монохром

      Грубый стук в тонкую кухонную стенку оповещает Лодура о том, что парень с неиспользующимся именем тоже дома. Грубость его цвета виридана, и это откровенно некрасиво.       Но Лодуру нет до этого каких-либо глубоких чувств — он сидит на кухне, за маленьким столиком, не на двоих даже, и смурого цвета. Ни тепло, ни холодно ему от этого мерзкого стука не становится. Даже мягкий, подслащенный зеленый чай в кружке не колыхается.       На этой неделе он прогулял физкультуру, но ему не влетело. Никто не стал звонить матери. Никто не вызвал его на беседу и не спросил так невзначай: откуда худоба. Где купил? Сколько стоила?       Бесплатно.       Лодур отпивает чай осторожно и медленно — тот все еще горячий. Но эта сладкая нежность успокаивает его бунтующий, сворачивающийся желудок и отдает теплом под ребрами. Тепла не хватает с каждым днем все больше.       Как и денег.       Буквально вчера Лодур зашел в магазин и закупился всякой-всячиной начиная от сыра и заканчивая зеленью да овощами — до того, как мать узнала, что он такой, какой есть, она успела научить его готовить хоть немного, чтобы мог жену свою радовать, да — но уже сегодня он лишь сидел на кухне. Пил чай. На столе валялся потрепанный кроссворд, тут и там пятнившийся поверх серых страниц камуфляжным цветом давно еще пролитого чая.       Между тонких пальцев цвета пиацца то и дело прокручивалась синяя ручка. Слишком яркая, но с настолько мягким, широким шариком, что Лодур был готов простить ей ее яркость. И был готов писать ею вечно.       За недолгим стуком в стену защитного цвета не последовало ничего. И ладно. В Лодуре не было какой-то дико-явной или же бессознательной потребности в парне с неиспользующимся именем. В Лодуре ничего не было.       Кроме сладенького зеленого чая. Его цвет был схож с цветом светлой-светлой морской болезни.       А чужая грубость была цвета виридана. И она была просто непозволительной. Непозволительно-мерзкой.       — Слышь, шаболда!.. Я, блять, знаю, что ты дома. Иди, перетрем кое-что!       Окрик Тора разорвался где-то снаружи, с балкона, и отрикошетил внутрь его квартиры. Отбиваясь от стен защитного цвета так и этак, в итоге достиг кухни. Лодуру не нравилась идея подниматься на ноги — с каждым днем сил в нем было все меньше и меньше, уже сейчас он не был уверен, сможет ли идти в школу в понедельник или хотя бы до вечера приготовить себе немного еды, праздник сегодня все-таки, надо хоть немного себя побаловать — но еще больше ему не нравилась идея видеть лицо этого придурка вновь.       Однако, был предлог покурить, а стены в его квартирке — не были полностью и абсолютно защитными. И не потому что у Тора были от входной ключи. А потому что Лодур сам решал, какой цвет ему видеть.       С кем общаться.       Когда есть.       И есть ли вообще.       Он сидит с голыми ногами, где одна закинута на другую. Боксеры — все еще самое удобное белье, и вряд ли это когда-нибудь изменится. Так же, как и вряд ли когда-нибудь Лодур из себя отвращение к женскому белью выскребет. Оно появилось после аварии — мать позволила себе намек на эту тему.       После Лодур не позволял ей разговаривать с собой две недели. Для нее это было мучением. Ей было чрезвычайно — ох, это было видно по ее прозрачным глазам и опухшим векам, она правда пыталась справляться с его трагедией, но ключевым словом до сих пор было «пыталась» — больно.       Но вот он садистом — не был. И не пытался отомстить. Не пытался поиздеваться.       Лишь хотел донести, что пора бы ей от него отказаться. Пора бы ей его из сердца вырезать. И покончить с этим раз и навсегда.       Так им всем, обезличенным, будет лучше и легче. Для начала хотя бы дышать.       