монохром

«Никогда не дерись с тем, кому нечего терять: это неравный поединок.» Бальтасар Грасиан-и-Моралес

      Агрессия цвета пушечного металла.       Она вяжет на языке и все никак-никак не проглатывается — сплевывается. Сам Лодур по ощущениям — пушечный тоже. Только мясом. Руки опять сбиты до лоскутов, а ведь прошел лишь месяц.       Месяц безликого никелевого цвета, и вот он снова тащится домой отпизженный. В этот раз дождя нет, но у пальто надорван рукав. На новый деньги найдутся вряд ли, но можно поискать мастерскую. Дешевую.       Теперь с этим туго уже в конец. Лодур питается один раз в день — и тот через силу, а деньги все равно утекают сквозь пальцы. Мать высылает ему каждую неделю. Просто перекидывает их на карточку. На еду. На одежду. На жилье защитного цвета — раз в месяц.       Уже сейчас Лодур понимает, что она знает слишком много, и это плохо. Она знает, где он, знает в какой школе учится и куда заселился жить. Она знает, что он все еще жив и что все еще в ней нуждается.       Нет.       Лучше бы ему просто и тихо загнуться: от голода, но без жалости. Казалось бы, не легче ли выбраться? Разгрести эту хуеву гору и вылезти?       И, правда. А че бы и нет.       Нет.       Мать высылает ему деньги. Середина ноября цвета кварцевого хлопает его по плечу без сочувствия, но с такой ноткой тлеющей листвы. Гниющей. Разлагающейся. У него в планах все еще нет вынужденности устраиваться на работу, но позавчера пересекшись на балконе с парнем с неиспользующимся именем, Лодур увидел в его глазах отвращение.       Затем Тора стошнило прямо в уголок его балкона слизью. Лодур еле сдержался, чтобы не засмеяться.       Ночью мог бы расплакаться слезами цвета гейнсборо, но плакать больше не умел. Все уже выревел.       На улице холод цвета речного перламутра растекается и забирается в рот. Лодур топочет, все еще жестко вбивая пятки в промерзшую землю и тянет странно-кровавые сопли назад. Как же он ненавидит этот кровавый цвет: никому даже представить такое сил не хватит. Его ненависть лежит глубоко и глубже. Она — не нетерпимость по отношению к парню с неиспользующимся именем. Она — не обида на престарелого Старка за его существование выхухоли.       Перед его глазами все растеклось тогда цветом именно таким — бордово-кроваво красным. Мать говорила после, что доктор сказал, что боли не было. Она сказала это один лишь раз, а затем Лодур к ней повернулся и сказал, что боль была.       Что он чувствовал, как у него хер словно по шовчику надрывается.       Что он чувствовал, как плещется кровь.       Что он чувствовал, как странно у огромного великана на зубах хрустят его ребра и бедренная кость.       Что он все это чувствовал, просто упал в болевой шок и не поднялся, но чувствовал… Это было неправильно изначально, и Лодур знал. Его родители любили его безотчетно сильно, а еще любили друг друга. Мама делала выпечку по выходным. Отец учил кататься на скейте, а до этого и на велосипеде.       После того, как он описал ей свою боль тогда, она разревелась и выбежала из палаты. Что может быть хуже, чем заставить собственную мать рыдать парой слов — Лодур не знал, пока не встретил Тора.       А затем тот проблевался, увидел, как у него живот к спине липнет и выступают лопатки да платиновые позвонки сквозь кожу просвечивают. В одежде этого почти незаметно. Он высок, плечи не слишком узкие и вообще фигура хорошая.       Фандрал ему всегда говорил, что Лодур — красавчик. Еще Фандрал классно отсасывал.       Больше сосать у Лодура было нечего. Как впрочем и самому Лодуру нечего было есть. За то, что он тогда наговорил матери — его прекрасной-прекрасной матери самых нежных и чудных барвинковых оттенков — стыдно и неловко не было.       Потому больше в нем не было чувств. Или эмоций. Каких-либо глубоких.       