монохром

Saltillo — The Opening

      Маленький пиздливый сученыш.       Чертов шкет.       Тощий. Некрасивый. Неправильный.       Холод вылизывает Тору щеки — относительно. Зима холодится не столь сильно, как могла бы, но стыдно жаловаться, и поэтому он не. Очередное одинокое Рождество окатывает его пустотой: духа/квартиры/разума.       Прошло уже…сколько там? Тор поворачивает голову в ту сторону, где подворотня обрывается пустой пешеходной улочкой, дорогой, а еще дальше и каналом с пирсом. В воде отражаются яркие отсветы гирлянд, увесивших все деревья в округе. И он поворачивает туда голову так, словно там есть календарь или хотя бы часы.       Но там нет даже людей.       А ведь прошло уже почти четыре месяца. Два с половиной из которых — бок о бок с его соулом. Забитым. Жалким. Ненавистным.       Его до сих пор нет дома. Пару минут посмотрев в сторону улочки, Тор кутается в новую теплую-теплую толстовку бордового цвета и смотрит на соседнюю балконную дверь с огромным вопросом, ответа на который не дождется. Дверь молчит. Кривит губы. Вся в своего хозяина: если бы могла, сплюнула бы в сторону, резанула перочинным другую, кровавую черту поперек красной, а затем развернулась и просто свалила бы.       Если бы только могла.       Но дверь не может. Дверь не умеет дышать и не умеет задыхаться, как он задыхался тогда у Тора на руках — был на грани. Казалось бы, тихий и замкнутый, но его задница, видимо, слишком сильно любит проблемы.       Тор понял это еще когда услышал, что его с работы за драку выперли — случайность. Учась в одной школе с причиной всего этого раздражающего шума, сложно было не то что не собирать, но даже хоть немного ограждать себя от таких масштабных сплетен. Особенно если мелькала аббревиатура COC*.       Не прошло и недели, как по коридорам понесся шлак. Многие негодовали. Были против. Среди них был и он сам, но лишь потому что внутри вертелось это поганое даже на вкус:       «И это мой соул? Мой?! Соул?!»       Он был разочарован. Подавлен. Жизнь приучила не то что никогда, но хотя бы просто не сдаваться, и Тор правда пытался. Тор правда пытался не сдаваться и тут тоже. А после болезненные, насилуемые крики из-за стены просто сбивали с него всю спесь нахрен. И его сбивало фурой на скорости тоже. Полностью.       Этот звоночек был вторым — совпадение. Когда они пересеклись на балконе в тот же день, буквально через десяток минут, у Тора его сценическая, беспросветно тупая и больная фраза просто вырвалась, а после его тошнило до следующего утра.       От прилетевшего ответа.       — Без боли Локи не кончает.       Кроме всего прочего, он еще и болтал о себе в третьем лице, называясь не своим именем. Тор узнал это, все сразу, не нарочно — именно узнал, потому что в то, что слышал, верить не хотел, это ведь было конкретной шизой — но именно так: вынюхивал. Да-да, он именно вынюхивал, потому что спрашивать по сути было не у кого. Сам Лодур — вот имя у него действительно было красивым донельзя и чертовски вкусным, словно дорогущая шоколадка из супермаркета, что по пути в школу — в жизни бы не назвал своего настоящего имени, и поэтому лишь пришлось искать его самостоятельные работы среди других прочих после уроков, пришлось прислушиваться…       Никто и никогда не звал его по имени, а те, кто его имя знали, считали, что оно — Локи. Как просто. Банально. И ничуть не смешно.       Тору хотелось выть уже два с половиной месяца без остановки, потому что он просто не верил: Лодур был потолком того, чего Тор достоин. Но ведь Лодур от пола отставал лишь на полметра? Или даже меньше?! Точно меньше, вот в этом-то все и дело!       Высчитывать было уже поздно, судьба сама уже все высчитала, а вот смириться с ее решением… Тор не мог. Просто не мог. Больше всего больно было даже не из-за соула-парня, а именно из-за соула…бездаря? Жалкого ублюдка? Мерзотной жертвы голодовок? Или — как их там — транс-персоны?!       В смирение у него не получалось совсем и все, что спасало — алкоголь. За все последние четыре месяца он не налил себе ни единой капли. Очевидно: никакого спасения у Тора не было.       Но была зависимость. А ему было лишь восемнадцать. Сколько было Лодуру, знать не хотелось.       