монохром

      Страх бесцветен. Кто-то боится рыжего огня, имея ожоги. Кто-то боится золотистого ретривера, имея шрамы.       Лодур боится парня с неиспользующимся именем. Но боится неявно.       В то бланжевое утро он просыпается от дурного сна — Лодуру снова снится авария. Все покадрово запомнилось, все запечатлелось еще тогда. И неизвестно почему, хотя главное тут — зачем.       Зачем ему все эти воспоминания и не лучше ли было, если бы он там умер? Спорно. Бесспорно.       Разлепив глаза, Лодур не подрывается в школу, потому что снаружи темнее обычного. Блеклый экран телефона выдает ему пять до полудня и пол шишечки, но сам Лодур лучше бы выдал себе по лицу. По мокрому, холодному лицу цвета пиацца, перекрытому бисером пота.       Вот как это происходит каждый чертов темный сине-серый раз — он торопится в магазин. У матери скоро праздник или же Фандрал попросил купить презервативов. Ему нужна тетрадь по математике или же хочется сладких трубочек с карамелью.       На самом деле тогда причины не было. Он прогуливался по Амстердаму, возвращаясь домой из школы. Переходя дорогу посмотрел по сторонам, огляделся и просто прогадал. Такое бывает. Такое может произойти с каждым. Ехавший навстречу велосипедист испугался резко тормозящего массивного джипа — свернул в сторону Лодура.       Только вот Лодур не испугался. А джип так и не успел затормозить до какой-то определенной, нужной/верной точки. Доктор говорил, что процент таких травм — не нанесенных животными, да-да, потому что мужики уроды, сейчас Лодур это понимает яснее — очень мал. Но будто бы хоть кому-то было до этого ебанного процента дело.       Все сложилось просто. Вначале на него наехал велосипед, а после их обоих пихнуло машиной — не слабо. Тот парень, на велике, был в шлеме, но ему свернуло голову.       Словно он был гребанной совой, на все сто восемьдесят.       Правда, Лодур этого не видел. Об этом ему тоже сказал доктор слишком яркого, неуместно-раздражающего цвета. Еще сказал о моральной компенсации. Об оплате лечения. О том, что все в конце-концов заживет, швы снимут и… Было ли Лодуру до этого дело? Доктор не спрашивал. Никто не спрашивал.       Ему снится это вновь, но не длинным, двухчасовым бежевым фильмом. Скорее нашинкованной нарезкой. Первый кадр — школа. Затем — путь. После — пешеходный переход. Здесь кадры всегда становятся словно более глубокими и вытянутыми в длину. Ему видно все-все вокруг.       И лицо того ублюдка в тачке, что болтал по телефону, одновременно отхлебывая свой говняный кофе. И дрогнувшие руки, держащие велосипедный руль.       Рядом был парк и там смеялись дети, наверное. Они бегали по площадке, они играли в догонялки и они были беспечны. Лодур тоже был беспечен — не вытащил из ушей наушники. И спасибо. Просто огромное спасибо он говорил себе за эту беспечность каждое такое утро.       Потому что не помнил звука истирающихся тормозов. И крика какой-то женщины на тротуаре.       В любой такой трагедии всегда есть какая-то баба, которая завизжит первой — уебство гридеперливого цвета. Но он не слышал всего этого, а игравшую тогда песню просто не помнил. И поэтому лишь мог до сих пор подниматься с постели после таких снов.       Вот так начинается то его утро. День проходит спокойнее и лучше? Не то чтобы. Он проходит никак. Просто пролетает мимо короткокрылой, подбитой птицей не быстро — Лодур успевает его разглядеть. У него два урока литературы, потом арифметика и география. Еще, кажется, что-то, но Лодур не запоминает.       Смотрит Тору в затылок через ряд и несколько парт.       И внутри у него завязывается узлами по всей длине кишок страх. Узелки выходят тугими и болезненными. А страх таким настоящим. Лодур не помнит, когда в последний раз боялся чего-то так яростно — парень с неиспользующимся именем поцеловал его с пару дней назад и, спасибо, жар сошел, но пришел страх.       Лодур как назло выкинул чек. И как ему теперь вернуть покупку?       Никак. Упс.       Его страх бесцветный, но не такой бесцветный, как снег. На второй литературе Лодур смотрит парню с неиспользующимся именем в затылок так долго, что это замечает уже весь класс. Но Тор так и не оборачивается.       И страх затапливает Лодура. Он прокрадывается к нему внутрь через уши. Нашептывает чувство неловкости, некомфортности и омерзительности. Пока весь класс внутри его головы оборачивается и смотрит на него — Лодур смотрит на Тора.       Но Тор смотрит только вперед.       На самом деле естественно ничего столь масштабного не происходит. Никто не пялится, учитель не начинает истерику. Кто-то шутит, что он заснул, а затем ему в лоб прилетает чья-то стирательная резинка. Лодур лишь вздрагивает цветом грязного пушечного металла и ладно.       