монохром

      Обезличивание собственного существования окрашивает его лицо цветом пиацца.       Скулы впадают, а головная боль становится верным спутником. Лодур не помнит, когда он нормально спал в последнюю неделю. Ел, кажется, вчера. Но эта небеленная информационная сводка не выглядит достоверной.       Плетясь по школьным коридорам, он еле переставляет ноги. Вялый и скомканный. Лодур чувствует себя своим собственным пергаментного цвета телом — то все еще не адаптировалось, даже больше года спустя. Оно все еще не понимает, что произошло и что происходит.       Лодур — именно оно.       Он начинает забывать не только такие банальные вещи, как приемы пищи. Ладно бы, забывал есть, но дело уходит все глубже. Лодур забывает просто. Делает домашнюю работу — представить ее на уроке не может. Созванивается с матерью — положив трубку, не знает, когда ее день рождения.       Обезличивание словно бы потеря тени — его больше не существует. Вокруг привычный вакуум, разрывающийся каждый раз, лишь когда он заходит в мужскую раздевалку перед физкультурой. Все происходит до банального циклично.       Вначале открывается дверь. Она новая, но у нее старые петли — выглядит, как синоним к самому Лодуру. В начале года он еще любил открывать ее с ноги. Ох, нет-нет, не любил — ему лишь нравилось. Какое банальное, случайное словозамещение цвета топи, а ведь раз: и уже может показаться, что он что-то чувствует.       Чувствовал.       Тогда ему нравилось врываться в чужой уклад переодевания на физкультуру и просторной болтовни помпезно и резко. Все всегда замолкали тут же, а после отворачивались. Не потому что он был помоем каким-то, скорее у него лбу просто было выведено краской цвета молочно-белого с кровавыми подтеками:       «Недоброжелатель».       Хотя впрочем и да. Еще потому что он был помоем каким-то.       Сейчас этого уже не было. Пихнув дверь ладонью, Лодур кривится и подпирает ее плечом, чтобы до конца открылась. Сил хватает еле-еле, чтобы просто двигаться. К тому же те свиньи отдавили ему пальцы, но, спасибо, не сломали. Иначе он не смог бы держать телефон и отвечать на сообщения матери.       Иначе он не смог бы держать ручку и писать контрольные.       Попытки Лодура цепляться за такие бездарные житейские глупости были безликими. Цвета бледнющего нефрита. Они пачкали его руки, словно клеем, и никак не хотели отмываться. А еще не хотели соотноситься с желанием подохнуть в ближайшей канаве.       Ведь как же он тогда будет отвечать на звонки мамы, если умрет.       После первого акта театральной постановки уже через десяток секунд чужая болтовня продолжается. Он топчет непослушными, будто лопоухие щенята — но не веселые, не радостные, это будущие бойцовские псы, которые будут сородичам своим глотки грызть, ради чужой потехи — ногами до дальнего свободного шкафчика.       В этот раз такового не оказывается. Приходится устроиться в том, базальтовом, что почти в центре. Такое Лодур не любит. Ни внимание, ни шкафчики, ни физкультуру, ни эту тупую скрипящую дверь и, блять, самое главное — себя.       Второй акт всегда тихий, как и все последующие. Но сегодня он таковым не будет. Лодур знает это заранее, потому что все пиздливые, бесячие людишки предсказуемы.       Предсказуемо мелового цвета. Перемешались.       Это — его поймали как мышь, только в мышеловке не было сыра, там ничего не было кроме десятка мордоворотов и боли, ярко-алых ее вспышек, заливающих глаза и внутренности — случилось неделю назад, но до этого произошло еще нечто прекрасное. Просто чудесное. Шедевральное.       Нет.       За каких-то три дня до побоища, Лодур вновь вышел на балкон, чтобы покурить. Пора уже было определенно избавляться от этого, правда, от чего было не ясно и ему самому. То ли от пагубной привычки, которая выжирала его легочные. То ли от балкона.       Но ведь у Лодура и мысли такой не было: чтобы съехать. Бездарный уродец.       Но суть и соль были не в этом. Он вышел на балкон, увидел этого самого парня с неиспользующимся именем и замер. Казалось, тот угомонился, после того как подлатал его — ну, типа, просто успокоился, подрочил себе после спокойно и больше не донимал, даже антисептик не просил вернуть потраченный, чудо, а не ублюдок, ага — но выйдя в тот вечер на балкон, Лодур понял, что нет. Ничего не закончилось и не завершилось.       