монохром

      Боль винного цвета. Густая и терпкая, она перетекает под его кожей, уже разорвавшись очередным безотчетным взрывом где-то на боку, недалеко от разошедшихся цветом киновари ребер.       Лодур не произносит ни звука. Пальцами комкает покрывало на постели, и уже даже не пытается пихнуть под живот подушку. Позади него Джеймс, он нависает, порыкивает. Его член безжалостно вколачивается в задницу Лодура.       Все привычно и нормально: ни смазки, ни нежности, ни жалости. Перед глазами порхают больные мошки вишневого цвета.       Сам Лодур порыкивает тоже — его белье цвета блошиного брюшка отчего-то врезалось в промежность и уже которую минуту кряду натирает без жалости. Джеймс даже раздевать его не стал, джинсы дёрнул вниз и ладно. Похрену на любые удобства теплых цветов.       Теплу здесь места не будет.       Но боль сзади — глубокого и насыщенного цвета бразилина — конечно же, перекрывает все. Он старается не голосить, старается даже рот не открывать. Но уже чувствует, что губы — обкусанные, сухие, надорванные в уголке — налились кровью, припухли. И все равно перестать кусать их не может.       Не смеет.       Джеймс его не жалеет — херачит кулаками сразу, но лишь по телу. Лопатки вспыхивают паприковыми молниями, бока растекаются темно-алыми болотами, а горло саднит цветом массака. Лодур срывается на задушенные, вымученные звуки, продолжая обкусывать многострадальный рот, а затем его хлещут по ягодицам.       Крик вырывается сам собой. Но ремиссии не наступает. Короткого, бесцветного, но совсем не белого крика недостаточно, чтобы облегчить боль. Эту боль — нет.       Она растекается от одной тазовой косточки до другой и спускается до середины бедра. Теперь Лодур тазом весь в этом винном цвете, но он лишь зубы стискивает. Не срывается в рыдания. Не может себе этого позволить. Да и просто не может.       Он уже давно разучился плакать и разучился чувствовать. Из него это просто вырезали.       У него это отрезали.       Парень ебет его без жалости и с оттенком, такой вязкой ненависти поверху, но оттенка этого Лодур не чувствует. Он полностью заливается болью. Зад горит изнутри и снаружи — он уже даже не молится, чтобы ему кишку не порвали, он просто не умеет молиться, он просто не знает, кому — бедра и бока воют от чужих кулаков.       Поэтому вязкости ненависти он не чувствует. Жмурится, моргает, терпит, кричит. Ему не стыдно. Ему не жалко. И на самом деле ему не больно.       Снаружи, где-то за стенами квартиры с оттенками красного дерева в стенах, светит солнце и погожий денек поджигает улицы яркими красками. Всё горит и все горят, но никто не кричит.       Кроме него самого.       Чужой член стоит колом — да-да, это точно, чертовому кретину Джеймсу его больше не провести этими своими улыбочками и манерками — и это как-то совсем не удивительно. Джеймс материт его последней, отборной бранью, смешивая английский, голландский и немного немецкого.       Еще позавчера он просто и галантно провожал его до дома. Почти поцеловал ему руку.       Боль смешивается внизу живота странными, грубыми комками, но эта боль вся — физическая. О душевной уже не может быть и речи, ведь души у него нет. Душу у него отрезали.       Из него вырезали.       Туше.       Вскидывая задницу, Лодур получает новый шлепок и чувствует, как по промежности стекает капля. Это точно не смазка. Это точно кровь. Красная, мелкая капля стекает у него по промежности, но не по мошонке.       Мошонки у него как бы нет.       Чуть разочарованно закатив глаза и веря, что парень этого не заметит, Лодур коротко хмыкает. Боль винного-винного цвета приводит его в чувство, но быть порванным носком на руке чревовещателя ему не хочется.       Только вот он уже.       А начало ведь складывалось хорошо. Если не считать, конечно, этой короткой вспышки оттенка грязного сольферино где-то на периферии сознания, которая объясняет ему коротко, доступно и быстро: ничего хорошего не получится. Прислушивается ли Лодур к этой вспышке?       Естественно нет, ведь его задница порвана, а ребра и бедра уже наливаются, наливаются этими цветами умопомрачительными. Джеймс держится за его плечо без жалости, вгоняя по самое основание, и ускоряется под конец. Как гребанный убийственный/бурый отбойный мотолок.       