монохром

      Отсутствие простоты цвета жандарма.       Оно становится таковым и глубже, когда Лодур понимает, что в квартире холодно. С утра пораньше он просыпается, вытаскивает из-под кучи одеял руку и мгновенно отдергивает ее назад. Под одеялом его руки были теплыми и мягкими — согрелись за ночь, что он держал их между бедрами — но стоило их высунуть, как тепло сошло, что змеиная кожа.       И пылью осыпалась на голый пол.       Если бы весь дом был деревянным, с потолка уже свисали бы сосульки. Стены от одного касания рассыпались бы острыми ледяными осколками. Определенно.       В это утро одевается Лодур под одеялом смурого цвета. Натягивает и штаны, валявшиеся на полу, и футболку с рубашкой. Он не любит спать в шмотках, просто потому что это не удобно. Раньше и вовсе обожал голышом спать — мать ругалась часто утрами, в комнату заглядывая и видя его голый зад, но проблему решил замок на двери, и уж никак не его надетое белье — но теперь это, что между его ног, было не комфортно. Не уютно.       Неправильно.       Неприятно.       И, впрочем, некрасиво вовсе.       Раньше вообще многое было иначе. Фандрал обожал по утрам его голый зад охаживать, но Фандрала больше не было. И утреннего секса тоже. И секса вообще. Была болезненная ебля без удовольствия — и то давно.       Судя по календарю и бесчувственному самочувствию, самое время вновь искать Барнса. Да. Самое время.       Холод в квартире стоял дикий, и, только выйдя в кухню к бойлеру, Лодур понял в чем была его проблема. Тот просто не работал. Не прогревал воду для батарей. Не прогревал воду вообще.       Кое-как — даже носки натянуть пришлось теплые, полы за ночь, кажется, полностью промерзли — пытаясь согреться посредством рубашки, сразу спросонья он вызванивает мастера через справочную службу. Тот обещает прийти после обеда.       От мыслей о тепле Лодур почти сразу открещивается до самого вечера. Так же, как впрочем и от мыслей о горячем душе. В последнее время лишь он и спасает — топить квартиру приходится по-минимуму ради экономии, внутри стоит бесконечная тяжелая прохлада цвета ниагара — но, видимо, сегодня спасения не предвидится.       Косясь на часы, замершие на десяти и сдвигаться даже не собирающиеся, Лодур почти перестукивает зубами. Казалось бы за ночь температура на улице упала до трех по Цельсию, но его конкретно морозит.       Голые стены совсем не греют. Ничто больше не греет, хотя чайник — греется. Каждая бледно-васильковая минута кажется вечностью, а двигаться становится все сложнее.       В последние дни он стал есть понемногу. С чего — неизвестно, но, в момент реального времени замерев с кружкой в руках в ожидании кипятка, Лодур хмурится. Чайный пакетик уже внутри, а внутри него только мысль. Одна. Одинокая.       «Тор не боится боли».       Не правда, что к этому может тянуть и что это к нему самому может тянуться. Так не бывает, чтобы все действительно получилось и стало хорошо. Так никогда не будет. И надежда тут просто непозволительна.       А Лодур не надеется, но отсутствие простоты для него теперь навсегда цвета жандарма. Сломанный бойлер… Мысли о парне с неиспользующимся именем… Воскресное пустое утро…       Он дожидается чайника и даже заливает чайный пакетик кипятком, а затем просто берет сигареты и сваливает. Просто сваливает на балкон да выкуривает жалкие остатки пачки. И в завершении пытается еще минут пять откашляться кровавыми сгустками в углу балкона.       В уголках глаз собирается странная влага — ощущения такие, словно у него вот-вот разорвутся легкие. Прямо внутри него. Прямо, блять, внутри.       Но — вот же чудо, ура, ага, если бы — поднимаясь на ноги, он замечает парня с неиспользующимся именем. Тот не курит. Стоит, уперевшись предплечьями на перегородку, и смотрит так внимательно.       С цветом неодобрения и кобальта в глазах.       Сегодня на нем теплая толстовка, но вряд ли и его тоже коснулся этот рок выхоложенных стен, ведь у него есть его собственный бойлер. Его собственный батареи. Его собственный отдельный мир, куда Лодур не ступит даже под страхом смерти.       Но был бы не прочь ступить под страхом замерзнуть насмерть. Только бы хоть немного согреться.       Без чувств. Без обязательств. У него просто отключено отопление, ну, правда, что за банальный повод.       — Курить бросай, еблан.       Вот что говорит парень с неиспользующимся именем вместо приветствия или пожелания доброго утра. Лодур перебарывает желание в него харкнуть и сплевывает за пределы балкона. Где-то там внизу о тротуар разбивается его слюна с примесью крови, но он этого уже не слышит.       