Его не хотелось знать. Не хотелось узнавать. Не хотелось соприкасаться с ним ничем, даже воздухом. Хотелось лишь одного — выселить его нахуй отсюда и никогда больше не видеть. Никогда больше не допускать мысли «А что было бы, если бы получилось», при этом перед глазами видя слишком четкое «Нет».       Третьим звоночком стала вторая драка — закономерность. Больше звоночков Тору не требовалось, но он удивился себе дважды. В самом начале, когда Лодур только пришел домой и хуячил в стену так, что, кажется, весь дом сотрясался — Тор его не отпиздил. Ох, он ведь мог и наподдать ему хорошенько, к чертям собачьим его проблемы, но он портит общественные стены, и им обоим могло бы влететь…       После Лодур все вымыл. До — Тор затащил его к себе и успокоил его истерику. Парня колотило, как в лихорадке, и кажется он задыхался. Тор тоже проходил через это — проходит каждый раз, как только снова берется за бутылку, а после пытается от нее отказаться.       Только вот она от него отказываться не торопится и… Пустое/бездарное. Он не умеет упиваться горем, просто лишь упивается.       Во второй раз он удивился себе, когда вести уже через день-два разнеслись по школе. Оказывается на него кинулись трое и хорошенечко так прижали — банальная подростковая травля. Только заслышав об этом, Тор лишь хмыкнул и усмехнулся, но через мгновение замер.       Позволил чувству гордости разрастись внутри. Гордости за Лодура.       Тот не справлялся, но хотя бы пытался. Для Тора этого неожиданно стало достаточно. На первых, прожженных/прогнивших стадиях.       После смерти родителей его стандарты вообще слишком резко упали. Оценки перестали волновать, как впрочем и местожительства. Не волновало даже раздражение дяди — по материнской линии, он был козлом, но он хотя бы без задержек подкидывал деньги на жилье и питание — которому, видите ли, пришлось рвануть в Гронинген, только бы обустроить сироту-Тора.       Чувствовал ли Тор себя обязанным? Уж точно не человеку, который выговорил ему за мать, отца и за него самого в первые двадцать минут, а через полгода просто бросил в огромной квартире, которая была для уже двенадцатилетнего Тора слишком огромной. И пустой.       Тогда он ничего не чувствовал. Выглядел скорее всего, как Лодур сейчас — тоже почти ничего не жрал. Начал курить. Через неделю бросил — засекла соседка-старушка Хелин. Отругала жестко, пригрозила, после спросила про родителей… Тор был обязан ей буквально всем: от умения готовить и до пересчета растрачиваемых воды и электричества.       Еще Тор был обязан ей тем, что не замкнулся так сильно как мог. Что не бросил школу к чертям. Что не начал курить по-настоящему слишком рано.       Она умерла через три года — ему было пятнадцать. Он начал курить снова. Затем пить — это было весело. Все друзья думали, что он крутой и взрослый, пока Тор с полным пониманием собственного идиотизма тянул на губы ненавистную улыбку. И снова прикладывался к горлышку.       Он никогда не был так близок к тому, чтобы просто-напросто удавиться.       Оставшиеся три года прошли никак. Под конец января ему стукнет девятнадцать. В соседней квартире живет его соул.       Тяжело вздохнув, Тор и хочет покурить, но одного воспоминания Лодура, что выхаркивает легкие хватает сполна — желание растворяется. А Рождество плывет по воздуху. Чуть выше по улице пекарня и запахи оттуда доносятся откровенно чудные. Скоро грянет полночь.       Но соседняя балконная дверь темная. Входная последний раз гремела с утра. И Тор не знает, что это, у него внутри, значит и как вообще работает — он волнуется. Он переживает. Он тоскует.       Но он не гей. А его соул без члена говорит о себе в третьем лице!       Иногда по утрам Тор просыпается и долго-долго ходит по квартире с мыслью, что у него шизофрения и галлюцинации. Через секунду, будто насмешкой, за стеной приглушенно матерится проспавший Лодур — Тор лишь глаза прикрывает, ломко улыбаясь.       Он не пытается к парню приблизится, только если за тем, чтобы после скинуть на него вину. Чтобы ему сказать:       — У нас не вышло, потому что ты гандон, а не я.       — Это ты во всем виноват.       — Это твоя вина.       