монохром

      Обида цвета жёлтого ракитника липнет к пальцам.       Он не замечает этого проходя в актовый зал, где собирают всех парней выпускных классов, и касается подлокотников стула, на который садится. Вряд ли именно они являются этим первоисточником обиды, но все же он касается их.       И не замечает, как на пальцы липнет без жалости.       Стоит семинару — нешуточному и настоящему, самому-самому настоящему, жаль аудитория не та, вокруг сплошь идиоты и умственно-отсталые ебыри, которые ничего кроме своего члена и не видят — начаться, как он тут же понимает, насколько сильно вляпался. Первым приходит удивление. Следом, стоит их взглядам пересечься, злость. Лодур высиживает почти весь час, и ему кажется, что это именно злость.       Пока обида некрасивыми комками размножается поверх его пальцев, кистей, рук… За десяток минут до конца, кажется, Лодур чешет нос от скуки, трет губы тыльной стороной ладони. Каким-то образом комки жёлтого ракитника с его пальцев проникают внутрь, и он даже сам не замечает, как их сглатывает.       Только до желудка они так и не доходят. Лодур беспомощно закашливается прямо посреди лекции о половом воспитании, и в итоге ему приходится выйти вовсе. Актовый зал переполнен глумливыми, тупыми подростками, которые почти на каждом слове мерзотного Старка ржут в кулак и сгибаются пополам.       Презервативы и эякуляция это смешно для них.       Для него — уже давным-давно прошло.       Подрываясь с последнего ряда, он давит судорожный, безостановочный кашель и выносится прочь из дверей. Грудина тарахтит и подергивается, вздрагивает слоновой кости спазмами раз за разом. Это собрание не слишком уж обязательное, и на самом деле Лодур и сам не знает, к чему пришел сюда. Стены цвета желтой серы никогда ему не нравились.       Но теперь стали ещё более тошнотворными. Ещё более мерзкими.       Выбегая наружу, на улицу — через коридоры светлых, мятных и неуместных оттенков, от которых разве что рябит перед глазами — Лодур сворачивает в сторону закутка незаконной курилки на заднем дворе. Его сгибает пополам, позвонки ноют, от ещё почти и не сошедших барнсовых синяков, а скудный, оказавшийся бесполезным обед выходит с тошнотным звуком.       Комки обиды цвета желтого ракитника похожи по консистенции на пластилин и вымокший порошок горчицы одновременно. Они не выходят вместе с обедом. Нет-нет, они проваливаются глубже. И поселяются в его лёгких.       Только подумать — лекция по половому воспитанию. Лодур был уверен, что это была идея самого Старка. Скорее всего все это время тот искал его, потом нашел, теперь решил доебаться.       Его доебы всегда были цвета охры — неприятные. Просто ужасающе мерзкие. Как и он весь. Уже отдышавшись, Лодур тащит костлявыми пальцами пачку сигарет из кармана джинс, а затем достает и зажигалку. Курение где-либо, кроме стен собственного дома, запрещено, но будто бы ему законы хоть когда-то были писаны.       Прикуривая и затягиваясь, Лодур вновь закашливается. Он, блять, закашливается, потому что обида у него в лёгочных засела и не вылезет точно. Ни сегодня. Ни завтра. Насчёт сумеречного послезавтра пока что говорить сложно.       Старк здесь, а значит, так просто от него отделаться не удастся. Точно не удастся.       Но по-другому быть не должно. Было бы смешно, будь по-другому.       Обида цвета жёлтого ракитника перекатывается у него в лёгочных, и, затягиваясь вновь и вновь, Лодур закашливается. Сгибается чуть ли не пополам, вместо того, чтобы просто заорать. И пытается выкашлять то, что слишком громоздкое, чтобы выйти.       Его кашель лимонно-желтого цвета. Не кислый, если не считать привкуса рвоты на кончике языка.       И он никак не может избавиться от странного, диковинного дежавю. Школа, преподаватель, он сам курит на заднем дворе…       Когда все только начиналось, ему было почти шестнадцать, но все-таки не совсем. Его мать тогда души в сыне-гее не чаяла, а отец просто делал вид, что это — что-то непримечательное/неважное, и при этом каким-то образом совмещал это с уважением. Уважением к своему блядскому, нарциссового-желтому сынку.       В тот день он только собирался пойти на встречу с Фандралом — боже, его лицо было бесценного жемчужно-белого цвета, когда все закончилось в тот день и Лодур вкинул, что является малолеткой, да — и курил за школой. Нервы были ни к черту, хотя это уже даже не было потерей девственности. Та осталась где-то за пару месяцев до этого, на новогодней вечеринке какой-то богатенькой девки из его класса, и на этот счет Лодур никогда не волновался.       