единственное, в чем он был точно уверен – что не хочет провести больше ни дня в одиночестве. Не хочет лишиться Кая и Луки, и даже чертового Митича, на голос которого так сладко и безумно дрочилось в тот месяц. Лем не мог, не хотел с ними расставаться. И ради этого, пожалуй, он принял бы любые обеты, которые существуют на этой земле.

* * *

- Вытяни руку перед собой. Хорошо. Теперь правую… Зеркала были везде. От потолка до пола – эта комната (то ли примерочная, то ли гардеробная, чем бы она там ни являлась) наводила на Лема тоску пополам с чудовищным возбуждением. Если представить, что они четверо сейчас не окружены дюжиной стилистов и визажистов, не обряжены в свадебные шмотки и не стоят навытяжку, а занимаются сексом… Да, определенно, в этом случае зеркала от потолка до пола имели смысл. К сожалению, церемония должна была начаться через пару часов. Митич подготовил грандиозное торжество. Фотографии и заголовки должны были рухнуть в бурный информационный поток Виркот-Вейла, как гигантский валун, окатив брызгами всех причастных и непричастных. - Теперь запонки… Теперь булавка для галстука, и-и-и… Лем поднял голову, взглянув прямо перед собой. - … и-и-и-и всё! В зеркале отражался тот, кем Лем являлся на сто один процент. Черт знает, как в голову Митичу пришел именно такой вариант свадебного костюма, но вряд ли можно было придумать что-то настолько же развратное и благопристойное в один и тот же момент. Строгие черные брюки, отглаженные белоснежные рубашки. Узкие галстуки, перечеркивающие грудь продольной полосой. Талию и живот до самой груди закрывал кожаный корсет-камербанд, крепко застегнутый на пояснице. Темные очки дожидались своего часа на низком столике – день был солнечный; к тому же, в очках и таком прикиде Лем и братья выглядели очень двояко. То ли как элитные порнозвезды, то ли как ультрамодные, воспетые прессой светские львы. - Нравится? – усмехнулся Митич, подойдя со спины и поправляя запонку на правом рукаве. Лем кивнул. Его лицо затонировали, покрыли несколькими слоями черт знает чего, и впервые в жизни кожа на его щеках выглядела ровной, а не изрытой мелкими шрамиками. Совершенно фарфоровое, идеально красивое лицо. - Эй, как ты? – Кай хлопнул его по плечу, а потом отвернулся к Луке, заканчивая разговор о видах ароматерапии и их предназначении. Они покинули комнату первыми. Следом за ними один за другим ускользнули все распорядители, стилисты, костюмеры и черт знает, кто еще. Женихи были одеты, их волосы были уложены, а лица – выровнены и припудрены для получения идеальных фотографий. Специалистам в области красоты тут больше нечего было делать. - Только представь, - сказал Митич, когда они с Лемом остались в гардеробной одни. – Четыре месяца назад Кай даже боялся тебя со мной знакомить… А теперь мы заключаем стайное партнерство. Лем втянул воздух ноздрями. Митич ничем не пах. Он никогда ничем не пах – просто фантастика, даже сейчас запах всякой косметической дряни на его теле и лице скрадывался и казался Лему приглушенным, несущественным. - Ты особенный, - сказал Митич, пальцами отводя челку от лица Лема. – Кай всегда считал, что делить со мной парней и девчонок – это нормально. Что я этого заслуживаю, что мне это нужно – а то загнусь от спермотоксикоза и одиночества. Он даже выбирал ребят пораскованнее, чтобы проще было уговорить их на секс втроем. Но знаешь, что? Лем молчал. И думал о том, что этот порнографически-прохладный черно-белый наряд вызывает такие фантазии, от которых становится тесно в штанах. - … думать это головой и принимать сердцем – очень разные вещи, - задумчиво сказал Митич, скользя пальцами по лицу Лема. Медленно погладил его скулу, придержал