Вот за этим Тор подступает с каждым разом все ближе и ближе. Он чувствует себя виноватым за слишком многое уже сейчас: и смерть родителей, и обуза для дяди, каким бы мудлом тот не был, и смерть Хелин, к которой он не успел зайти в вечер инсульта, и… Соул.       Он виновен за то, что настолько плох, ведь соул его — Лодур.       В вечер Рождества он празднует вот так — никак. Все утро прошло никак, затем день наполненный пустотой, а теперь вечер, постепенно переходящий в ночь. Улицы уже были сверху придавлены этой ночной теменью, и лишь фонари и цветастые фонарики освещали все вокруг, кроме только проулков наверно. Этих мелких, узких проходов между домами.       Тор не смотрит вниз, скорее смотрит туда, в конец проулка, что отделяет его дом от другого и безликого. Он смотрит в сторону светлой, но слишком пустой улицы. В Рождество все сидят по домам и притворяются, что любят своих родных. Родители и дети. Братья и сестры. Мужья и жены.       Как бы сильно ему не хотелось знать, что Лодур внутри своей мелкой квартирки, что он в безопасности, Тор притворяется, что не хочет. Что не привязывается. Что не идет, влекомый надеждой, в темную неизвестность.       В середине октября он словно раскрутил колесико зажигалки — до сих пор держит палец на кнопке. До сих пор смотрит на огонек. До сих пор думает, что зажигалка никогда не погаснет.       И не кончится.       Когда Лодур проходит — скорее уж медленно тащится, он все еще уставший и его усталость вряд ли кончится, пока он не начнет есть, но, кажется, в последнее время вроде бы начал, наконец-то — мимо, у Тора все внутри словно расслабляется. Огонек больше не колышется, все еще горит и горит ровнее.       А в следующую секунду он видит агрессивного парня, который кидается на только скрывшегося за углом Лодура. В воздух взлетает его кулак. Блестит кастет.       У Тора хорошее зрение. И хорошая реакция. Тор видит блеск. Через мгновение балконная дверь Тора грохочет хлопком.       Он двигается быстро и резко — сердце разрывается. Его сердце грохочет и гремит, как никогда раньше до этого. Натянув кроссовки грубо и придавив себе указательные пальцы на руках о задники до боли, Тор вылетает из квартиры. Даже не закрывает дверь.       Не веря в сказки про связь соулов и про боль, что мечется между двумя телами, он несется между этажами. И благодарит лишь собственные чувства да тренировки/физкультуру/утреннюю зарядку, потому что только благодаря этому выносится наружу в самый нужный момент. Улица действительно уже пуста.       Тор был бы тоже, но у него в грудине напополам страх с благодарностью — какая же, сука, радость, что он все-таки не лег спать, а решил дождаться этого ублюдоса бесстыжего.       Только вырвавшись за пределы подъезда, Тор видит его мгновенно. Лодур тут и где же еще ему бы: барахтается на промерзлом асфальте, будто длинный, тощий таракан, ну, правда. Вот мерзость.       Еще он, кажется, пытается дышать, но у него не получается. Тот мужик — ублюдок-амбал, Тор подлетает и вписывает ему с ноги нахрен, добиваясь освобождения бледного горла — душит его; где-то в полуметре в стороне валяет кастет. И вот Тор пинает его так, как пнул бы Лодура, если бы тот хоть раз решил бы не просто резануть красную, а выскрести ее из себя. Просто, блять, вырезать. Навсегда.       Ох, да, если бы это произошло Тор пиханул бы его точно также — с яростью в каждом миллиметре одного слаженного движения. Но сейчас он не там, где глупая, пугающая мысль становится реальностью.       Сейчас он здесь. Вокруг Рождество, пустая улица и какой-то мужик, который напал на его соула. На его жильца. На его одноклассника. На его знакомого.       Поступил бы Тор и в другой ситуации также? Если бы это был другой человек?       Несомненно, но ярости уж точно было бы меньше. Ведь сейчас он пинает мужика в бок и почти чувствует сквозь не тонкую подошву его ребра, которые так хочется ему выломать нахуй. Он перешагивает через Лодура и пинает второй раз — по печени. Ни о какой чести, ни о каком рыцарстве нет и речи — он напал со спины и в его руке был кастет.       Тор не знает, как Лодур почувствовал и как успел обернуться до того, как ему проломили к чертям череп одним ударом. И Тору не интересно. Это знание Тору не нужно. Оно ему просто не нужно, потому что третьим ударом он вписывает нос кроссовка ублюдку под подбородком.       