монохром

      Пустота безлика. Бесцветна.       У нее нет цветов. Нет запахов. Нет звуков.       Пустота укутала Лодура в себя третьим одеялом после его дня рождения и больше просто не отпустила. Зато отпустили синяки — мать грозилась приехать, раз он посмел в тот важный день отключить телефон, и поэтому пришлось купить какую-то супер действенную мазь в аптеке, вот же уебство — и худоба тоже, да, теперь его жизнь налаживалась, все стало намного лучше, ведь он провел время со своим соулом, да, конечно же, вау…       Уморительно. И слишком приторно-сказочно. Пурга какая-то.       На самом же деле синяки сходили медленно. Есть не хотелось все также. Разнилось с тем днем/тем временем все лишь потому, что теперь никто ему поблажек на физкультуре не делал. С пол недели назад, вырвавшись посреди занятия в раздевалку, Лодур упал в обморок цвета мокрого камня. От бессилия или голода — разницы не было.       Хотел ли он тогда откосить или незаметно отсидеться? Конечно же, нет. Лишь чувствовал, что сейчас все пойдет нахрен лесными тропами, и поэтому сбежал. В отключке был минут десять, наверное.       Никто его так и не нашел.       Кроме парня с неиспользующимся именем. Какая все-таки все это дурость.       Когда Лодур открыл глаза цвета умирающего аспарагуса, Тор сидел на одной из скамеек впереди. Кажется, разговаривал по телефону. Он не поднял его с пола, не проверил в каком состоянии его голова, а еще не попытался привести в себя.       И это было самым откровенно верным цветовым решением. Оно было просто правильным.       Все было правильным, когда этому дрянному соулу не было до Лодура никакого дела.       Но бесцветной пустоты это не отменяло. Произошедшая в чужой квартире защитного цвета сцена оттолкнула парня с неиспользующимся именем на безопасное расстояние вновь — так далеко, как только можно, и ко всему остальному миру, с которым Лодур не желал контактировать — и теперь спокойствие заполняло Лодура до макушки. Его руки почти не болели, корочка уже сошла, а на носу было множество контрольных и эссе цвета серого шифера.       Середина декабря была пустой. Бесцветной.       Очередной день закончился примерно так же, как множество до этого — никак. Выйдя на формальную курилку, Лодур уж точно не ожидал встретить там еще пол десятка таких же выпускников, но будто бы это могло смутить его. Все косились. Шептались. Не только здесь и сейчас, но и вообще.       За спиной каждый раз, стоило ему пройти по коридору, словно рой барвинковых шершней появлялся. Они метались, жалили его со спины и покусывали. Пытались вцепиться в него мертвой хваткой, но для этого нужен был его отклик.       А отклика не было.       На середине первой сигареты бланжевого цвета он закашлялся. Начал давиться воздухом и собственными легкими. Дышать гридеперливым воздухом было почти не больно, но иногда он закашливался — натужно, грубо — и тут легкие откликались.       Выкручивались, словно были мокрым бельем после стирки — до суха. До тихого скрежета ткани о ткань.       Тор тоже был там. На импровизированной, не настоящей курилке, из-за нахождения на которой их всех могли попереть из школы нахер. Лодур не знал, зачем он был там. Лодур не знал, откуда в нем эта пагубная привычка и с чего вообще он начал курить.       Еще Лодур не знал его любимого цвета и есть ли у него аллергия на арахис. На пыльцу. Может на домашних животных?       Лодур не знал всего этого и знать не хотел, впрочем. Стоило всем лишним/неуместным разойтись, как парень с неиспользующимся именем подошел ближе. Встал рядом. Словно он тоже не был одним из лишних. Или может потому что неуместности этого навязчивого цвета антрацита в нем было меньше.       В том-то и дело, что не было.       Тор был таким же, как и все остальные. Он, ну, совершенно ничем не отличался от других, но отчего-то думал иначе. А у Лодура просто не было сил спорить. Но были силы противостоять.       — Локи не нравится, когда подходят близко. Отойди.       Он затягивается поглубже, а затем отводит сигарету и стряхивает пепел прямо на чужую теплую куртку. Тор видит это. Тор хмурится, губы поджимает и стискивает зубы.       Пустота без цвета внутри Лодура содрогается от гогота. Упертый придурок верит во что-то, чего не существует. И надеется на что-то, что никогда не произойдет. Пусть так.       