подбородок. – Кай всегда боялся, что наутро эти мальчишки и девчонки, пожалев о содеянном, только пятками сверкнут. Потому психовал, когда пришлось тебя мне представить… Думал, ты тоже сбежишь. Ну ты и шлюха, - подумал Лем, мысленно обращаясь к себе. Тупая озабоченная блядь, которой лишь бы добраться до члена. С тобой, вроде как, говорят о серьезных вещах… а ты думаешь о том, как бы опуститься на колени, расстегнуть ширинку Митича и взять у него в рот. - А ты не сбежал, - уронил Митич. И скользнул пальцами в волосы Лема, надавив на его макушку – словно желание трахнуться в зеркальной комнате было крупными буквами написано у него на лбу. – Ты не сбежал… и Кай наконец-то расслабился. Ходит теперь счастливый, как будто его закоротило. Про Луку вообще молчу… Лем опустил ладонь на чужую ширинку и поймал пальцами язычок молнии. Выдернул пуговицу из прорези и внезапно резко опустился на колени, отворачивая ткань штанов и цепляясь пальцами за резинку трусов. Стянул белье, высвобождая изумительной формы член, и обхватил его кулаком – с таким удовольствием на красивом узком лице, какое трудно симулировать. Неровно вздохнув, наклонился и обхватил губами нежную, полускрытую кожей головку, слегка её посасывая. Митич шумно втянул воздух ноздрями. - Ну ты и резкий, – протянул он одобрительно. – Знаешь, из-за чего на тебе уже стоило бы жениться? Из-за того, как ты сосешь… Не поднимая глаза, Лем дразняще коснулся головки члена кончиком языка. Покружил немного, а затем принялся быстро лизать – как кошка, метя в отверстие уретры, тычась в него самым кончиком языка и дразня, лаская, вылизывая так, словно это – дело чести, и его опозорит не факт ебли с тремя мужиками, а факт некачественно выполненного отсоса. Кажется, на какое-то время Митич забыл, как дышать. А потом разлепил губы и с трудом проговорил: - Знаешь, как я с тобой кончаю?.. Лем опустился ниже, вылизывая по всей длине ствола, даже глаза прикрыв от удовольствия – трогая языком, легонько втягивая в рот нежную кожу, посасывая её и опускаясь до самых яиц, а затем возвращаясь обратно. Потом позволил втолкнуть член себе в рот, нанизываясь на него с исключительно целомудренным лицом, очень мягким и сосредоточенным – только брови вразлет напоминали о том, что под показной мягкостью скрыта бетонная непоколебимость. Медленно задвигал головой, вбирая в себя член чуть более чем наполовину, но делая это нежно, вкусно, с удовольствием, не открывая глаза и не отвлекаясь от своего занятия ни на секунду. В животе жгло и томило, и из-за этого хотелось стонать в голос. - Мое запечатление на тебя – это круглые раскаленные камушки, - пробормотал Митич. – Разогретая на солнце морская галька… Чувствую себя так, как будто лежу навзничь, а на мое тело выкладывают один за другим эти камушки – сначала на веки, потом на щеки, плечи, грудь… Везде! Лем возбужденно простонал и попытался взять глубже, с охотой заглатывая член и помогая себе ладонью. Засопел через нос, а потом вытянулся весь, с прямой спиной наклоняясь к ширинке Митича и освобождая горло, принимая в него медленно, дюйм за дюймом, позволяя крупной нежной головке протиснуться по корню языка в глубину. - И мне становится так легко… - почти прошептал Митич, словно забыв, что обращается к Лему, а не беседует сам с собой. – Как будто я только в эти секунды по-настоящему расслаблен. Лем задвигал головой, растянутый чужим хуем почти до боли, до проступивших слез и спертого дыхания – но даже не подумал отказаться и забить. Насадился резче, утыкаясь носом в коротко стриженный лобок, а потом задвигался – туда-сюда, позволяя головке подняться к корню языка и загоняя её обратно, уже даже не пытаясь ласкать языком. Да и какие тут «ласки», если язык намертво прижат к нижнему небу, а член елозит в тебе так глубоко, что даже вкус смазки не чувствуется? А смазка есть – вот она, хорошо ощущается, если сняться с хуя и обхватить ртом головку, пососать её сильнее, втягивая и охотно сглатывая мутные солоноватые капли. Митич приглушенно вскрикнул, стиснув пальцы в чужих волосах. Лем ощутил, как прямо во рту напрягается и вздрагивает рельефный ствол, старательно вобрал его глубже и обхватил обеими руками – большими и указательными пальцами, собранными в тугое кольцо, обжимая ими и словно планируя отжать все до последней капли. Ощутил, как глотка наполняется липким и безвкусным – хорошо, что хотя бы не густым; от мерзкой густой спермы, комками ложащейся на язык, могло и вывернуть, - но у его нынешней троицы с этим не было никаких проблем. Прикрыв глаза и приняв в себя обмякающий член почти до упора, Лем сделал горлом отчетливое глотательное движение; а потом – еще, и еще, и еще, позволяя сперме стекать по языку. Помедлив, наконец-то отстранился и спокойно выпустил чужой член изо рта. Затем поднял голову. Встал, дотянулся до столика и выдернул из коробки белоснежную салфетку. Медленно утер ею уголки раскрасневшихся губ, возвращая себя из состояния легкого беспорядка в шикарный свадебный лоск. Тот, кто смотрел на него из зеркал, все еще оставался на сто процентов Лемриком Лучинским. Когда Кай узнал его полное имя, то сначала впал в ступор, потом изумился, а потом долго вопрошал у небес, какой сволочью нужно быть, чтобы назвать своих детей Лемриком и Лавинией. Короче, прошел все стадии принятия того странного имени, которое будет занесено в его паспортный чип – в графу данных о семье и членах стаи. - Шлюха, - с одобрительной ноткой в голосе сообщил Митич, обтирая салфеткой член. Потом убрал его в штаны, застегнув ширинку и отряхнувшись. - Крикни это во время церемонии, - посоветовал Лем. – Но тебя вряд ли поймут. - Лучшая в мире шлюха, - повторил Митич, а затем поцеловал его в губы, придержав ладонью под затылок. – Моя… И отвернулся, направляясь к выходу из комнаты. Когда Митич уже положил пальцы на ручку двери, в комнату вломился Оззи. Кудри его больше гармонировали с привычными футболками и свитшотами, чем с сегодняшним костюмом, но свадьба есть свадьба. - Я к жениху! – выпалил Оззи, словно боясь, что его сейчас вышвырнут. - Он весь твой, - разрешил Митич, хлопнул Оззи по плечу и пропустил. – Наслаждайся. Дверь закрылась. Сначала Оззи осмотрел зеркальную комнату. Не похоже было, чтобы он хоть раз присутствовал на такой шикарной свадьбе в загородных апартаментах. Потом – обернулся к Лему. Бросил на низкий столик стопку бумаг. Помимо неплохих дружеских качеств, у Оззи было еще кое-что полезное – первое высшее образование, полученное в юридическом вузе. Черт знает, зачем его понесло в окружной технологический – насколько знал Лем, адвокаты зарабатывали намного больше. - Я, конечно, так себе юрист, - проворчал Оззи, - но кое-что из этого мне не нравится. Может, найдешь себе спеца, чтобы проверил? Лем получил свой образец брачного договора за сутки до церемонии. И решил, что не горит желанием его читать: не только потому, что ему лень, но и потому, что Лем все равно ни черта не поймет в этих юридических закорючках. - Вкратце, - приказал он, скомкав салфетку и бросив ее на столик. Полувставший член, до сих пор оттопыривающий штаны, ничуть его не смущал. - Вкратце... - Оззи вбуравился пальцами между своих кудрей и почесал затылок. – С одной стороны, все чисто – идеальные условия, полное содержание, проценты от прибылей с восточных филиалов, чтобы обеспечить твою семью… Лем взял со столика солнцезащитные очки и задумчиво повертел