Только взгляда так и не отводит.       И ответного, впрочем, так и не получает.       После столь насыщенного болезненными снами утра, день Лодура проходит относительно. Не лучше, не хуже — относительно. Уже на пути к своей непримечательной халупе — из которой впору уже бы съехать, этот парень пугает до дрожи, Лодуру так не хочется, чтобы ему разбили то, чего у него в груди уже давно нет — его догоняет Тор.       И равняется.       Он начинает идти нога в ногу, начинает говорить что-то про недавно купленный фильм. Тот называется «The Guard», но Лодур вместо этого слышит то ли «призрак», то ли «гость»* смешивающееся со звуками проезжающих мимо машин. К тому же речь Тора звучит возбужденно и слишком ярко — Лодуру режет слух, глаз, а страх внутри трепещет.       Этот парень выглядит настроенным слишком явно и агрессивно. Этот парень пугает по-настоящему.       Лодур знает, что не нужно было подпускать его к себе так же, как знает — нужно бросить курить. Но он не надеется с надеждой внутри, что все как-то сложится само. Один раз уже сложилось — ему сделали вагинопластику; но тот раз его ничему не научил.       Не научил так, как учили в школе — Лодур запоминал, что должен был, и Лодур делал домашнюю работу.       Перед жизненными уроками он был бессилен. Пока Тор шел рядом с ним и они оба шли в сторону одного и того же дома, Лодур прекрасно видел, что идет прямо на грабли. Они ему знакомы. Они все те же, привычные и болезненные. Разница теперь лишь в том, что в прошлый раз они ударили его случайно.       Сейчас он приближается к ним целенаправленно.       Потому что когда парень с неиспользующимся именем предлагает зайти к нему, Лодур не отказывается. Он не соглашается и не отказывается — не говорит ничего вовсе. Просто идет рядом, смотрит под ноги и жалеет, что на улице не закурить.       Внутри мутит.       Еще потому что в парне с неиспользующимся именем много наглости, но она не повсеместна. Только когда он может собраться с силами, он проявляет эту наглость. Во все остальное время он ничего не делает, а Лодур не делает и подавно.       Страх расползается и игриво дергает его за мышечные волокна и кишки. Тошнота протягивается изнутри неразрывной пленкой.       Когда они доходят до дверей, коридор пуст. Он пуст всегда, потому что в основном в доме живут лишь взрослые, которые работают с утра до самого вечера. Детей тут почти нет, только на третьем этаже девочка лет десяти, а на этаже над ними мальчик.       Ему семь.       Лодуру семь. Он счастлив. Отец уже научил его кататься на велосипеде — поставил галочку в своем несуществующем отцовском списке клише. Через пол десятка лет, даже чуть больше, он поставит еще одну галочку.       После того, как Лодур придет домой и перестанет лгать об ориентации. Тогда его отец, сидящий за столом, тяжело вздохнет да подожмет губы неудовлетворенно. Он будет думать, что сделал не так и дело ли в том, что первый велосипед был салатового цвета, но его мысли не прорвутся наружу.       Эта галочка будет поставлена в стороне от списка клише. Галочка, которая будет звучать так:       — Я… Я бы хотел, чтобы ты помнил о защите. И был вежлив. Такие отношения не дают тебе право вести себя плохо.       В глаза он Лодуру не посмотрит и будет избегать любого с ним разговора еще неделю. Это будет через пол десятка лет, но сейчас Лодуру семь, и он со своими близкими людьми катается в парке на велосипеде. Это его второй велосипед. И он ярко-алый.       Как бока Маквина из мультика про машинки, что Лодур совсем недавно смотрел с матерью.       Ему семь. Его мать едет далеко позади, пока он обгоняет отца — тот поддается. Смеется добродушно и хитро улыбается. Иногда мать копирует его улыбку. Временами.       Через почти десяток лет Лодур забудет, как ее улыбка выглядит. Через почти десяток лет она будет плакать каждую ночь, что будет оставаться у него в палате. Лодур будет притворяться спящим. А она не будет притворяться — ей больно за него.       Это будет через почти десяток лет, но сейчас этого нет. Она улыбается им в спину, кричит быть осторожнее и смотреть на дорожку впереди. После они будут есть мороженое. Когда она уронит свое, Лодур отдаст ей все-все и ни на мгновение не пожалеет об этом, хотя его и попытаются напугать, что новое ему никто не купит.       Он не испугается, отдавая матери мороженное. Но испугается, зайдя в квартиру парня с неиспользующимся именем.       И Лодур пугается. Его плечи напрягаются, локти жмутся к бокам, группируясь в защитную позу. Тор прямо у него за спиной закрывает дверь. Он не прижимается, потому что не хочет или потому что умеет держать себя в руках — Лодур ему не верит. Не верит, что его можно хотеть. Не верит, что к нему можно привязаться.       