А все-таки нервы были не к черту. Его потряхивало, ведь кто знал, каким мог оказаться парень, найденный по приложению. Тогда еще он любил наслаждаться близостью, он обожал разные позы, обожал отдаваться с этим безотчетным доверием и получать на свое доверие взамен удовольствие, нежность, ласку… Рапсово-желтого цвета. Мягкого. Медлительного.       Тогда он любил быть живым. Любил доставлять удовольствие и, кажется, даже занимался растяжкой, чтобы быть достаточно гибким. Он не был помешан на сексе, но он был молод. Радостен. Доволен.       В тот день Старк запалил его курящим и перенервничавшим совсем немного. Отругал, сказал явиться в его цинково-желтый кабинет после уроков для беседы.       Лодур туда так и не явился. Ни в тот день, ни на следующий, ни даже через неделю. Целую неделю ему удавалось избегать этого доебчивого придурка Старка — который и в обычное время-то на него смотрел далеко не так, как нужно — и продолжать мягко, ненавязчиво принуждать реально временами паникующего Фандрала к новым и новым приключениям.       А потом неделя прошла. И его буквально поймали за шкирдашник, чтобы отвести в нужный кабинет.       Разговор был долгим, нудным до издевательства, а когда Лодур спросил:       — Отсосать вам, мистер Старк?       Мужчина закашлялся водой, которой решил смочить горло.       Он никогда не отнекивался и не лгал — был шкодливым, вольным засранцем и любил это. Школу не прогуливал, в драки почти не ввязывался да и травкой не баловался. Но лелеял в сердце мысль, что точно-точно встретит своего соула и все будет в порядке.       На том вопросе Тони — ему всегда не нравилось, когда Лодур начинал звать его по имени, вот же старый пердун цвета дижона — закашлялся, но уже через пол недели все-таки принял это заманчивое предложение.       Дело ли было в том, что он сам был слишком разбалован бесконечной родительской поддержкой и любовью. Или же в том, что его моральные ценности канареечного цвета осторожно и мягко, но довольно быстро сбежали от него.       Но все обстояло именно так. Лодур предложил отсосать мистеру Старку бестактно и спокойно. В то время он ошибался редко и насчёт мерзавца не ошибся тоже. В то время он любил целоваться, трахаться и уже через недели две полюбил в буквальном смысле забираться на чужой учительский стол, только бы…       Теперь ничего этого не было. Моральные ценности так и не вернулись — если это, конечно, были они — а налет цинизма лишил его любого желания близости. Хотя, возможно, дело было вовсе не в нем.       Но Лодур не закапывался.       После произошедшей аварии, операции и стационара — когда он ещё думал, что все это пройдет, что все вернётся на круги своя, да — он припёрся в школу, и Старк был первым с кем он обсудил это. То есть пенэктомию. То есть тот факт, что у него больше нет хуя.       Стоит отдать мужчине должное, он принял новость стойко, пообещал, что это останется тайной, и поклялся, что их отношения не закончатся. Он согласился дать Лодуру время. Он согласился ждать Лодура настолько долго, насколько потребуется.       Только вот Лодура больше не было.       Уже через неделю об этом знала вся школа. Обо всем этом.       Хотя причина его переезда все равно была не в этом. Наверное.       Первая, вторая, третья… Лодур курит быстро, нервно и агрессивно. Не сразу замечает, как дежавю бьет под колени монтировкой тяжелой — через пару дней нежная кожица там из бурого станет шафраново-желтой, а после синяки и вовсе сойдут.       Но ведь синяков там нет. Не будет. Не появится точно так же, как не проявится и налет обиды цвета желтого ракитника на его пальцах. Все это лишь в его, Лодура, голове.       И он на самом деле не против. Уж лучше быть там, чем быть собой. А перед собой видеть сухощавое, сорокалетнее тело ублюдка, который его сдал.       — Как Локи поживает?       Он задает этот вопрос без привета/приветствия. Связано ли это с тем, что они не прощались, Лодур не знает, и ему не интересно. Он смотрит исподлобья недобро, хмуро. Разговаривать не хочется.       Обида в его легких вздрагивает. И раскрывается. Раскалывается. Хрустит свежим, только выпавшим снегом.       Глаза слепит.       