монохром

      Жара цвета последнего вздоха жако.       Она облепила его полностью, каменно-твердым коконом, и никак не хочет согласиться выпустить. Не то чтобы Лодур пытается достичь консенсуса, но он бьется. Он трепыхается внутри, пытается пробиться наружу.       Жара не пускает. Она тверже скалы и его собственной выдержки. Она тверже. И горячее самой раскаленной лавы.       С той самой ночи, что он провел в чужой квартире и чужой постели жара не отпускает его. На собственную беду Лодур помнит все. Полностью. Он помнит, блять, все в самых мельчайших деталях.       Как услышал шум за спиной — кто бы только мог подумать, Лодур в этом мире еще кому-то сдался, жаль только ради каких-то материальных ценностей. Которых у него, правда, не было.       Или может ради задницы? Не сказать, что изнасилование в подворотне нынче было в моде, но все же.       Лодур помнил это. Помнил, как бровь отозвалась грубой, огненно-яркой болью, когда он обернулся на шум чужого дыхания. Помнил, как на шее сомкнулись чужие сильные руки, когда он упал. Асфальт собственного цвета врезался ему в спину и не слабо ударил по лопаткам — уже через день там расцвели синяки цвета темного танго.       Но даже эти воспоминания его по ночам не будили. В отличие от воспоминаний о парне с неиспользующимся именем жонкилевого цвета. Невыносимо яркого цвета. Цвета, который Лодуру не подходил. Не нравился. Вызывал тотальное отторжение.       Лодур был облеплен жаром двадцать четыре на семь после той ночи, и этот жар был больной горячкой. Иногда его колотило до сих пор. Иногда его выжигало изнутри.       Неприятно и неправильно.       Изнасилование было не страшным, как и вся эта мышиная возня на асфальте. Лодур испугался в момент происходящего, но уже через день, два, три, неделю это прошло. Он заставил себя начать выходить на улицу вновь и вновь, а заодно с этим заставил себя вернуться на работу, с которой ушел на больничный после первого же отработанного дня, и заставил себя начать питаться по-настоящему.       Хотя бы немного.       Работать на новогодних каникулах было самым прибыльным делом. Что туристы, что местные… От гостей в той кофейне в самом центре — и с самыми высокими требованиями от персонала; когда через неделю оказалось, что он идиот, а это не просто кофейня, аж целый ресторан, Лодур не удивился, но, впрочем, и не уволился — отбоя не было вовсе. Когда бы он не пришел на смену, люди продолжали сидеть за столиками. Люди продолжали есть.       А он все никак не мог выбраться из жаркого, тесного кокона. Кокона чужого одеяла цвета бледного гусиного помета, в которое Лодур закутался и в котором заснул, когда они разобрались с блевотой, с таблетками и с антисептиком. Да-да, именно так и было — он заснул. В чужой защитной, но не защищенной кровати. В окружении чужих серо-бежевых стен.       Они таковыми не были. Но эта иллюзия Лодура устраивала. Полностью.       Единственным, кто его не устраивал, был Тор. И Тор был ублюдком. Тор был последним козлом и просто последним.       Последним из всех, с кем Лодур только мог пересечься, на кого только мог натолкнуться и в кого только мог врезаться. И Тор был тут. Своим существованием и общим появлением словно крича выедающим внутренности шепотом в этих кубовых цветах, что:       — Коне-ец бли-изко, ублюдок. Он, ох, как бли-изко!..       Лодур не знал, как Тор оказался на улице — Тор сказал, что курил на балконе, когда все заметил. Лодур не знал, зачем Тор спас его — Тор не сказал, но вряд ли знал и сам. Это было ощутимо по его объятьям. Перед ними Лодур сморозил уж точно беспросветную глупость, но поделать с этим уже было нечего, приходилось существовать так.       Объятие его добило. Стоило лишь вбросить:       — Локи нравится, когда ты говоришь о нем в третьем лице.       