Тор стоял там. Тор курил. Тор смотрел только на него.       Стыда не было. Стыд, кальцитовый и по вкусу словно мелок бесцветный, кончился еще когда он снял штаны перед мерзотным Старком, а после о содержании его штанов узнали все. Однако, в тот вечер ситуация сглаживалась многим — на Лодуре было и белье, и штаны, а вот футболки не было.       И стыда не было.       Ведь с Тором и быть ничего никогда не могло.       Эти встречи грязно-перламутровые и с таким запашком тошнотным были уже привычны. И все еще были некрасивы. В тот вечер, правда, внутри что-то так деранулось: Лодур заметил на табуретке оставленный собою же перочинный ножик. Табуретку он купил недавно на деньги, которых не было.       Цвета она была никакого, из какого дерева была сделана — не было разницы. И буквально за полчаса до этого Лодур подпиливал ножку. Осторожно и медленно своими неказистыми руками он ее скорее даже строгал. Неровный балконный пол действовал ему на нервы, но все же последние месяцы жизни хотелось провести хоть в минимальном удобстве.       С табуреткой, которая стоит, а не шатается. Без парня с неиспользующимся именем, который ослеп навсегда, а не смотрит так пристально.       И вот хуй ведь поймешь, что он там себе думает. Жалеет? Мизансцены мерзкие в голове перебирает? Ненавидит? Дела до этого — этого парня и всего его блядского мира, у Тора ведь были друзья, у него был круг общения, он был красив/молод/мерзок, и вот хрена ли он тогда пялился, будто пытался ленту Мебиуса распутать невидимую — Лодуру никакого не было, но взгляд в тот миг неожиданно поднял в нем волну штормовую раздражения.       Подхватив из пачки сигарету, он ее прикурил, а за ней тут же подхватил ножичек. Отщелкнул лезвие. Никакого голодного блеска в его глазах не было — выжженная дотла пустыня безликого существования.       Вот это было в его глазах, да-да, точно. А на пузе была черта неуместная. Бежала себе поперек, пересекала, разрезая напополам все тело.       Некрасиво. Неуместно. Ярко.       Казалось, даже в ящик залезь да позволь фокуснику-шарлатану себя на двое перерезать, она все равно останется. Как вечное напоминание о том, что не получилось и не получится. Не вышло и не выйдет. Не сошлось и больше уже не сойдетесь.       Как пазлы, которые друг с другом не стыкуются. Как обгрызенные половинки яблока — сколько вместе не складывай, у каждого укус на другом месте.       Только вот не у Тора, конечно. У него ведь все так прекрасно. У него все так круто. Он же, блять, идеальный парень! И хотя бы просто парень. Да уж.       Так же, как в собственных глазах Лодура не было блеска, в чужих глазах уже не было удивления. Когда лезвие коснулось кожи, и та разорвалась тонким пергаментом. Глубоко всаживать смысла не было — только кровью штаны пачкать. Опять яркой, опять насыщенной и до мучительного неуместной.       Но поверхностно — да. Только бы объяснить этому недалекому суть. Всю мякоть. Всю начинку, блять.       — Локи ты не нужен. Локи тебя отторгает. Пока у Локи будут двигаться руки, он будет резать. И резать. И резать. Пока эта хуевая краска не смоется.       Взгляд глаза в глаза, а рука сама движется. Траектория знакомая, выученная уже давным-давно. Вначале медленно так, с оттягом, а после резким рывком — и черта пересекается ровно вдоль, пополам. Она узка совсем, даже дюйма в ней не будет. И его половины не будет.       А Лодур не будет стенать, пуховым волком. И далеко не потому что луны нет. Просто потому что ничего уже нет.       Через три дня его ловят в подворотне и объясняют ему за уважение. За наглеж и за дерзость. В ту же минуту на балконе Тор плюется куда-то прочь, и его слюна цвета странствия. Он сваливает, не говоря ни единого слова.       Сейчас Лодур грохочет шкафчиком. Он не уверен, надо ему переодеваться или надо пойти отсюда нахуй. Но ведь пропускать нельзя — донесут матери. Ругать не будут, проведут беседу, но донесут матери.       Мать приедет. Мать увезет его с собой, даже если придется разрубить на куски и сложить в один из ее любимых, неуместно-ярких чемоданов.       Рюкзак пропихивается внутрь шкафчика, а безликость пропихивается ему во все дыры, вплоть до задницы и вагины. Она цвета пиацца, но Лодур — уж будем откровенны — лучше бы завел себе палаццо. Бледное. Цвета серпентина и слоновьей кости.       