Осталась лишь потребность в боли. И он снова был тут, явился за ней, хотя на самом-то деле это она явилась по его душу.       Потянув странно-кровавые сопли назад, Лодур вновь слюну с привкусом цвета пушечного металла сплевывает. Холодный воздух давит на губы, норовит раскрыть его рот и толкнуть агрессию глубже, но его язык упорно собирает ее в комок. Вновь сплевывает.       Агрессия ему уже как бы без надобности, потому что все закончилось. Драка закончилась: рукав надорвался, руки стесались о чужие лица, нос припух, а его губа — треснула.       Надорвалась тоже.       Агрессия уже действительно была без надобности, но никогда Лодур не умел вовремя останавливаться. Вот и сейчас затормозить не может: уже в подъезде по лестнице через ступеньку рвется, дышит шумно/разорвано и никак не перестанет руки в кулаки сжимать. Капли крови — неуместной, ненужной, сколько же можно, когда-нибудь это ведь кончится, пусть только кончится, всё кончится — срываются на ступеньки цвета маренго и пачкают пол, но Лодур не будет их за собой прибирать.       Эта злость оправданная, искренняя, ведь на него кинулись без жалости. Их ненависть была древесно-угольного цвета, но их разумов — не было. Лодур все еще не понимал, как им только мозгов хватило на него кинуться. Как у них хватило смелости, но на самом деле не хватило. Ее не было.       В том, чтобы драться с Лодуром, не нужна была смелость, но нужна была глупость — и у тех парней ее было достаточно. Пустяковой тускло-серой, гомофобной причины хватило, чтобы подловить его в проходе между домами. И вряд ли их смутило собственное количество вначале.       Но под конец они все же взвывали суками. А он сбивал кулаки о лица.       Агрессия была цвета пушечного металла, а он стал пушечным мясом только лишившись члена. Терять ему больше было нечего и некого. Хотелось бы тесной связи с родителями, но выросшие вокруг стены да сторожевые башни внутрь замковой территории никого не пускали.       И пускать больше не собирались. Хотя на стенах не было сторожевых постов, а башни были пусты — внутрь пробиться никто не мог. Не смог бы.       А если бы смог, то обнаружил бы разруху и старость без надобной мудрости. Тут и там валялись бы кости: собак вперемешку с людьми; земля была бы выжжена солнцем, а местный король — обезумевший, дикий, худой и с больными, опухшими глазами — сидел бы на своем троне и ухахатывался бы.       В его руках была бы клетка с перепуганной, загнанной мышью. Мышь эту звали бы Локи. И она скончалась бы за пять минут — король бы ее сожрал.       Без лишней патетики, вот что нашел бы тот, кто решил бы пробраться через его стены. Но никто не решился. Мать делала, что могла, с надобного, удобного расстояния цвета платиновой желчи. Отец звонил редко, но метко и до сих пор наставлял, до сих пор отчитывал, до сих пор не отказывался.       Тор уморительно блевал себе в уголке балкона. И просто не подкатывал яйца. Так, как и должен был.       Лодур поднимался по лестнице широкими шагами длинных, когда-то красивых, но ныне всего лишь костлявых, бесполезных ног. С его рук капало рубиново-красным, а дома ничегошеньки не было. Антисептик давно кончился, бинты — были выжраны и изорваны его руками еще в прошлый раз. В груди теснилось что-то и это что-то нельзя было назвать смятением: замерев перед дверью собственной конуры, Лодур только потянулся за ключами, но вместо этого случайно ударил в стену.       После снова. Еще раз.       Те ребята остались в подворотне, но он благодушно вызвал им скорую. Перед глазами все еще стояли эти заискивающие, жаждущие ответной ярости лица и то и дело всплывали фразы. Это было в самом начале. Они учились в параллельном классе.       