Лодур все еще одет — хорошо хоть без обуви, кровать же все-таки — но все же сомневаться не приходится. Рубашка грязно-гранатового цвета не спасет его и не станет его броней. Синяки останутся. Синяки расцветут яркими, неуместными цветками. Цветки Лодур не любит.       Но, даже когда они зацветут идеально и окончательно, сам по себе он не изменится, ведь неуместность уже давно въелась ему под кожу.       Джеймс тоже пытался туда забраться, но кто бы ему позволил. Лодуру было уже семнадцать и совсем скоро стало бы еще больше — он умел разбираться в людях. Он умел разбираться в мужчинах. И даже умел разбираться в женщинах.       После операции весь мир утратил свои цвета отчасти, и казалось именно благодаря этому ему удалось сконцентрироваться. Больше не было ощущения того, что что-то грядет, что-то вот-вот случится, что-то пристукнет да выебет… Потому что уже нагрянуло. Уже случилось. Уже пристукнуло.       Уже выебало.       Боль была винной, а он — не был пьяницей. Пить не любил. Пить не хотел. Его алкоголем были сигареты в этих уродливых, дорогих пачках. Если бы Лодур мог, он бы никогда не выходил из дома.       Сидел бы на балконе и курил. Курил бы на балконе и сидел.       В первую встречу Джеймс ему улыбнулся, и его улыбка была яркой. Красивой. Непозволительной.       Красивым людям Лодур никогда не доверял, но много больше не доверял широким улыбкам. В мире не было никого, кто в своем уме улыбнулся бы ему такой же — конфетного или может красного яхонтового оттенка — улыбкой, кроме разве что матери.       Она уже давно смирилась с тем, что ничего ей не осталось — только любить сына уродцем и обрубышем. Любовью такого грязного карминово-алого привкуса. И горького цвета.       Но вот к нему подошел Джеймс и улыбнулся такой улыбкой. Вся школа знала о том, что у него под ребрами черная, беспросветная дыра в виде звезды. Вся школа знала у кого еще есть такая же. Лодур знал, но интересны чужие дрязги ему не были.       Ему было интересно, что парень задумал. Ему была интересна его собственная выгода.       Ему было… Боль разукрашивает его изнутри яркой живописью всех оттенков кровавого. Мазки ржавого, кирпичного и гранатового смешиваются с фалунским красным, мерло и баклажановым.       Лодур знает, что Джеймс не остановится пока не кончит. Лодур вновь подается бедрами. Ему неприятно и нехорошо, но боль им лелеема, с болью он уже сжился. И ему нужно больше.       Количество имеет значение.       Все то, что было до вот этого момента насильственного акта, начинается с переглядываний, затем знакомство, но Лодур раскусывает Джеймса мгновенно, словно палку сухую ломает неопределимого багрово-смурого цвета — Джеймсу не нужны отношения.       Потому что они не нужны самому Лодуру.       Хотя Джеймс красив, высок, поджар. С ним было бы приятно полежать во влажной, еще не остывшей постели покрытой смородиновым бельем. С ним было бы приятно целоваться где-нибудь на мосту у ализаринового заката.       Лодуру приятно не было бы, и поэтому он просто не стал тянуть. Не видел в этом смысла.       Позавчера Джеймс проводил его до дома со стенами оттенка грязной гортензии, вчера они пересеклись в школе. Два дня и этого было достаточно. Лодуру было этого достаточно.       И поэтому сейчас он там, где быть должен. Он имеет то, что заслужил. А Джеймс — имеет его.       Боль внутри не растекается, ведь боль — не вязкость. Боль не ломает его грудину, впечатывая ее в спину ведь она — не холод. Боль разрывается гранатой где-то на уровне поясницы, и Лодур давит крик за скрипом зубов. Изгибается, неприятно вписываясь носом в твердую постель и воняющие потом паприковые простыни — но то в самом начале. Было и прошло.       Сейчас все уже много легче. Он лишь задыхается этой паприкой, давится ею, и жмурит веки. Просто ждет, когда же это кончится и можно будет сходить перекурить.       Людям от людей ведь нужен только секс. Или деньги. О какой любви может идти речь в стране, что отрицает само понятие метки полностью. У премьер-министра она над бровью, и он ее даже не прячет, но никак не комментирует. Никто ничего не комментирует.       Все молчат, и молчание их отдается под ребрами медленной, пульсирующей болью цвета танго.       