Он бы завел его себе, но возвел бы скорее на Палатинском холме. Сделал бы его двухэтажным и с террасой. Чтобы выйти однажды по утру. Отхлебнуть из фарфоровой, некрасиво-кальцитовой чашки вкуснейший кофе. Затем взглянуть на рассвет, на это помпезное, яркое начало нового дня.       А после стрельнуть себе в висок. С полноценным знанием — этому дню без него будет лучше. Без нытья. Без болезности в цвете его туши. Без страдания, так и рвущегося из глаз.       И со знанием полноценным. Чтобы хоть что-то напоследок стало в его жизни полноценным, раз уж сам Лодур не смог.       Но у него никогда этого не будет. Этого никогда не случится. Он загнется от голода или потому что начнет харкаться кровью легких. Его найдет Тор — у него есть ключи от сдаваемой квартиры, да-да, точно есть, ублюдок — и найдет прямо в постели. Будет ли он убиваться? Увольте.       Вздохнет спокойно и пойдет искать себе нормальную шмару. Лодур ведь не ребенок. Лодур знает, что парень с неиспользующимся именем далеко не голубоватых оттенков.       Он серый. Или цвета гавани. Или цвета прибоя. Или сланцево-серый.       Стягивая свитер, Лодур не вытаскивает из рюкзака сменные шмотки. Вначале он раздевается до джинсов, и раздевалка медленно погружается в вакуумную тишину. Его тощее, до наглого и мерзкого тощее тело желтеет или же наоборот кусками отчаливает в бледно-фиолетовый уже неделю. Тут и там разводы, комки мутной гематомной грязи.       Выглядит так, словно его ударило молнией. Но нет. Жизнью.       Больше в этом, созданным именно им безликом вакууме, не раздается ни звука в ближайшую минуту. Шкафчики не гремят, никто не топает, не перекидывается убогими шутками. Вот мерзость.       Все пялятся. Ну и пусть пялятся.       Лодур переодевается нарочно медленно, но все это — лишь попытка спрятать самое важное на виду. Пока все взгляды устремлены на его бока, лопатки и поясницу, он стягивает джинсы, и никто уже не видит, что между ног у него чрезвычайно пусто. Все парни — тощие и толстые, дерзкие и смирные, тупые и тупые непроходимо — молчат.       До такого ни один из них не доходил точно. И никогда не дойдет.       Только он, Лодур, тут шагает по крайностям равномерно и раздвигает границы. Нарочно ли? С каждым случается.       Спрятав шмотки в шкафчик, он натягивает спортивки, но не футболку. Та остается в руках. Стоит его рыже-синим бедрам спрятаться, как в спину поножовщиной цвета серого хаки летит первый шепоток. За ним срывается вся стая, и разговоры возобновляются, но теперь о нем.       Это же парни. «Мужыки».       В них нет жалости, и поэтому быстро вверх взлетает что-то гейское/гомофобное, после что-то про шлюх, про притон, а откуда-то сбоку про подпольные бои, где пиздят таких слабаков, как сам Лодур. Говорит ли он хоть что-то? Ха-ха, увеселительное развлечение в виде вопроса.       Закрыв свой шкафчик без нервов и хлопков, он удаляется в зал. Тот яркий, мерзотно режет глаза, и мысли только о том, с какой вонью мышино-серой будет гореть все это лакированное, крашенное говно.       Или человеческое мясо.       Где-то сбоку уже стоит тот самый новый преподаватель и, кажется, он слишком дряхлый, но нет — не кажется. Чтобы до него добраться, Локи проходит мимо трибун, что усажены девками. Кто-то вскрикивает.       Какая честь, надо же. Не ослепните, засыпая собственные глаза сочувствием и жалостью. Это уже не в моде.       Лодур идет на подгибающихся ногах, а в голове странный звон отдается при каждом шаге. Он плохо спит, и пора бы начать исправлять это, но будто бы он может. Будто бы он еще хоть что-то может, кроме как плакать.       Ох, нет. И плакать он не может тоже — окончательно понял это вчера. Когда увидел на тазовых острых косточках разводы боли почти бурые, вздувшиеся. Горло сковало спазмом и в носу защипало почти до боли, но слез так и не было.       Сидя в углу ванной и скуривая половину пачки прямо там — к черту все, посрать на запах, на квартиру, на весь этот ебанный мир, просто нахуй все — Лодур не зажимал себе рот рукой и не обнимал колени. В голове назойливой, полумертвой пташкой мысль билась: со своих сознательных пятнадцати, наверное, он мечтал, как его соул будет ему оставлять на тазовых косточках незаметные, нежные пятна засосов и выцеловывать их. Выцеловывать их так, словно бы это последний день на Земле и нет ничего слаще.       