Как весь карточный домик из паленой ненависти — только глотни и до утра блевать будешь, она некачественная, беспардонная, отравленная, не касайся ее, не трогай, не пробуй и на кончик своего розового, но выбеленного медленным умиранием языка, потому что она выест тебя изнутри и ничегошеньки не оставит — тут же осыпался. У него заслезились глаза и пришлось спрятать этот стыд в паре бледных, дрожащих пальцев.       Лгать цветом темного тосканского солнца было просто и привычно. Выдержка не подводила, но она не была приобретена закалкой — просто встала посреди горла. В какой-то момент в его жизни выдержка встала посреди горла, и больше Лодур не улыбался. Больше он не дружил. Больше не знакомился. А знакомства уже существующие — не поддерживал.       С Тором иначе не было. Но до Тора никто не смел орать на него и ставить его на место — правдиво и честно. До Тора — после операции или нет это уже не важно, похую все, просто похую — никто не срывался на него и не заставлял делать то, что хотелось самому Лодуру буквально до перехвата воздуха в глотке.       Но что он не мог себе позволить. Просто потому что не верил.       Когда парень с неиспользующимся именем его обнял, внутри все взвыло надсадно, и Лодур задохнулся, потому что чуть не завыл сам. Колени подогнулись, и он бы себя просто вырезал нахуй, если бы только упал.       Поэтому не упал.       Не упал. Выстоял. Затрясся.       Это было лихорадочно, холодно и больно одновременно. Пока Тор держал его в своих руках, а Лодур пытался дрожащей рукой не выдавить себе глаза — больные, слепые глаза, куда он только смотрел, когда переезжал сюда, нужно было сразу идти на дно Маркемера, чтобы без единого шанса всплыть — температура вокруг упала настолько резко, словно их обоих сунули в морг.       И вытаскивать не собирались.       Лодур не помнил никого, кто обнял бы его в последние почти полтора года. Он никому не позволял. И никому никогда не позволил бы.       Тор просто… Тор не был избранным или слишком удивительным! У Тора не было разрешения! И не было одноразового абонемента!       Осознав это, Лодур попытался выбраться. Попытался выбить из парня дурь. Попытался оттолкнуть его.       Только вот руки цвета желтого, подгнивающего пиацца были слабыми, а мутные, бесцветные/бесчувственные глаза не могли открыться, чтобы глянуть куда бить. До обосранных штанов Лодур боялся наткнуться на чужой взгляд. И увидеть там что-то.       Просто что-то.       Дорога назад еще была, а в их отношениях не было патетики. Если бы Лодур умел рыдать мразью, он бы рыдал всю ночь насквозь. Он бы вымочил то чертово Рождество в своих слезах, а выжимать бы не стал.       Высохнув само, оно бы скрипело солью его глаз всю оставшуюся жизнь.       После Тор вытирал за ним блевотину, пока Лодура выворачивало в унитаз — медленно и матерясь через вдох. Через почти сутки уходя под покровом новой ночи, Лодур все еще чувствовал в прихожей этот незаметный душок, но ничего делать не стал. И не стал бы.       После Тор зашивал ему бровь — неаккуратно и некрасиво. Через почти сутки вернувшись домой Лодур распорол все назад сам, промыл и зашил заново. Хотя бы тут руки у него были не из задницы.       После Лодур обрабатывал его сбитые в говно руки и кормил со своих дрожащих пальцев обезболом — неловко, не смотря в глаза и с отвратительно горящими щеками. Через почти сутки неловкость сошла, а стыдно ему все еще не было. И так и не стало.       В остальном каникулы прошли довольно неплохо.       Не считая жара цвета последнего вздоха жако. Когда Лодур только проснулся в первый раз, Тор — кликающий мышкой по четыре раза на вдох и сидящий совсем рядом — сказал ему, что на часах четыре после полудня. Пододеяльник изнутри было влажным, как и простынь, но двигаться Лодур не стал. Ему было тепло. Внутри, под одеялом, был его личный, горячий микроклимат с каплями пота на ребрах, между бедер и вокруг пупка — у парня с неиспользующимся именем было его собственное одеяло.       