Множеством маленьких паучков цвета все того же желтого ракитника обида внутри него раскрывается, и они разбегаются по его легким. Не растут. Но начинают плести свои сети.       Теперь он вдыхает/затягивается с присвистом. Сплевывает горькую слюну в сторону.       И до сих пор глаз не отводит.       — Зачем Локи отвечать тебе? Ты предал Локи.       Мистер Старк тоже курит теперь. Зря. Это убьет его быстро — Лодур будет молиться на это, не умеет, но будет — а ведь так хочется, чтобы он умирал медленно. Страдал. Рыдал. Вымаливал прощение.       Вместо этого мужчина трет глаза.       Впервые за долгое время Лодур чувствует неуместным не себя, а кого-то другого. Еще он чувствует, что у него руки чешутся. До ебанной/сучьей/кровавой/пацанской драки. Давненько такого не было.       — Локи должен понимать, что…       — Локи не хочется ничего понимать. Локи не… Локи не собирается ничего понимать, ясно?! Вы подставили Локи! Вы не достойны понимания Локи!       Словно чеку кто вырывает из гранаты льняного цвета. Он отшвыривает бычок недокуренный, дергается вперед. Джеймс оприходовал его хорошенечко, и все тело — все его бесполезное, ненужное, костлявое тело — до сих пор болит, но это не значит, что Лодур даст себя в обиду.       Потому что он не даст. Ни в обиду, ни просто. Больше никому и никогда.       Никогда, ясно?!       Мистер Старк успевает среагировать и кидает сигарету прочь, чтобы не прижечь случайно. Он новичок в этом: не умеет нормально держать, нормально затягиваться и нормально смотреться. Ощущение, словно он и не курил вовсе.       А как в Гронинген приехал — сразу начал.       И это ощущение шмелиного цвета. Оно встает Лодуру поперек глотки, пока он задыхается. Паучки скребут лапками его легкие изнутри. Ему щекотно и больно одновременно. Он не может дышать.       — Я не хочу делать Локи дисциплинарное замечание. Локи должен понимать…       — Локи не должен вам нихуяшеньки! И Локи в рот ебал все ваши блядские, педофильские дисциплинарные замечания!       Все-таки схватив мужчину за грудки, Лодур разворачивает их обоих на хрен знает какой силе, и мужчина отлетает в стену здания. Не слабо головой прикладывается.       Вот в этом-то все и дело. Заводя ту интрижку Лодур никогда всерьез не рассматривал его, как пару. Они не были соулами, а в мистере Старке не было ничего, кроме харизмы. В то время, как Лодуру нужен был боец. Кулачный, мать его, боец, чтобы выбивал из него самого дурь всю нахуй.       Это Лодур понимал еще до операции. А после просто отказался — от соула, от себя, от всего.       Сколько раз он кромсал собственное тело, перерезал и распарывал эту красную черту?! Сколько раз она заживала и не исчезала, хоть он и целыми полосками кожу с себя снимал?!       Много. За все прошедшие полтора года слишком много. Раз.       А теперь соул объявился. И этот мерзавец тоже.       — Локи нужно понять, что это было вынужденное решение! Слухи просочились случайно! Я лишь хотел помочь Локи и ничего больше! Я люблю Локи!       Схватив мужчину за волосы, Лодур не замирает и не каменеет. У мистера Старка метка-клише в виде зеленой звезды поверх левого соска. Смотрится так себе.       Особенно учитывая, что он женат. И жена его — соул его.       — Локи тебе не верит! И если еще хоть раз Локи увидит тебя в том гребанном городе, Локи оставит от тебя сопливый блядский след на асфальте!       Отодрав чужую голову от стены, Лодур без жалости бьет ею об стену вновь. И вновь. А затем прижимает и давит. Мужчина хрипит. Его висок уже оцарапан и кровь сочится. Если надавить сильнее, череп треснет.       И Лодур знает об этом. Он чуть ли слюной собственной не давится от этой бессильной обиды и все никак не может дыхание выровнять. Легкие забиты паутиной цвета желтого ракитника.       — Еще хотя бы один гребанный раз!..       Оттолкнувшись прочь, Лодур вскидывает руку и дает мистеру Старку по лицу. Сильно. Кажется, у того хрустит нос, но Лодуру и дела до этого нет. Его вновь тянет блевать, и становится лишь хуже, когда он оборачивается.       Позади стоит этот самый парень с неиспользующимся именем. В его пораженно приоткрытых губах не зажженная сигарета, а глаза такие круглые, огромные. Лодур сплевывает в сторону, вспоминает, что рюкзак забыл в зале и лишь сильнее кутается в толстовку, висящую на нем мешком.       Проходя мимо Тора, он видит, как тот хочет что-то сказать, но гаркает на него раньше:       — Губа раскаталась. Подбери.