И думали, что, если втроем кинутся на жалкого пидора, это может воздастся им где-нибудь. Или зачтется кармически. Или у них просто будет вставать чаще на девок, раз они отпиздили гребанного нищего на «нормальную» ориентацию.       Видимо, так они думали, но просто не чуяли с кем, блять, связались. И запизделись знатно, конечно, ублюдки ебанные.       Что-то про женовидность. После немного про грязь и рвотный рефлекс. Под конец добивка про мать — чтобы наверняка.       Они думали, что его нужно было выводить из себя. Еще думали, что смогут его задеть. А он лишь делает шаг вперед и въебывает с ведущей руки сразу же заводиле главному. Следом на развороте ногой херачит подносящемуся щенку в печень. Третий получает локтем в нос и вторым — в качестве бесплатного комбо — по виску.       Лодур не может сказать о себе сам: любит он спорт или нет; но его стиль боя контактен. Словно зоопарк такой детский и заполненный слишком светлыми тонами радости. Тут и барашки, и козлики, и даже оленята.       Он вырывает им рога и разбивает морды. Крошит их бока себе на обед, черепа крошит — на удачу. И даже не пытается себя останавливать. Пока один валяется на земле, а заводила поднимается, Лодур разбирается с щенком — зря он поднялся и начал махаться; печень — это не шутки.       Или же ими не были.       Головой он понимает, что в подъезде, что у двери, только когда костью в стену угольного цвета врезается так, что искра боли бежит по руке, и приходится задавить вскрик грязной, почти бурой от крови ладонью. Только в этот момент Лодур открывает и так распахнутые глаза. Оседает на корточки.       Где-то рядом с аптечкой в его стремной маленькой кухоньке стоит не открытый пузырек успокоительного. Он стоит там с самого заезда, и Лодур никогда к нему не притронется. Хотя бы потому, что обертка у него ярко-желтая, искрящаяся.       Его глазам больно. Смотреть на перемазанную в крови стену да и не только. Видение с чужими избитыми лицами почти пропало. А потом агрессия цвета пушечного мяса просто схватила его за шиворот и лицом об произошедшее ударила.       Лодур мог бы отнекиваться. Мог бы лгать, что ненавидит насилие и что это было самозащитой. Но вокруг никого не было — день умирал в осенних начинающихся сумерках, стена молча терпела скатывающиеся по ней горячие капли — а лгать было уже смешно.       В нем было слишком много ярости. Ненависти. Нежелания примиряться с уготованной ему сущностью.       Еще тогда в кофейне Лодур почувствовал это, но не сжился — жажда крови. Яростная, неугасаемая жажда не просто быть отпизженным\выебанным, а именно отпиздить. Подраться. Нарваться на неприятности.       Чтобы тело нарывалось болью тут и там при каждом движение. Чтобы корочку можно было сковыривать и чтобы смотреть можно было, как снова идет кровь. Чтобы шрамы с костяшек не сходили никогда так же, как он никогда не сходит к психиатру.       Мама настаивает до сих пор.       Казалось бы прошел уже год и немного больше — всего на месяц, это так незначительно, какая вообще кому разница до времени, его не существует — но она до сих пор временами поднимала эту тему. Следующую неделю Лодур просто не поднимал трубку. И это не было жестоко, это не было чем-то сродни дрессировки, но он просто не любил говорить о том, что у него нет нихуяшеньки между ног.       Даже косвенно не любил.       Но мать до сих пор любил — не нужно обманываться, это было лишь привычкой, она его родила, выносила, у него на груди пригрелось к ней уважение — и поэтому лишь трубку брал вообще. Поэтому пытался с ней разговаривать. Поэтому лгал, что нормально питается. Поэтому не отказывался от денег.       Потому что она настаивала. Всегда настаивала. А он просто брал их. Из уважения и понимания — ее смерть он переживет, но она его — нет.       