их в руках. Оззи прикусил губу. - С другой стороны, - сказал он, - ты этот брак хер расторгнешь. Все так составлено, что тебе выгодно быть с Митичем, но очень невыгодно, если ты ему изменишь, или съедешь от него, или просто не сойдешься с ним характерами и решишь развестись. Лем закатил глаза. - И что Митич сделает, если я ему изменю? Разведется со мной первым? – спросил он. Словно в шутку – Оззи, похоже, не осознавал масштабов его блудливости и искренне полагал, что из троих братьев любовником Лема является только один. Похоже, он был слишком накурен в ту сентябрьскую ночь, чтобы запомнить, с кем тогда уединился Лем в его комнате. - Не разведется, - задумчиво сказал Оззи. – Ни один из сценариев не предусматривает развод. Ужесточение контроля, нормирование совместно проведенного времени, штрафные санкции… да ты чуть ли не по графику с ним ебаться будешь! Только подумаешь о том, чтобы сходить налево или бросить Митича – и он тебя к себе так прицепит, что ты даже в магазин за пивом не выйдешь без охраны. Лем быстро провел языком по губам. То, что было у него внутри… Не растерянность, нет. Недоумение. - А если решишься на одностороннее расторжение брака, - сказал Оззи, - то даже при сохранении стайного партнёрства твоя семья больше не получит ни цента. - Мне его деньги не нужны, - равнодушно ответил Лем. Провел ладонями по рубашке и кожаному камербанду, словно пытаясь разгладить не только одежду, но и сбившиеся в клубок мысли. - Я знаю, - сказал Оззи. - Но мне кажется, тот, кто составлял бумаги, не до конца это понимает. И пытается привязать тебя к себе всеми способами, которые может придумать – включая деньги. Лем невозмутимо надел солнцезащитные очки. Как будто все, о чем рассказывал Оззи, его не касалось. Как будто он просто не ожидал от Митича ничего другого. - Случись что, - тихо сказал Оззи, - не будет никакого безболезненного развода. Если ты это подпишешь, попадешь в такую кабалу, что за дело не возьмётся ни один адвокат. А если возьмется, то остатки твоей репутации придется не откапывать из кучи дерьма, как при нормальном разводе, а извлекать со дна Марианской впадины… и я не думаю, что у тебя получится это сделать. - Я понял, - Лем кивнул, а потом похлопал Оззи по плечу. – Спасибо, что уделил время моим бумажкам. Вялое недоумение собралось в клубок, заполнив его живот, напихавшись во все внутренности. Было трудно дышать, и из-за этого пришлось ослабить узкую ленту галстука, концом ныряющую под камербанд. Оззи проводил его взглядом до двери, а потом спросил: - И вообще – почему Захария? Ты разве на той вечеринке в сентябре не трахался с... - Нет, - глухо сказал Лем. - Не трахался.

* * *

Когда по залу прокатился шепоток, - «его нет, его нет!», - первой отреагировала служба безопасности. Ни один фотограф не успел запечатлеть удивление на лицах гостей. Ни один телефон не заснял вызревающий, словно огромный нарыв, свадебный скандал. Все было сработано так чисто, как будто Митич сам не верил, что церемония пройдет без сучка и задоринки. Гостей попросили подождать, свадьбу отложили, а на поиски Лема разослали людей по всему зданию. Охрана не исключала, что жених не пропал, а просто блюет от волнения где-нибудь в туалете. После того как служба безопасности составила список гостей, которые последними общались с Лемом, Митич подошел к Оззи, любовно обнял его рукой за талию и сказал: - Ну, давай. Вываливай, что ты там ему наплел… И Оззи вывалил все как на духу. Возможно, именно потому он и не стал адвокатом. Не хотел иметь общих дел с людьми вроде Митича – финансовыми монстрами, противостоять которым, даже смотреть на которых без внутренней дрожи получается у одного человека из тысячи.