Второй раз парень с неиспользующимся — бесцветным, но с гребанной красной чертой перерезающей все нахуй — именем не орет. Дело ли в том, что со вздохом Лодур поднимается и выходит к нему — неизвестно. Но вызнавать Лодур и не собирается.       Ему нет разницы.       По пути он надевает домашние штаны, рукава теплой байковой рубашки, что истерлась везде, где могла, подкатывает. Еще хватает сигареты. Вначале правда, правда-правда, сомневается, но после натыкается на чудную мысль.       Привыкший жить в любви, он правда верил, что будет таскать вещи своего соула и кутаться в них. Он правда верил, что будет сентиментальным, открытым, но не без нотки ироничности.       Стоило лишиться члена — он купил себе рубашку, которую мечтал тайком брать из чужого шкафа, чтобы после дышать чужим запахом, сам. Он купил ее себе, и она висела откровенным мешком. Некрасивая. Неказистая.       Теперь уже совершенно изношенная. Всего за год.       Впрочем, Лодур подходил ей идеально, ведь контакт был налажен. А его собственная изношенность была цвета серой спаржи. Некрасивая. Неказистая.       Дождя нет, однако, ветер пытается продувать балкон так же, как его мать пытается справиться. Что ж. Нихрена у ветра, конечно же, не выходит. Тор стоит в майке и шортах — у Тора идиотизм головного мозга.       Лодур задумывается над этим уже давненько. Ведь непонятно и неизвестно захрена он сам и его заебы этому парню со слишком дрочными, накачанными плечами. С этими его сильными руками и точно-точно обворожительной — Лодур ее не видел, но догадаться не сложно, честно — улыбкой. С его узкой талией, шикарной, поджарой задницей и… Как бы.       Тор не выглядит как тот, кто будет верить в сказки про соулов. Еще Тор не выглядит как тот, у кого встанет на Лодура.       Только если рвотный рефлекс. Не без этого, да.       И на самом деле Лодур знает таких, как он. Сильные. Успешные. Яростные. Хороши в постели. В их головах даже тараканы всегда самые заманчивые и привлекательные. Цинник? Зато как хорош. Избивает? Но только посмотри на него, как же он крут.       Двуличный мудак, который переписал на себя все ваше имущество и ебет вашу лучшую подругу втихую? Он такой прекрасный лидер, ты же знаешь…       Знает. Лодур знает таких, как этот, и раньше он даже мог бы купиться. Но теперь лишь выходит на балкон, прикуривает и смотрит тускло да без вопроса. У его глаз — блеклых и мертвых, у них больше нет цвета, они его потеряли больше года назад — цвет мертвого аспарагуса.       А у Тора — идиотизм головного мозга, потому что ему точно холодно, но он стоит и ждет, пока Лодур свою задницу на балкон не вытаскивает. Еще и курит, шалава. Вот застудит горло, и будет вся Лодура ночь изрезана его кашлем из-за стены.       У него ведь и так сон тонкий, рассыпчатый, цвета фельдграу перетертого в пыль.       — Я еду закажу. Жрать будешь?       Лодур курит безотчетно и глубоко. Даже не стряхивает, но пепел срывается сам — пачкает рукав нелюбимой рубашки, которую в пору сжечь. Это обратная сентиментальность. Лодур просто купил себе вещь, которая причиняет ему боль.       И она просто согревает его от осени до весны уже второй год. Вещь или боль — нет разницы.       Глаза парня с неиспользующимся именем упрекающие. Словно бы Лодур виноват, что не ест. Словно бы Лодур виноват, что стал тем, кем стал.       Но он не произносит ни слова, пока сигарета не кончается. Тора уже чуть колотит от холода — упертый уебок, ну, ничего, Лодур еще посмотрит на него, когда тот решит пойти в наступление и поебаться, вот будет умора — но никто тут его жалеть не собирается. Ни его светлые манящие патлы. Ни его глубокие глаза.       Пусть хуя соснет, только не у Лодура. Потому что у Лодура хуя нет, а еще потому что Лодура не манит. Ему все равно. Чужой напор — агрессивно-обвиняющий — цвета виридана, и ладно.       Что Тор ему сделает? Что он может сделать такого, что Лодура дернет и перевернет с ног на голову? Ничегошеньки.       — У Локи нет денег. Ты заплатишь за Локи.       Это не вопрос, а у них — не свидание. Его колени подрагивают, потому что слабость. Она окутывает все его тело и пропитывает. Так же, как стук в стену и крик пропитывает квартиру Лодура агрессивным цветом виридана. Цветом, на который Лодур не соглашался и не подписывался.       Цветом, который ему не нравится. Хоть и подходит.       Коротко кивнув, Тор сваливает внутрь квартирки. Руку вскидывает, машет/зовет за собой. Лодур — словно покорная псина, ну, правда, как же хочется удавиться, пусть этого парня собьет машина или быстро прикончит какое-нибудь венерическое, как же он заебал — тащится следом, переползает через перегородку, топочет босоного внутрь.       Он и рад бы перепрыгнуть, вломиться, с острить и усмехнуться во всю ширь — это не он. На такие выверты уже нет ничего внутри, но нет и сил. Это лишь его ненужный призрак, что никак не исчезнет сам.       Пора бы звать святого отца. Говорят, святая вода изгоняет духов.       Внутри чужой квартирки чисто и спокойно. Цвет стен идентичен его собственным. Планировка одинакова тоже. Завалившись внутрь, Лодур прикрывает балконную дверь и осматривается. Ему неловко, но показывать это — последнее дело; и поэтому он лишь присматривается.       Судя по тому, что Тор никуда не звонит, еда уже заказана. И все это — один его большой план.       Который ничем хорошим не закончится.       — Можешь диск какой выбрать, посмотрим что-нибудь.       Говорить не хочется. Двигаться тоже. В чужой квартире тепло и странно. Лодур стягивает рубашку, а еще незаметно тянет леденеющие руки, пытаясь одновременно их и спрятать, и дать им максимальный доступ к теплу. Когда-нибудь у него будет дом и камин. Зимой он будет впадать около огня в спячку, а однажды просто не проснется — все сгорит дотла.       Но это все — байки и дедушкины сказки. До собственного дома Лодур не доживет. Вряд ли дотянет и до выпуска.       Где-то на кухне остался его кроссворд, и хотя в чужой квартире тепло, неожиданно хочется туда. Лодур притворяется, что это просто рвотный позыв. И сглатывает.       В голове нет ни единого вопроса, но не потому что нет ответов. Он прошел сюда, потому что готовить нет сил. Или же прошел сюда в поисках спасения? Впору уже давно возненавидеть себя за эту беспощадную надежду цвета пепла, но нет никакой разницы.       Потому что нет спасения. И никогда не появится.       Чужая грубость цвета виридана, но на моменте, где он кидает рубашку на подлокотник дивана, Лодуру кажется, что она закончилась. Его просто позвали, окликнули, но его предложили накормить.       Значит грубость закончилась.       У Тора есть телевизор. Еще ноутбук стоит на тумбе у стены. У Лодура нет ни того, ни другого — он нынче бережлив. Хотя будто бы дело в гульденах цвета сосны или же в евро. Конечно же, нет.       Друзей у него — нет. Общения у него — нет. К телевизору привязанности у него — нет.       Хотя, впрочем, да. Денег у него тоже нет.       Подойдя к чужой длинной тумбе и присев прямо перед выключенным телевизором, Лодур рассматривает коллекцию DVD-дисков. Тут и боевики, и триллеры, и фантастика. Что-то яростно-цветное — комедии. И даже «Хранители».       Любимый фильм его отца. Надо же.       Глаза разбегаются, а желания смотреть что-то — нет, как и друзей. Скорее уж хочется чаю зеленого. Звука закипающего чайника. Теплую рубашку назад, на плечи.       В чужой квартире слишком тепло, и так просто не бывает. Тору нельзя доверять. С Тором нельзя сближаться. Красная полоса через пузо — не мерило и не показатель. Лодур цепляется за край тумбы глазами, и его взгляд стекленеет.       В его квартире всегда полу прохладно, не смотря на температуру снаружи. Он спит под одеялом и жарким пледом сложенным вдвое: все равно мерзнет. Казалось бы, где все деньги, если такая жесткая экономия даже на отоплении — мать все еще верит ему, когда он говорит, что работает.       