А Джеймс не молчит. Он пришел к нему в дом неловкий — Лодур сам привел его — но не прошло и двух полных минут, как неловкость облетела с него тициантовыми листьями. Лодур же не медлил, ведь знал, чего от него хотели.       И знал, чего хотел сам.       — Локи слышал, Стив зовет тебя Баки, да?.. Локи слышал, что он твой соул.       — Локи думает, ты не понимаешь: Стив никогда с тобой не будет.       — Локи думает, что он нарочно зовет тебя Баки. Для Локи это звучит, как ведро*. Помойное ведро. Что насчет тебя?       Щебеча по английски, Лодур только стягивает обувь и пальто цвета массака скидывает, как позади тут же раздается разъяренный рык. Короткий. Гневный. Резкий. Вначале болью винного цвета исходит голова, а только после задница.       Его квартирка маленькая. В его собственных глазах — цвета красного дерева. Джеймс заезжает ему кулаком, так и не отвечая, и скидывает куртку. Только после хватает за шкирку.       Вот что происходит в самом начале.       В Лодуре веса меньше, чем голубого цвета в шарлах, но он даже и не сопротивляется. Пока парень материт его, орет не своим голосом, все же сорвавшись, и швыряет его на постель, Лодур лишь хмурится слабо.       Он совсем не помнит закрыл ли Джеймс за собой дверь. Он совсем не хочет проблем. И видеть кого-либо не хочет тоже.       Прошло уже три недели. У него все еще нет работы, потому что нет сил. У него все еще руки все в корочке. А рты одноклассников — в его пережеванном говне. Казалось бы, это так грубо, но у Лодура на этот счет другое мнение. Стоило вести о его ориентации и мнимой шлюховатости разнестись по школе, как тут же посыпались камни.       Вначале парта, разукрашенная, как немолодая преподаватель по литературе только другими, пюсовыми цветами. После этот самый парень, Джеймс Бьюкенен, да, который подходит, улыбается, знакомится.       Лодур не любит, когда его обманывают, с того самого момента, когда полтора года назад он лежал на больничной койке и так потрясенно спрашивал:       — Что… Что случилось? М-мам?..       Тогда его глаза намокли в последний раз, а глаза его матери — его предали. Ни у нее, ни у его отца не было яиц, чтобы сказать ему лишь два слова. Два гребанных слова, оттенка не физической, но все такой же винной боли.       Пенэктомия.       Вагинопластика.       Это сказал врач, и он был ублюдком. Он не обманывал, но пытался скрашивать. Лодур все еще верил, что у него будет возможность попытаться убить его. Хотя и знал, что ее не появится.       Развалившись под Джеймсом и чувствуя, как тот грубо вталкивается в его порванную задницу, Лодур понимает, что оказался прав. В очередной — сотый/тысячный — раз он оказался прав.       Оттенок боли именно винный. Вино ведь похоже на кровь, но кровь гуще. Кровь почти вязкость, но боль — нет. Боль крошится внутри него и опускается мелкой пылью, больше похожей на пепел. Эта пепельная крошка прилипает к стенкам прямой кишки.       Она прилипает к его ягодицам, на которых расцветают следы ладоней безжалостные. Она прилипает к бедрам, на которых расцветают синяки от ударов кулаками озлобленными.       Еще страдают ребра и левое плечо. Ох, его бедное-бедное левое плечо. Уже разогнавшись и довольно матерясь, Джеймс держится — даже не держит Лодура, сам держится — за него для удобства и до самого конца. Чтобы было сподручнее вытрахивать из него, Лодура, дурь, да.       Самому Лодуру смешно, но он не смеется, потому что больше не умеет. Джеймс так часто и так долго пытался всех обманывать, а теперь лишь злится — его все-таки раскрыли. Но грех жаловаться, и поэтому Лодур не.       Изнасилование его не пугает. И не ломает. И не делает больно по-настоящему.       Он просто лежит, начинает скучать и тут же, следом, начинает ждать, когда все закончится. Джеймс может так долго, как только ему захочется, притворяться добрым и милым, но внутри него живет ярость. Он — разъяренный, дикий зверь, который не может взять свое и не сможет никогда.       Стив со своей черной меткой-звездой на ребрах никогда не примет его. Стиву плевать, что у Джеймса метка точно такая же.       А Джеймсу плевать, что Лодуру больно.       Только кончив, парень сваливает. Хлопает дверью оглушительно, пока Лодур неторопливо поднимается, раздевается, но подтягивает белье — цвета блошиного брюшка. Задница саднит, болит, взвывает, но он лишь подхватывает пачку сигарет из рюкзака, упавшего где-то у двери. По ходу к балкону видит завязанный комок использованной резинки.       