Поднявшись на ноги, он все-таки лезет за ключами темно-серыми. На стене пятно убогое и грязное, а из соседней двери — выглядывает парень с неиспользующимся именем. И тут же рычит/срывается, замолкая резко, будто провода кто серо-чугунные обрезает, стоит только Лодуру голову побитую повернуть.       — Ты какого хрена тут, блять, вытворил?! Да я тебя нахуй выселю, сука, чтобы вечером этого пятна!..       И затыкается. Глохнет. Умирает.       Лодур если бы мог смеяться и шутить, сказал бы, что вечер уже. Раньше он был таким — живым — и любил ерничать. Сейчас не любил уже ничего.       — Одолжи Локи антисептик. Локи забыл купить его по пути, но ему нужно хотя бы немного обработать руки.       Это все происходит не с ним. И не в его жизни. Тор смотрит ошалевше и дико, а угол его рта вверх ползет в нервной улыбке. Для него такое непривычно, отвратно — Лодур уверен, он себе на пузе черту фломастером рисует.       Потому что, ну, не может она быть врожденной. Просто не может.       — Блять. Просто… Блять, ты вообще хотя бы день без пизды в своей жизнь провести можешь?!       Тор орет на него — на весь коридор. А Лодура чуть в гоготе не сгибает пришибленном, блять — он слышит слово «пизда», и ведь без нее он не может. Ох, сука, он без нее теперь нихуя не может, ни дня, блять, единого, потому что она у него между ног! Просто прямо вот там!       Но он не говорит этого. Закашливается, подмерзший, и тянет лямку рюкзака потрепанного выше. Так ответа и не дождавшись, Тор коротко матерится на голландском и отшатывается вглубь квартиры точно такого же, как и у Лодура, защитного цвета. Тянет за собой голосом грубым, словно галькой тяжелой вымощенным.       — Сюда жопу свою тащи. На пороге подожди.       Не имея сил перечить, Лодур кивает сам себе, вваливается внутрь, замирает. Пытается осмотреться, но квартирка маленькая. До этого может еще большая и была, а после он стену сделал, ванную да кухню надвое поделив, и поэтому теперь стало квартирки две. Маленькие. Защитные.       Но не защищенные.       Недолго провозившись в туалете, Тор выходит с антисептиком, бинтами и упаковкой ваты. Уже подступает к порогу, шагами цвета маренго и в штанах серо-зеленого чая, но каменеет. Неожиданно, хавалку раскрыв, вякает:       — Разувайся и дверь закрывай, я обработаю.       За секунду до этого Лодур уже было решил, что день в остальном будет погожий и даже спокойный. Он решил, что вернется домой, вымоется, плюхнется на кровать и заснет. Телевизора у него в конуре не было, но не только из-за денежных тягот: к телевизору не было тяги.       Черный экран всегда вселял много больше приятного, чем разукрашенный яркими, бездарными пикселями, но обзаводиться им ради черного экрана не было смысла. Еще не было смысла давать надежду пустому идиоту с неиспользующимся именем.       — Локи не останется тут. Локи заберет все с собой и вернет тебе после, когда новое купит.       Поджав губы — пересохшие, неприятные, шершавые с темно-серым привкусом — он коротко качает головой. Поступает ли Тор по-умному? Нет, тупит с цветом кадетским серым. Усмехается так широко, но глаза ниже подбородка старается не опускать.       Ведь теперь он знает, что там — под одеждой. И это знание — омерзительное, отвратное, гнилое и вялое — сжирает его изнутри кусками огромными. Еще пару дней и ничего не останется вовсе.       Знание сожрет все. Вот еблан.       — Да ладно тебе, давай уже, ну. В любом случае, нужно поговорить кое о чем и…       Тор откладывает все на какую-то то ли тумбочку, то ли полочку. Лодур не запоминает/не цепляется. В этой квартире он появляться больше не собирается никогда, а лишнюю информации не любит — она заполняет его экзистенциальную каолиновую пустоту слишком нагло.       — Локи тут не останется. Если ты не хочешь давать Локи антисептик, так и скажи.       