Что в сухом остатке — отвратительные гематомы и синяки. Ссадины. Раны. Уродливая худоба без капли романтизации, потому что гребанный Тор блеванул на своем гребанном балконе только его, ублюдка, увидев.       Неприглядная правда, что никак не сойдется с детскими мечтами, но будет пытаться до последнего, пока Лодура до основания не разрушит — вот его жизнь. Не нежные засосы на тазовых косточках и утренние улыбки. Нет-нет, спасибо. У него и так все в порядке.       Пальцы незаметно впиваются в складки футболки, пока он идет прямо к преподавателю. Лодур ебал его имя, его фамилию и его существование. Самого Лодура выебали уже казалось все, кто только мог, и всё, что только могло.       И он не ценил себя. Он не верил в себя. Он не любил себя. Умирая смертью не храброго, но полуночного цвета, Лодур все же имел совесть. Ее было не много, но она была — цвета миндаля. И хватало ее ровно на то, чтобы предупредить о своей несостоятельности для занятий.       С прошлым преподавателем было легче, но на прошлой же неделе она уволилась. И теперь тут был этот старый пердун: у него намокли глаза, когда Лодур оказался за десяток от него шагов.       За пять — его руки уже потянулись вперед.       Но так и не коснулись. Не посмели/не решились.       — Не может заниматься.       В этот раз Лодур выбирает английский. Местоимение не употребляет, а его «не может» трактуется как «не могу» с легкостью и без вопросов. Никому и в голову не придет, что Лодур — уебище, говорящее о себе в третьем лице.       Никому и в голову не придет даже слышать, что он говорит.       У дедка вид, словно его вот-вот хватит приступ. Надо же. Он начинает лопотать почти сразу, но Лодур не слышит его безликий голос. Видит за его спиной парня с неиспользующимся именем, и весь мир разлетается на осколки.       Тор словно бы в ярости, надо же. Есть ли Лодуру до этого дело? Все еще смешные шутки.       Он обезличен, а его лицо — пиацца. Преподаватель отправляет его к медику, Тор пытается схватить за руку и вызваться добровольцем. Но по его глазам Лодур видит, что ему собираются взбучку устроить не слабую.       Взбучка и ругань за худобу/слабость — это слишком большая ответственность. Которую Тору никто не давал. И давать не собирается.       Шлепком стряхнув его руку, Лодур кидает:       — Потрачено.       И просто уходит. Футболку так и не надевает, а уже в опустевшей раздевалке хватается за свитер и, не успев натянуть, неожиданно прячет в нем обезличенное лицо. Рука горит следом чужого прикосновения, а Лодур затягивается собственным запахом.       И сваливает в воспоминание, где ему три. Он забрался в растянутый домашний свитер матери, но не запутался. Скорее закутался в него, замотался, попытался руки в рукава сунуть. Когда мать нашла его, он засмеялся, окруженный ее запахом и ее существованием — она успела сделать фото.       Тепло и искренне. Так он жил много-много лет, а потом просто бросил бездарную затею. Как некоторые курить бросают. Или пить.       В раздевалке ему требуется полчаса, чтобы одеться. Вначале туалет, после — умывание с попыткой стереть лицо без признаков жизни. Вода горячая, урчащая.       Зима близко и у него опять будут мерзнуть руки. На самом деле мерзнуть этим вредным барвинковым цветом он будет весь, но признаваться в этом — слишком яростная наглость. Хватит и ледяных кистей с промерзлыми пальцами: никто не будет их греть. Ни сейчас. Ни через год. Ни через еще один.       В пятнадцать Лодур мечтал, что будут. Будут чужие руки, чужая улыбка, чужой мягкий взгляд. Он был рожден для того, чтобы быть окруженным бесконечной любовью.       А еще для того, чтобы не быть геем. Не быть слабым. Не быть таким, тем или иным. Похую. Все это — бездарный треп бесполезного обмудка. И говорить об этом не за чем.       Поэтому Лодур и не говорил. Кое-как одевшись, он вышел из раздевалки. Тор не побежал за ним и не побежал никогда бы. На что он надеялся неизвестно, хотя возможно верил, что в одно из полнолуний Лодур по щелчку пальцев навсегда превратиться из упыря в принцессу.       Расстраивать парня с неиспользующимся именем не хотелось. Пусть расстроит себя сам.       Покидая двери школы, Лодур уже знает, что дома упадет на кровать и уснет. К медику он, естественно, так и не заходит.