И лишь хмыкает.       Ему самому до этого всего предохранения дела нет. Предохраняться от чего? От чего ему предохраняться, мать вашу?!       На улице мерзлота. Мерзлотность. Осень.       В одном белье холодно, но это не тот холод, который встретил его в ночь увольнения. Этот холод смешной. Веселый. Лодур выпирается почти голый на балкон и опирается предплечьями на ограждение.       Поджигает — подкуривает.       Дежавю накрывает, но слабо. Все его тело занято болью, и вытеснить ее теперь не удастся с пару десятков дней кряду. Использовать мази и гели Лодур естественно не станет. Отец всегда учил его, что на нормальных, правильных пацанах все всегда, как на псине, заживает.       И не то чтобы он хотел быть псиной.       Но все же хотел в пацанность.       Сигаретный дым, цвета румянца светло-светло, лезет в глаза, и лишь только благодаря ему отворачивающийся Лодур замечает этого самого парня. Парня, у которого есть его личное, неиспользующееся имя. Парня, который сдал ему квартиру в конце лета.       Парня, который ему роднее матери. Соул гребанный.       Тор снова тут и снова щеголяет этой чертой пересекающей пузо. Его глаза такие наглые, дерзкие, но выражение в них грозное. Они рассматривают Лодура тело.       Бесстыдный.       Но Лодуру и не жалко. Он знает, что гадкий, словно утенок, хотя раньше таким и не был. Никогда таким не был.       А теперь стал. Никакой сопливой истории. Никакой драмы. Случилось и случилось — похую. Только вот… Та машина была цвета куропаткиных глаз. И больше на транспорте он не ездит. Больше не курит Bond Street, потому что в последний миг увидел именно их рекламный баннер. Больше никогда он не вернется в Амстердам, потому что и в кирпичном, хоть и чересчур ярком Гронингене ему хорошо. Больше никогда он не коснется велосипеда и кончиками пальцем.       Больше никогда не сможет ссать стоя. И никогда не найдет себе нормального парня.       Тор смотрит на его тело минут пять — точняк выискивает чистое место, но такого нет. До того, как швырнуть его на постель, Джеймс успел еще и поддыхало дать, так что даже грудина теперь у Лодура яркая.       Словно на фестивале красных красок развлекся. Белье незаметно окрашивается алым сзади. Кровь, текущая из разорванной дырки, подсыхает. Сворачивается.       Боль цвета винного, но винный — не цвет невинности. А глаза Тора сворачивают к его глазам, и неожиданно он спрашивает:       — Ты же знаешь, что можешь сказать «нет»?       Впервые хочется рассмеяться в голос, но желание это — гранатовое, яркое, лишнее — пропадает резко, и все вновь затихает. Лодур вскидывает бровь неудивленно, затем глаза закатывает, а после разворачивается лицом к лицу.       К ограждению — боком.       Сглатывая, он медлит, хотя язвительный, наглый ответ так и рвется с языка. Все никак не может определиться: английски или голландский; а после понимает, что нахуй все это. Пошло все нахуй.       У него уже нихрена не осталось. И терять ему нечего.       От чего ему предохраняться, мать вашу?!       — Без боли Локи не кончает.       Он даже не пытается сделать вид, что шутит или глумится, хотя это и такая откровенная ложь, что впору плакать. Сил нет ни на что и уже давненько. Иногда ощущение появляется, словно он пришел кровь сдавать, донором, а уйти забыл.       И ему осталось недолго. Все его запасы уже почти выкачали.       Смотря глаза в глаза и затягиваясь, Лодур моргает. Хмыкает.       Тор пытается скинуть это странное, очевидное оцепенение — третье лицо для него ново. Но ведь это еще даже не все козыри Лодура, и это… И этот парень типа его соул? Несмешная шутка. Чернушка.       Наблюдать за чужим ступором интересно, но нужно помыться и вымыть из себя боль винного, грубого цвета, и поэтому, докурив, Лодур сваливает. По пути к ванне стаскивает еще и белье. Чешет живот.       Дел на сегодня никаких нет, и он даже мог бы лечь спать пораньше. День вышел хорошим, потому что ему удалось получить эту дозу, этот осколок толчковой силы, состоящий из боли, на котором он сможет двигаться вперед еще какое-то время.       Да. День вышел хорошим.       А Джеймс так и не заметил, что члена нет.