Точнее, плед. Какая жертвенность. Сигнального желтого цвета.       Уже через десяток часов проснувшись вновь, Лодур не услышал вокруг ничего, кроме чужого сопения. И тогда просто ушел. Поднялся неслышно, покинул квартиру через главную дверь, выкрав чужие ключи, чтобы закрыть идиота снаружи.       После подкинул эти ключи Тору на балкон.       И больше с ним не пересекался. На каникулах это сделать было легче, чем в обычные дни, но стало сложнее. Стало просто сложнее, потому что иногда жар пытался перетечь в возбуждение и это было омерзительно. Это было отвратно и некрасиво.       Словно лихорадка, слишком приятная, но неизлечимая. Неоправданная. Неправильная.       К концу каникул подошел конец лишь этим самым каникулам, но не жару. Горячий кокон продолжал окружать Лодура, и тот понятия не имел, что ему теперь делать. Тор уже догадался, что его избегают. Тор пытался добиться объяснений медово-желтого цвета.       Иногда он стучался в дверь. Иногда пытался подловить Лодура на канареечного цвета балконе.       Нарочно ли тот брал побольше смен? Да. Именно. Только так. Новая работа отвлекала. Новая работа будила в нем голод и легкое, ненавязчивое желание дышать.       Еще работа глушила жар. Но не лишала его. Он был постоянно вокруг, он был везде и всюду куда бы Лодур не пошел. Признаваться себе в том, что к парню с неиспользующимся именем у него появляется тяга/тяжесть Лодур отказывался.       Еще отказывался признавать, что ему не хватает хорошего секса.       Да-да, он был гордецом и умником, но к середине января его выкручивало уже буквально до скулежа. Переступая по безликому, тусклому коридору второго этажа школы, Лодур направлялся к кабинету, в котором сейчас должен был быть урок Джеймса Бьюкенена Барнса.       И он объективно был готов заплатить за то, чтобы его изнасиловали. За то, чтобы его лишили этой ненужной, мерзкой жажды. За то, чтобы его окунули в ледяную воду действительности.       Только бы жар окаменел еще сильнее и растрескался. Только бы позволил выбраться из своего нутра.       В какой момент со стороны ответвления коридора вытянулась рука и затащила его внутрь, Лодур не успел понять. Он ощутил, как его классическим приемом вбили в стену, только вот Лодур уже не был тем, классическим, собой.       Ему все это было не нужно.       Парень с неиспользующимся именем был напротив. Его руки двигались хаотично-слаженно, и его ладони легли Лодуру на щеки. Он сам успел прорваться голосом:       — Локи это не…       Но никто его не пустил:       — Заткнись.       Уши заложило мгновенно, но не было всего этого фанфарного звона и мишуры — как бывало в сказках про соулов. Еще не было бабочек в животе. Не было разряда от губ до губ. И все тело не сотрясло чем-то удивительно-приятным.       Ничего не было. Тор просто поцеловал его и замер. Даже глаз закрывать не стал, а теперь пялился, как истукан. Свои собственные Лодур закрывать не стал тоже.       Из вредности.       Правда, орать на него Тор не начал. И злиться тоже, ведь это — такая малость на самом деле. Он лишь поднял свою слишком сильную и живую руку и закрыл Лодуру глаза, а затем его губы двинулись. Для Лодура, уже оглушенного, с заложенными, буквально кровоточащими — они были повреждены навечно, больше он никогда и ничего не услышит, и во всем этом виноват Тор — ушами, весь мир померк.       Вслед за слухом он лишился зрения. Так же, как вслед за собственными гениталиями лишился хоть какого-то спокойствия.       Но все это зрительное и слуховое было иллюзией, в отличие от парня с неиспользующимся именем, чьи губы были теплыми. Они двигались, пожирали его собственные губы с жаждой и страхом — первооткрывателя. Лодур бы и засмеялся, но у него задрожали легкие. Его ноздри раздулись, пытаясь вдохнуть глубже, а стоило ему понять, что этого не хватило, как он приоткрыл рот.       