Просто сваливает внутрь квартиры, которая по сути ничем от балкона и не отличается. Пусто. Мерзко. Холодно.       Слишком холодно.       На кухне его уже ждет чай — перезаваренный. От его горечи сводит зубы, а язык, кажется, вот-вот полиняет просто. Приходится разлить на несколько чашек. Добавить кипятка… Его правда нет. В холоде чайник поостыл, а вместе с ним и вода.       Кипятка солового цвета больше не существовало.       Так вот отсутствие простоты было цвета жандарма. Лодур осознал это, когда, подхватив полотенце и парочку ванных принадлежностей, так и не смог постучать в дверь своего случайного соседа. Парень с неиспользующимся именем точно все еще был дома, и Лодур был уверен, что выдержит его смех, его издевки и его ироничный взгляд.       Этот взгляд буквально говорящий, что он выше, сильнее, умнее и вообще. Бессмыслица.       Время все еще двигалось медленно неумолимо. Вместо того, чтобы подталкивать его со спины отсутствие простоты упиралось в грудь. И никуда его не пускало. А стоять на ледяном полу подъезда было привычно холодно.       Неприятно.       Даже в теплых носочках.       Чужая дверь перед глазами выглядела непреодолимой крепостью. По ту сторону было тепло и горячий душ. Лодур не знал, на что надеялся, и знал, что ему откажут. Еще знал, что главное пробиться и успеть закрыть защелку в ванной.       Скорее уж — главное, чтобы эта защелка в чужой ванной просто была.       И все равно постучать было сложнее чего-либо. Лодур уже поднял руку и уже сжал слабые пальцы в кулак, а потянуться рукой вперед так и не мог. Даже сквозь носки холод пола цвета маренго щупальцами своими окутывал его стопы. Холодная дрожь бежала по плечам. Забиралась на холку, неприятно подгрызая ее ледяными клыками.       Лишь несколько минут спустя он осилился укутаться в рубашку плотнее. Одернул воротник и, обманывая самого себя, тут же сходу потянул руку вперед. Как мудак забыл сжать пальцы в кулак — просто шибанул по ней ладонью.       Это не было стыдно. Или страшно.       Стены были слишком тонкие, а парень с неиспользующимся именем был дома один. Изнутри донесся его вопрошающий голос, но Лодур на него не откликнулся. И руку с поверхности не убрал, пока не услышал тихий грохот замка такого же защитного цвета, как и стены внутри.       — Локи примет у тебя душ. У Локи сломался бойлер.       Лучшей защитой все еще оставалось нападение, и Лодур начал именно с него. Глянул в глаза — яростно. Пошатнулся вперед — жестко. На входе коротко отряхнул ноги — у него еще оставалось хоть какое-то чувство такта и хоть какое-то уважение, не к этому парню, конечно, но в общем, да — и ему ведь даже удалось на три шага прорваться.       А затем Тор схватил его за руку — жестко. И сказал короткую фразу — яростно.       — А не охуел ли ты часом?!       Его пальцы грубые настолько, что у Лодура что-то безотчетно в грудине вздрагивает и исходит холодом. Мелькает мысль, что раз он теперь его — этот бесконечный, беспросветный холод, как же черт побери больно, ох — сам генерирует, то насколько же его дела плохи. Мелькает мысль и пропадает.       Весь Лодур — неказистый и неуместный, но какой есть впрочем — концентрируется на собственной руке, которую тисками сжали чужие пальцы. Все еще смотрит Тору в глаза и не пускает наружу отсутствие простоты, что смешалось с потерянностью. Тор смотрит в ответ, и, кажется, еще секунда — он точно его наружу вышвырнет.       Потому что он нормально питается. Он занимается спортом. И у него все в порядке.       Позавчера бредя по улице, Лодур в какой-то миг понял, что его, кажется, сдувает ветром. Вот насколько он был неказистым и неуместным. Был просто-напросто неправильным соулом.       Проходит слишком много секунд, и, возможно, даже минута, а затем чужие пальцы неожиданно разжимаются. Тор пытается отсмеяться, разрядить обстановку и как-то все исправить — на самом деле он херов шутник тупоголовый, вот же ж — но у него не выходит.       Они оба прекрасно понимают, что Лодур замер каменным изваянием. И просто ждет, когда его в очередной раз перегнут. Когда его в очередной раз выебут.       Он ждет этого, после будет ждать, когда это кончится. Затем подтянет белье и штаны, подхватит полотенце и все остальные безделушки с пола. Вернется в холодную квартиру. Укутается во все свои одеяла. У него не останется сил снова ставить чайник и вряд ли он дождется мастера.       Холод растекающийся в грудине — не страх того, что соул над ним надругается. Просто смерть дышит Лодуру в затылок. И уже тянет костлявые пальцы, чтобы обнять его поперек живота.       