Ошибкой его становится то, что он ближе подступает. Руку тянет одну к плечу Лодура, но у того на языке все еще агрессия, ясно. Она цвета пушечного металла, и она так просто не проходит. Все тянется и тянется ниточкой слюны.       Только вот сплевывать больше ему некуда — у него есть еще хоть какое-то, врожденное, чувство такта.       И поэтому он проглатывает. Агрессию просто проглатывает и та, достигнув желудка, расползается. Перекрывает его рыболовной сетью — заставляет запутаться в этом цвете торо. А затем собирает всего вместе быстро, резко и сильно — его желудок скручивается жгутом и исходит резкой эфемерной болью.       Тор тянется, тянется и все-таки дотягивается. Говорит:       — Я просто обработаю и тут же тебя отпущу. Не ссы, дурак, ну.       Стоит его пальцам коснуться плеча, затянутого в пальто этого самого цвета… Какого-то. Лодур забывает, какого именно цвета его пальто. Он роняет рюкзак; за его спиной остается так и не закрытая до конца дверь.       Разбитая в кровавые сопли рука выносится вперед и въебывает парню с неиспользующимся именем по лицу. Того относит назад сильно, резко. А на щеке отпечаток остаётся, яркий/наглый/неуместный. Кровавые следы тянутся к носу, чумой покрывая кожу и пытаясь расползтись. Лодур никогда не жалеет силы, если это касается самозащиты. А сейчас это касается самозащиты.       Пока он внутри своей головы с паникой в глазах пытает распутать сеть, свившуюся внутри желудка. Пальцы в крови, кишки наружу. Он вспорол себя, будто мягкую игрушку, только бы избавиться, спастись и спасти.       Но он не знает, что делать. А плакать не умеет. Во взаимопомощь не верит.       Ведь не может помочь даже себе.       — Ты Локи не нужен! Прекрати этот фарс! Локи терпеть не может таких, как ты!       Он срывает горло, потому что кровь шумит в ушах яростью. Агрессия уже внутри него, и она комком пульсирует. Потому что Тор выпрямляется, но в ответ не бьет. Просто не бьет, а Лодур, подорвавшись, хуячит ему со второй руки.       И начинает задыхаться. Просто начинает задыхаться, от несуществующей боли, сводящей внутренности. Его руку ловят, а он орет — задыхаясь, это паническая или истерика или еще хуй знает что, он задыхается, пытаясь отбиться уже бессильно — что Тор может отсосать себе и идти нахуй. Что Тор может жопу себе вылизать. Что Тор может сдохнуть.       И лучше бы ему сдохнуть правда, потому что вот Лодур вырвется и пиздюлей ему вставит… Он действительно дерет связки. Под конец уже хрипит, на корточки опустившись и пытаясь удержать вертящийся перед глазами пол. Каждый новый вдох — не приносит пользы.       Каждый новый день — слепит глаз.       Это все не для него. Он больше просто не годен. Для жизни. Для дыхания. Для биения сердца. Нет этой силы, уверенности. Нет…       — Ты… Ты не нужен… Локи… Локи тебя не…примет!       Агрессия свивается плющом ядовитым вокруг глотки и давит, а Тор держит его железной — железно-удобной, вот уж нет, черт, нет, блять, пожалуйста, только не это — хваткой в неудобной позе плюхнувшись на пол тоже. Держит и молчит. Молчит и держит. Лодур хочет его убить, пока сухим горлом дышит неусваиваемым воздухом. Лодур хочет вырезать его нахуй. И всю его семью.       За то, что не появился раньше. А появился — слишком поздно. Неуместно.       Он больше не говорит ни слова. Этот босоногий парень в домашних шмотках и с неиспользующимся именем. Угомонившись, Лодур не покорно, но смиренно и разбито сбрасывает обувь, а после топочет к нему на кухню. Сидит, терпит и ждет, когда руки, наконец, забинтуют.       Сидит, ждет и терпит.       В полной тишине проходит пара десятков минут. Лодур не говорит «спасибо», выходя, и даже не обувается. До двери своей пройти четыре шага и ладно, в руке обувку понесёт. На прощание Лодур кидает:       — Пошел нахуй, говно.       А уже неделю спустя его ловят и пиздят друзья тех троих. Больше Лодур не отбивается.