И никто не стал углублять поцелуй.       Чужая нежность было беспощадна. Как впрочем и трепетность. И вся эта защита. Хотелось разораться, разреветься, разбиться с ходу о стену, только бы донести как-то до этого тупоголового упыря — Лодур ему не нужен.       Ни Лодур. Ни Локи.       Из них обоих слишком отвратный соул. И такой Тору не подходит.       Но вот незадача — его рот заткнут. Тор целует его, держит его глаза закрытыми и не дергается, даже когда мимо проносится кто-то из младших классов. Их ведь могут отчитать за всю эту публичность.       На них могут ополчится все эти гнилые ненавистники.       Кто-то сказал бы фразу о самой толерантной стране, а Лодур предложил бы ему сесть на бутылку — чтобы не было всей этой лжи и слишком ярких красок. Везде, где было добро, было и зло. Пора было просто опустить планку иллюзий.       Лодур опускает ее именно в этот момент.       И когда его собственные губы начинают двигаться, он не замечает. Он не обнимает парня с некрасивым именем и не касается его, но прихватывает его верхнюю губу своими. И это некрасиво. Это неправильно. Это почти больно, настолько Лодур отвык от этого.       Тор ему не перечит и не отпускает. Прижаться своим телом с запахом пастельно-оранжевого цвета не пытается.       Лишь его большой палец той самой непозволительной ладони, что лежит на щеке Лодура, ведет по коже цвета пиацца. Ведет по крылу носа. По уголку двигающихся губ.       Жар отступает. Он не каменеет и не замерзает — просто плавится и стекает вниз под натиском яростной, алой черты, которая не откликается. Потому что все это — сказки. Блажь. Дурь. Ересь.       Метка, что родимое пятно — сколько не тыкай, ответить не сможет. Просто потому что не умеет говорить.       Но вот Тор — этот чертов соул, Лодур не хотел его, Лодур не смирился с ним, Лодур его не принял — отвечает прямо сейчас. Играется с его губами.       Пока попытка отдышаться грохочет где-то в горле, Лодур ощущает, как предупреждает сам себя — надо бы остановиться. Он кричит это себе. Он пытается прекратить происходящее.       Губы парня с неиспользующимся именем на вкус, как зеленый, горячий чай с сахаром. Как пятнистый, перепачканный кроссворд. Как синяя, яркая, но все же уместная ручка. Еще его губы на вкус, как курение, которое не убивает. Как всегда теплое пространство под и над одеялом. Как горячий душ. Как черный, горячий и горький кофе.       Или как осенняя листва в парке и сочные драки — это Лодур тоже любит.       Еще как люди, которые не доебываются и не лезут. Еще как синяки, которые не болят. Еще как отсутствие фантомной боли между ног, которая делает тебя униженным, оскорбленным, скомканным и скулящим.       Вот такие его губы на вкус. Когда Лодур отрывается от них, запрокидывая голову и так и не начиная дышать, Тор утыкается лбом ему в подбородок. Рук не убирает, не давая ни видеть, ни потерять ощущение собственной теплой кожи.       Только сейчас Лодур замечает, как сильно впился пальцами в край собственного свитера. Только сейчас слышит, как грохочет сердце.       Постепенно все чувства возвращаются. Что слух, что зрение. Жара больше нет. Весь мир вокруг него продолжает функционировать. Еще звенит звонок.       И вот в этом во всем — именно в этом во всем — проблема. Ведь постепенно все чувства возвращаются, а вместе с ними Лодур словно из чужого рта перенимает безмерную храбрость.       Он признается себе, что в момент глобальной тишины было лучше. Когда все вокруг потемнело и затихло, было намного лучше.       — Я реально тебя выселю, если ты не начнешь топить, блядь.       Вот, что говорит Тор. Затем отступает и уходит. Лодур прекрасно осознает, что что-то вот-вот начнется, но все-таки он не обманывается.       Долго этому не продлиться.