Ему не страшно. Ему нет до этого никакого дела. Вчера звонила мать и спросила про работу — Лодур впервые не солгал ей, сказав, что его уволили и что он ищет новое место. Вчера он ведь и правда ходил.       Важна ли информация о том, что его поперли нахуй из пяти мест — вряд ли.       — Бля, не делай такую рожу, дурак. Будто бы я могу тебя не…       Стоит Тору его отпустить и начать этот монолог своим голосом цвета синего клейна, как Лодур тут же срывается с места. Ему не интересно и у него нет времени чтобы слушать. От холода начинают взвывать кости — эфемерно.       На самом деле этого нет. На самом деле его перетряхивает от близости парня с неиспользующимся именем.       Но между ними никогда не будет близости.       В чужой ванной есть защелка — Лодур чуть ли не срывает ее, так резко дергает. Затем скидывает одежду прямо на пол. Полотенце кидает на закрытую крышку унитаза. И тут же ныряет под душ.       Холодные пальцы дрожат, как впрочем и колени. Ему приходится сесть на корточки под потоком кипятка, который обжигает плечи до скулящей боли цвета синей стали. На одной руке — синяк с отпечатками грубых пальцев, другая просто дрожит. Его начинает подташнивать.       В целом в ванной Лодур проводит час, но узнает об этом только когда выходит. Вместе с ним наружу вырывается облако пара такое густое и выбеленное до абсолюта — последние десять минут Лодур не мог дышать, просто потому что было нечем. Но вот он выходит, делает вдох поглубже. Хозяина квартиры нет в гостиной и нет на балконе. Не то чтобы Лодур целенаправленно ищет его, но выглядывает в окошко балконной двери.       Встречает пустоту.       Пустота гонит его искать дальше.       Находится Тор на кухне. Он что-то делает, стучит ящиками. Лодуру нет до этого дела, главное, что он находит Тора на кухне. Но ведь Тор, даже обернувшись к нему, никогда не увидит его воспаленно-красной, растертой спины или синяка — уже яркого, неуместного — на руке. Больше никогда Тор не увидит его без одежды.       И не начнет копаться у Лодура во внутренностях. Потому что никто ему, синетному, не позволит.       А сам Лодур больше ни минуты не проведет в его квартире… Ему хочется в это верить. Каждое движение и действие дается сложно, без нужной простоты и легкости. Покинув ванную, он находит Тора уже на кухне — у того закипает чайник. Возможно, от негодования.       Но лишь он один. Сам парень с неиспользующимся именем — тот самый парень, из-за которого Лодур в душе хрипел дурниной, как же ему хотелось немного простоты в его жизни или хотя бы в этом дне, хотя бы в одном гребанном дне, сука, неужели это настолько сложно — двигался легко и спокойно. Полностью гармоничный. Хорош собой. Скорее всего, еще и умен.       Лодур не знал, что здесь забыл, и что забыл у него поперек пуза алый росчерк. И, нет-нет, в нем не было жалости к себе, мол, он такой мерзкий и прочее, однако, был реализм. Реализм полуночно-синего цвета, который мерно и обстоятельно говорил Лодуру, приобняв за плечи.       Такой непринужденный, глубоко дружеский реализм.       — Проваливай, дорогуша.       — Уходи, ты же и сам все видишь.       — Погрелся и ладно, скоро придет мастер и тебе больше никогда-никогда-никогда-никогда не придется стучаться в эту дверь, так что давай, пока-пока.       Лодур собирался сделать именно так, потому что Лодур был послушным мальчиком. Но вновь возникло это отсутствие простоты перед глазами — цвета жандарма. Его рот открывался медленно в отличие от быстро мелькнувшей мысли.       Мысли, которую так и не удалось обратить в слово. В предложение. В оповещение о том, что он уходит. О том, что благодарить не станет. О том, что обязанным себя чувствовать не будет.       Лодур сказать не успевает ничего, и не только поэтому его обгоняют. Тор только оборачивается, фыркает.       — У меня со вчера салат остался и макароны с сыром, садись уже, дубина.       Где-то за окном здания подлетают в воздух или же рушатся до основания. Земля сотрясается. Небо летит, нахуй, вниз.       Потому что Лодур просто садится и просто закрывает рот. Ему откровенно не хочется двигаться вообще, потому что теперь он теплый и мягкий. А его полотенце осталось висеть на дверце душевой кабины — чтобы высохло — и все его причиндалы остались в ванной на полке. Он не говорит ни единого слова и усаживается за чужой стол, за которым ему нет места.       Так же, как между ними и нет притяжения.       