Громко щелкает челюсть.       И мужик не вырубается, но это его дезориентирует. И на данный момент этого становится достаточно. У Тора ведь тоже есть дела и ответственные: он оборачивается рывком, в один шаг оказывается впритык к парню и жестко вздергивает его на ноги. Тут же перехватывает ладонями за щеки.       В одну секунду Лодур становится ему буквально ненавистен со своей тончайшей кожей и перепуганными глазами, которые пытаются спрятать страх за трясущейся, неуемной агрессией. Просто потому, что у него расстегнут ворот и покраснение на шее медленно превращается в уродливые, отвратительные синяки. Просто потому, что его слепые, грубые глаза Тора не узнают.       И все еще боятся.       Стоит ли говорить, что у Лодура рассечена бровь? Вряд ли. Эта информация ничего не даст, кроме понимания, куда вписался кастет. Ведь кастет все же вписался.       У Тора взвывает грудина, но он пытается не давить пальцами на чужие скулы совсем. Он не знает, получается ли у него.       Но получается точно — в ярость. В агрессию. В злобу. Этот парень не его и его не будет — он же убожество, тощий, стремный обрубыш — но это не значит, что хоть кто-то смеет кидаться на него вот так. По-ублюдски мерзко.       Вот мразь.       Пытаясь перехватить немного воздуха, Тор хватает взглядом каплю незапекшейся крови, что стекает мимо уголка чужого глаза. Но глаз этот неправильный. Этот глаз шальной и дикий — хотя на самом деле оба. Расширенные, пересравшиеся зрачки. Дрожь век.       Судорожные движения рук.       — Не трожь!.. Локи не трожь!       — Это я, урод, смотри на меня!       Тор срывается, но все же не бьет его. Не дает ему по лицу, потому что кровь говорит сама за себя — не будет удивительно, если у парня чертов состряс. Одного его голоса — грубого и по-настоящему грызучего — хватает сполна, чтобы включить резкий, мгновенный перезагруз.       И Тор даже не врет себе — его это полностью устраивает.       Лодур дергается несколько раз, промаргивается и его взгляд становится осознаннее тут же. Он замирает, в первую секунду еще пытается что-то сказать, но потом его взгляд, его выражение лица и… Он весь просто закрывается. Раздается неслышимый звук закрывшихся на широкую дубовую щеколду ворот.       Высоких. Неприступных. И убого неправильных.       Только вот будто бы Тор ему все эти закрывашки теперь позволит. Коротко рыкнув и уже слыша, как сбоку поднимается маньяк-неудачник, он дергает головой и кивает на вход в подъезд. Рычит так, как не позволял себе в общении ни с кем уже давно.       С момента последней драки, наверное.       — Я догоню тебя на лестнице, иди.       А после он разворачивается. И вновь заносит ногу — подняться Тор ублюдку не позволяет. В глотке клокочут странные, не сформированные звуки, которые так и не становятся словами, но в голове все много четче. В голове он орет не своим голосом. В голове он срывает глотку.       — Решил тронуть его, сука? Тронуть его решил, ублюдок сраный?! Я сейчас тебя сам, блять, трону! Думаешь, я не слышал про тебя в новостях?! Восточный Гронинген, после северный… Ух, уебище, будешь знать, как на людей ночами сзади кидаться!       И, кажется, его указание проще некуда, но, видимо, парня пристукнуло слишком сильно, ведь он так никуда и не уходит. Да-да, Лодур, блять, и с места не сдвигается: лишь стоит и смотрит, и смотрит, и смотрит. Тор не выставляет это напоказ в обычной жизни, потому что оно ему и не нужно, но он тоже умеет пиздиться так, словно этот раз — последний.       И сейчас он делает это. Вдоволь насытившись пинками и так и не дав суке подняться, он отметает чужой кастет в сторону: тот пролетает к водостоку у дороги и в него проваливается. Больше ноги в ход Тор не пускает — устал мальчик — вместо это опускается сверху. Мужик действительно громадный и широкий в кости, но никто не позволяет ему прийти в себя с момента первого удара. И поэтому он так и не отвечает.       Пытается цепляться руками за ткань толстовки так же, как Лодур пытается справляться — нихуя у него не выходит. Тору не жалко рук и не жалко боли. Ему плевать откровенно и грубо — Лодур не его территория, но они еще, блять, не закончили. Нет-нет, сука, они еще не закончили, и поэтому он будет жить.       