Разве не все мы учимся на своих ошибках?       Лодур не знает. Лодуру не интересно. Рука с каплями крови спрятана в карман, но на середине третьей табачной метафоры его вновь скручивает. А отступать некуда — за спиной стена, в трех шагах впереди парень с неиспользующимся именем.       Лодура сгибается в приступе, больном и кварцевом, но сигарету уронить он себе не позволяет. Лишь закашливается вновь, сгибается вдвое. Пустой больной желудок ревет вместе с легкими. Но будто бы это — его единственная проблема.       Зубы иногда поднывают нестерпимо. Кости выступают так, словно вот-вот кожу порвут изнутри. А мышцы исчезают быстро и незаметно — скоро от него совсем ничего не останется.       Ничего. Совсем-совсем.       — Курить бросать надо потому что. А не выебываться.        Так и не отступив и так и не ответив, Тор все равно вторгается своим голосом в личное пространство Лодура. Или же пытается безуспешно. В этот момент он смотрит в другую сторону, а его голос — недовольное месиво из ковентри и цвета грозовых туч. Когда Лодур выпрямляется, он видит недовольный изгиб чужих губ. И это презрение угольного цвета в их уголках. Это недовольство цвета дымящихся углей.       Харкнув в сторону слюну без цвета и с примесью слишком ярких разводов красного, он затягивается до фильтра, смотря парню с неиспользующимся именем прямо в глаза. Дымом чуть не давится. Но не отворачивается.       А после выдыхает ему прямо в лицо целое облако.       Тор на грани. Лодуру не важно, что там творится внутри него, но Лодур видит, как его рука дергается. Пальцы сжимаются до боли и побеления. Потому что он хочет ударить. Потому что хочет выбить из Лодура все дерьмо.       А еще хочет проорать ему в лицо вопрос.       «Почему ты просто не можешь быть нормальным?!»       Ха-ха, все хотят задать ему этот вопрос. Но пусть соснут хуйца — отвечать он не станет.       Еще собираясь уезжать, Лодур сомневался. Его сомнения были цвета гелиотиса, и ему было страшно бесцветно. Он боялся оторваться, боялся покончить со всем и со своими родными людьми, которые родны ему уже не были.       А потом, в очередной момент ругани с матерью, она спросила у него это. На следующее утро его заправленная постель была холодной. Без всей этой глупой, подростковой патетики цвета какого-то яркого — он не стал выключать телефон, ответил на первый же звонок матери, но лишь с просьбой переслать ему документы для перевода в новую школу — но с объявлением закрытия гештальта.       Больше в Амстердам возвращаться Лодур не собирался. Ни ради матери. Ни ради отца. Ни ради чего-либо еще, даже собственного спасения.       Она плакала долго, много и часто — у него не осталось чувств и не только к ней. У него их просто не осталось.       Парень с неиспользующимся именем его так и не бьет. Пока Лодур тушит сигарету о стену и делает первый шаг в сторону — холод подбивает к нему клинья, но он уже успел отнести пальто в мастерскую, так что рукав был в порядке, хотя бы рукав был в порядке — Тор пытается бороться с яростью.       Наверное, ему тоже хотелось счастья с соулом. Ведь он не мог не думать об этом. Никто не смог бы, имея метку.       Но Лодуру разницы не было. Ни до чужих желаний. Ни до чужих мечт.       Развернувшись, он идет в сторону выхода со школьной территории, но даже мысли не допускает уже, что ему удастся отвязаться/оторваться от парня с неиспользующимся именем. Тот не преследует — слишком сладок и мерзок одновременно, чтобы строить из себя маньяка или одержимого — вместо этого идет плечом к плечу.       Не притирается, и на том ладно.       А затем открывает хавалку. И начинает говорить. Лодуру его голос — как и он весь — не нравится. Смотря лишь себе под ноги да и только, он все равно чуть не спотыкается, когда слышит:       — Вчера новости смотрел…       А затем все сливается. Монотонный шум с ненужными фактами. Его отношение к политике. Его мысли. Его рассуждения. Интересно? Бессмысленно.       Пустота внутри Лодура без цвета. Без формы. И без запаха. Она не позволяет себе заполниться чужими жизненными повадками и убеждениями. Ни крохи этого не проникает Лодуру внутрь.       Но все же цепляется. На плечи пальто, на кончики ледяных пальцев спрятанных в карманы. Еще облепляет щеки. На губы не лезет — Лодур сплевывает. Снова. И снова. И снова.       — Ты заебал харкаться. Может угомонишься?       Вопрос цвета серебряной лисы, которому не нужен ответ так же, как Тору не нужен Лодур. Ему нужен соул. Который его поддержит и приголубит. У которого будут сиськи. И который будет течь, возбуждаясь.       — Локи заебался слушать твой треп. Может угомонишься?       Бесцветная пустота откликается и выстреливает ответкой, а Лодур поднимает голову. Они уже на полпути к дому — останавливаются. Тор поджимает губы, смотрит уперто и несогласно — ему хочется близости.       Но он ее не получит. Духовной точно. А физическую Лодур просить не станет.       Потому что Тор не станет его насиловать. Из-за моральных устоев. Из-за того, что от одного взгляда на Лодура он вновь блеванет. Еще из-за того, что у него даже не встанет.       Они уже слишком взрослые, чтобы обманываться. Только Тору это, кажется, до сих пор не понятно. Уебок.       — Пусть Локи заткнет себе рот хуями. Иначе может выселяться нахуй.       Пустота без цвета вздрагивает. Но угроза потери крыши над головой не действует от слова «совсем». Лодур достает пачку, затем сигарету и подкуривает. Сливается в подворотню, раскрывшую свой зев сбоку.       Парень с неиспользующимся именем идет дальше? Это лишь иллюзия. Пустая надежда Лодура, которая себя не оправдывает, потому что Тор ждет, пока он докурит. Стоит рядом. Продолжает болтать.       За это их обоих могут повязать. Выписать штраф. Но это не пугает.       Это — всего лишь еще одна попытка выпнуть парня из собственной жизни, куда тот с уверенностью пытается ворваться вновь. Но никто ему не позволит. Ни Лодур, ни его пустота, что пузырем окружает его.       Пузырь прозрачный. У него нет цвета. И он непроницаем. Если лопнет, восстановится так же, как эта яростная красная черта бегущая у них поперек.       Оказывается, родители парня с неиспользующимся, некрасивым именем мертвы. Погибли в автокатастрофе, когда ему было одиннадцать — там было мясо. По крайней мере так говорит Тор. Говорит:       «Хоронили в закрытых гробах…»       И Лодуру не нужны уточнения. Ему вообще не нужна вся эта информация, но теперь она принадлежит ему. На пол шишечки.       А Тор принадлежит своему дяде, далекому, как та самая звезда в направлении созвездия Весов. Четыре сотни ебанных световых лет? Спасибо, берем, оплата картой.       Тор говорит, что сейчас он в Штатах. После поедет в Канаду. И никогда не заявится в Нидерланды так же, как Тор больше никогда не почувствует себя в кругу семьи. Ее у него больше нет. Не будет. Не предвидится.       Чужая скорбь сочится меж чужих губ — она цвета бусого. Мерзкого. Неприятного.       Но Лодуру не больно за парня с неиспользующимся именем. Он просто ничего не чувствует. За пару метров до кофейни — в которую они заходят, потому что так хочет этот диковинный, тупой парень, который зачем-то покупает ему кофе, мерзота — вбрасывает:       — Всякое бывает.       Через секунду Тор въебывает ему боковым. С правой. Прелестно.       Лодур отшатывается, его чуть ведет в сторону, но все же удается выпрямиться. Парень с неиспользующимся именем руку не стряхивает — он не боится боли. Именно в этот момент бесцветная пустота внутри Лодура с хлопком взрывается.       Он немного сомнительно смотрит на чужую руку. И в голове бьется предложением на всех знакомых ему языках.       «Тор не боится боли».       После хука они идут дальше. Доходят до кофейни. Парень с неиспользующимся именем покупает ему кофе. А Лодур его просто не выкидывает, потому что никто не добавляет ему сахара — он обожает черную кофейную горечь.       Но Тор ведь не спрашивает и не спрашивал. На самом деле это все совпадение. Это все — блажь. Подстава.       Лодур выпивает кофе. Внутри просыпается голод. Чужой рот так и не закрывается до самых входных дверей в их квартиры.       На пороге Тор замирает цветом гавана, хочет что-то сказать, но кто бы ему позволил. Лодур видит, что его глаза становятся прозрачными, и в них нет больше ни грозных оттенков, ни злобы. Лишь растерянность.       Ему хочется близости. В этот миг это желание всплывает на поверхность говном и становится очевидным. Не бросив ни единого слова прощания, Лодур захлопывает за собой дверь квартиры. И отгораживается.