Мать все еще верит ему.       А он косится взглядом на лезвие, выходя из-под горячего душа каждый вечер. Берет его. Пересекает ярко-алую черту. Вновь и вновь она затягивается, какой бы глубокой не была, но если резануть в другом месте — хер там.       Придется лить антисептик.       Чужая грубость насыщенная. Цвет виридана ей все же идет. Лодур осознает это тут же, только заслышав со спины:       — Все-таки какой же ты мерзкий…       Тор уже сидит на диване. И смотрит на него со спины.       Лодур морщится будто от зубной боли. И сам знает, что у него выступают позвонки, а еще ребра торчат прутьями клетки сквозь тонкую ткань футболки. И это порицание бьет безжалостно… Нет. Смех да и только. Лодуру больше не больно. У него все рецепторы словно перегорели.       Выгорели.       — Ага. Еще и без члена.       Говорить односложно, без местоимения, не приятно, но в этот момент смысл теряется. Любой смысл вообще теряется. Лодур вспоминает, что хотел приготовить поесть. Сегодня ведь такой чудный/чудесный праздник. Ему нужно хоть немножко себя побаловать.       Нужно. Было.       Но уже — нет.       Этот день, как сотня других, одинаков и неприхотлив. Тор позвал его поесть, но его грубость слишком насыщенного цвета. Это неприятно. А еще режет глаз. Стоит ему спросить:       — Что?       С этим подтекстом шока и глубинного удивления.       Как Лодур тут же выпрямляется. Его глаза цепляются за рубашку, лежащую на подлокотнике, пока он наклоняется, спуская штаны вместе с бельем. Затем выпрямляется. С десяток секунд все еще смотрит на вещь — если за нее зацепится хоть капля запаха этой квартиры, Лодур ее сожжет. Без жалости.       Грубо.       Так же, как парень с неиспользующимся именем. Он пялится и даже рот открывается. Вот, что за картину Лодур видит, когда переводит него взгляд. И эта картина ему не нравится. Не понравится никогда.       — Какого хрена… Твою ж мать, ты че из этих, что ли?!       Грубость цвета виридана приобретает силуэт искусителя и подступает к нему невидимой тенью. Пальцы касаются подбородка, приоткрывают его рот, а затем чужая грубость целует Лодура. И забирается ему в глотку.       Она холодная. Минута-две — его начнет колотить в ознобе.       А Тор все смотрит. Его пальцы впились в обивку диванных подушек. Лодур знает, что он видит — идеально-скульптурные половые губы. Гладкие. Нежные. Сухие. Волос нет, но не потому что Лодуру есть до этого какое-то дело.       Врач сказал, что это гормональное. Сбой. Перестройка.       Лодур сказал себе сам — стресс.       Тору он не стал говорить ничего. Какая разница те или эти ему ясно откровенно не было. Мир разделился на лагеря так, словно за победу мог получить какие-то плюшки, кроме потерь из-за собственной ярости/ненависти.       Но Лодур в таких играх участвовать отказывался.       У него не было на это времени. Он ведь медленно умирал.       Подтянув белье и штаны назад, Лодур одернул футболку и свалил. Перелезая через балконную перегородку, полетел лицом в стену — подвели подогнувшиеся ноги. Еще чуть не забыл прикрыть балконную дверь. Но прикрыл.       А вдобавок добавил отопления. На деньги стало неожиданно похуй, когда его все-таки начало колотить от чужой грубости, довольной и урчащей. Она пробралась к нему внутрь. И решила там прижиться.       Чуть позже Лодур ее выблюет. Где-то около полуночи. Вместе с желчью.       В тот же момент он забирается в кровать и укутывается с головой. Исчезает в слоях теплого одеяла. Подтягивает колени к груди. Обнимает себя.       Очередной день рождения проходит без единого звука, но с чужой грубостью внутри. Она причиняет почти ощутимую боль. А матери так и не удается до него дозвониться.