Ладно, возможно, пора играть по-крупному и признаться: они связаны зыбкой надеждой. Тор гол, как сокол, в плане любой родни, а у Лодура за душой, ну, как бы нихрена и… Счастливое будущее? Насмешка. Цирк. Театр.       Кутаясь в рубашку плотнее и пытаясь спрятать горящую, растертую мочалкой шею, Лодур все еще греет руки между бедер. Эта привычка, кажется, еще детская. Давнишняя.       На самом деле ему неловко. Неуютно.       Но слишком чертовски тепло. И становится лишь теплее с каждым чужим движением. Вот Тор ставит перед ним тарелку — Лодур не помнит, когда в последний раз ел настолько вкусный, тягучий сыр. Вот Тор узнает как у него дела с промежуточными контрольными — Лодур не знает, кто и когда смотрел на него с таким же участием в последний раз.       Отвечает ли он? Много чести. Вместо этого лишь желает парню не подавится и хмуро пихает еду в рот. Ублюдок смеется тихо, но слишком довольно — это неприятно. Лодур не понимает, зачем ему лгут, что его присутствие делает завтрак приятнее.       Или может это уже обед. Нет разницы.       После перед ним появляется чашка с нежнейшим черным чаем. И двумя ложками сахара. Лодур только сделав глоток, отставляет ее на место на столе, но глаз оторвать уже не может.       Постепенно тело отторгает тепло, но вся квартира парня с неиспользуюимся именем протапливается, поэтому Лодур все равно не мерзнет. А вопрос — откуда Тор, блять, знает, сука, господи, вся эта херня с соулами бредни сумасшедших, но откуда он, сука, знает про количество сахара — на языке так и вертится.       Но вслух не произносится.       Кухня погружается в тишину. От такого обилия тепла, неожиданно спокойно прижившейся в желудке небольшой порции еды и вкусного чая Лодура начинает клонить в сон. Казалось бы, это последнее, что ему нужно делать в именно этой квартире, но он все равно делает.       Его сердце покоряет не парень с неиспользующимся именем. Его сердце покоряет расслабленность и спокойствие. Чужие стены защитного цвета кажутся благодатнее. А Тор в какой-то момент просто сваливает, чтобы ответить на телефонный звонок — только в момент его отсутствия Лодур позволяет себе лечь на уложенные на стол руки.       Ему кажется, что выпрямиться и встряхнуться будет просто, но он просто проваливается в дрему цвета парижской грязи словно в трясину. Следующее ощущение — Тор укрывает его слишком непозволительно теплым пледом.       Не поднимая головы и не показывая лица, Лодур дергается рывком — перехватывает его руку. Тишина все еще глушит его будто рыбу. Мыслей нет. Совсем никаких мыслей просто нет.       — Локи ты…не нужен.       Вот что вертится на его языке на самом деле. И стоит Лодуру сказать это вслух, как все становится проще… Нет, конечно. Отсутствие простоты цвета жандарма, и с этим поделать уже нечего.       Тор не отвечает долго, а перед тем как ответить, с легкостью освобождает руку от его якобы железной хватки. На самом деле никакого железа в Лодуре нет — он весь пластмассовый, и он буквально плавится от тепла. Податливо гнется. Еще миг и тут будет лишь лужа.       Его не будет и вовсе.       — Знаю. Ты мне тоже нахрен не сдался.       Вот что отвечает парень с неиспользующимся именем, но не отходит. Он держит тонкое/тощее запястье Лодура осторожно, а после возвращает его на стол. И натыкается на фразу, которая вечной стеной останется… Между ними? Между ними ничего нет. И не будет.       Фраза просто повисает в воздухе, а после растворяется и вовсе. В Лодуре слишком мало патетики и совсем нет драматизма, чтобы романтизировать происходящее. И поэтому он этого просто не делает.       Говорит:       — Тогда ладно. Ладно, да.       Но Тор касается его головы, мимолетно гладит и ворошит пряди — у Лодура нагло мокнут глаза. Он просто жмурится. Но головы так и не поднимает.       Все-таки дремлет.       Мастер приходит, пока вновь заснувший Лодур греется в чужой квартире под чужим пледом. Когда просыпается, парень с неиспользующимся именем что-то делает в ноутбуке, сидя ровно напротив — Лодура будит тихое, мирное пощелкивание мышки. Этот самый парень с усмешкой говорит, что бойлер был просто отключен от питания. Он говорит, что кто-то просто выдернул штекер из розетки — так, пустяк и не более.       При этом его глаза хитрые, довольные. А Лодур осознает, что проебался, слишком поздно. Ведь уже успел и вымыться, и согреться, и даже поесть. Но даже так «спасибо» Лодур не говорит. Посылает парня с неиспользующимся, некрасивым именем нахуй и, забрав шмотки, сваливает назад в свою квартиру.       Там натоплено и тепло. На бойлере записка. Без подписи.       «Либо топишь вот так, либо не топишь вообще и съезжаешь нахуй.»