Сегодня. Завтра. Так долго, как Тору это вообще понадобится.       Все неугомонные маньячины могут отсосать, если им так неймется.       Чужая лицевая кость трещит, но даже это не заставляет Тора остановится. Он останавливается, лишь когда выдыхается, а до этого собственными голыми руками собирает кровь с чужого изрывающегося в клочья лица.       Когда он выпрямляется, у него нестерпимо болят руки. Он бросает короткий взгляд на стоящего всего в двух шагах в стороне парня, хватает его за запястье и тащит за собой внутрь дома. В нем нет столько благодати, сколько есть в Лодуре — он не вызывает избитому скорую. Он просто оставляет его умирать.       И не жалеет об этом. Даже если у этого будут последствия.       — Локи это не нужно…       Парень подает голос на четвертом этаже — они остановились уже третий раз подряд, потому что у того закружилась голова — а Тора спасает только лишь то, что он уже подостыл. Но ведь не остыл окончательно. И этим все сказано.       Лодуру надо бы сказать ему «спасибо» — никто не сбрасывает его в пролет между лестницами нахуй, ясно. На него просто срываются, и эхо отбивается грубыми пощечинами звуков меж стен.       — А мне посрать, ясно тебе, сука! Ты примешь все, что я тебе, блять, дам и если даже этого будет недостаточно, то похуй, но пока что ты, блять, примешь, понял! Ты, сука, все примешь!       Вот так вот проходит его очередное Рождество — около полуночи он орет на своего соула в подъезде, на площадке между этажами. Лодур стоит, все еще запертый, но словно бы огорошенный. Смотрит так исподлобья. Недобро.       Но с осознанием: никто ему сбежать не позволит. Не теперь точно.       Тор видит в нем себя. Ему восемь. Он разбил любимую мамину чашку, но она лишь пожурила его, даже не накричала — и чашка это лишь пустяк, это лишь случайность, но он не может перестать чувствовать себя виноватым. Просто не может.       И это в глазах Лодура есть тоже. Оно появляется на секунды, а затем меркнет — видимо, такие чувства для него стыдны, кто знает. И больше парень ничего не говорит. Они поднимаются до квартир без единого звука и слова, но когда Лодур нагло до задницы пытается свернуть к себе — у него так дрожат руки, что он не может вытащить ключи из кармана, не то что удержать их — у Тора начинает дергаться глаз. Он тащит его внутрь собственной халупы до самого конца. Он захлопывает дверь, вталкивая шатающегося парня внутрь.       — Локи не…       — Локи остается здесь! Он остается прямо, блять, здесь, потому что его треснули по башке ебанным кастетом, ясно?!       Вряд ли Тор помнит, когда срывался в последний раз настолько яростно и сильно. В последние месяцы он много надеялся, много ждал и терпел, даже, бывало, злился, но чтобы вот так… Нет уж.       Сейчас он и обуви не снимает — делает шаг прямо в ней, наступая на парня, даже не пытающегося защищаться. У Лодура лицо вытягивается, а его глаза… Тор заглядывает ему в глаза и больше вокруг ничего не видит. Выдыхает резко, а на второй выход не хватает — Лодур открывает рот, говорит.       У Тора желудок сворачивается рвотным, ненавистным комком.       — Локи нравится, когда ты говоришь о нем в третьем лице.       И парень поднимает руку. Парень прячет свои влажные глаза, растирая их пальцами до боли. Тор больше не видит их, не видит его — тоже прячет.       Только у себя в изодранных в клочья руках. Они Лодуру подходят — тот тоже изодран. Временем.       Ничего не говоря и даже не двигаясь, Тор просто держит парня у себя и при себе. Того начинает колотить мгновенно. После он пытается вырваться. После заблевывает Тору пол в прихожей.       Только через два часа с холодом у головы Лодура, антисептиком у рук Тора и обезболом для обоих — Тор не помнит, чтобы кто-то кормил его таблетками с рук, но парень его именно кормит, долго и тщательно, потому что пальцы дрожат, и он просто роняет одну за другой на пол, одну за другой — он укладывает парня на своем разложенном диване. Тот кутается в одеяло избитым щенком и засыпает слишком быстро.       Тор не смотрит на него, укладываясь, но слышит его сопение. Рождество перестает быть никаким.