Пока Тор закрывает дверь, Лодур ничего не делает. Даже на шаг в сторону от входа не отступает, будто бы ему еще есть куда бежать. На самом же деле некуда совсем. Это просто иллюзия цвета потемневшей слоновой кости.       Хорошая иллюзия.       — Локи не желает оставаться тут, если все будет, как в прошлый раз.       Он открывает рот и его язык лаконично скользит по звукам голландского — Тор за спиной каменеет. Ключи в его руке перестают звенеть. Ткань на рукавах пуховика перестает шелестеть о ткань на боках.       И, кажется, он сглатывает. Лодур не знает. Лодур занят только мыслью о том, что только что признался: в прошлый раз его задело. Ему шрапнелью пробило ногу, но лишь одну.       И пока что у него есть вторая, чтобы хромать, но надолго ли? Вряд ли.       Страх без цвета, и он настолько силен, что даже болезнетворен. Коротко у Лодура вздрагивают губа, а затем затылок исходит мурашками — парень с неиспользующимся именем слишком близко, и его голос перетекает Лодуру прямо в уши.       Его голос непозволительно мягкий.       — Нет, я же сказал. Фильм я уже выбрал.       Фраза эта значит: «Тебе больше не придется сидеть там».       «Тебе больше не придется слышать те слова, когда я увижу твой рвущийся сквозь кожу позвоночник».       «Тебе больше не придется спускать штаны, чтобы меня отвадить».       «У тебя ничего не выйдет».       Больше Лодур не отвечает. Лишь кивает, разувается, стряхивает теплое пальто и вешает на облезлый крючок цвета кальцита. Его рюкзак остается лежать у входа, из него лишь пропадают сигареты — Лодур стискивает их непослушными пальцами, сбегая на балкон.       Страх держится уверенно и уперто, но страх — плохой игрок в покер. Он не умеет блефовать. Он не умеет таится. В отличие от Лодура, который таится уже который год — внутри него есть сомнения, что родительская любовь им не заслужена.       И это не единственное сомнение, которое он скрывает.       Вот и сейчас, вывалившись на балкон в одной лишь теплой толстовке да поддетой под нее рубашке, Лодур дергает колесико зажигалки по сумасшедшему быстро. У него взвывает палец, но он не останавливается, пока та, наконец, не дает нормальный огонь вместо искр. Лодур боится настолько сильно, что его колотит — но, возможно, это от холода. Еще, возможно, он не вытерпит.       Невозможно. Ведь именно это он, цвета пиацца, и делает.       Он терпит. Он ждет. Главное подобрать нужный момент и ударить. Печень находится справа. Одного удара в нее будет достаточно. Одного удара и… Лодур не верит в хорошие концы, да и в хорошее вообще. Ему страшно, что парень с неиспользуюимся именем прорвется, что он добьется своего, и оттолкнуть его никто не успеет.       Но этот страх, он без цвета. Да-да, он именно без цвета, хотя мог бы быть любого другого. Последний вздох жако — цвет глаз того самого попугая перед смертью/цвет страха неизвестности. Бедра испуганной нимфы — цвет, выбравшийся из эстетик французского Рококо хрен знает какого века. Или может цвет жандарма? Но нет. Страх не выбрал ничего из этого, оставшись без цвета и рассевшись внутри Лодура с удобством.       Лодур выкуривает несколько, не считая. Его глаза устремлены в конец подворотни между домами — перед глазами та самая ночь. Перед глазами та самая ночь.       Но она не пугает.       Пугает, что Тор подойдет близко. Пугает, что, если случится еще что-то из ряда вон выходящее, Тор будет тем, кто будет плакать по ночам в его палате. Тор будет тем, кто не сдержится и разрыдается, пока врач будет говорить много слов, где лишь два будут важными.       Пенектомия.       Вагинопластика.       Этого Лодур не выдержит. И поэтому этого же боится, но на самом деле просто ждет. Только и делает, что ждет удачного момента — чтобы ударить в печень и не дать Тору еще хотя бы раз подобраться настолько близко.       Чтобы ударить.       Когда он возвращается назад в квартиру защитного цвета — хотя мог бы перелезть через перегородку и зайти к себе, мог бы спрятаться у себя, остаться у себя и к черту все — там уже ждет Тор. Две чашки чая. Пирог — один из тех, которые нужно лишь разогреть в микроволновке.       Бесцветный страх оплетает его позвонки и срастается с ним. Спинной мозг искрит болью, но через мгновение все пропадает. Это выглядит, как романтическое свидание — страх оплетает горло Лодура изнутри.       Не потому что Тор зашел так далеко. Потому что это самое первое свидание Лодура.       — Если ты не пожрешь, я тебя выселю.       В его голосе ни сантиметра грубости — наоборот. Тор усаживается на диване, откидывается на спинку и заметно чувствует себя как дома.       Чувствует себя, как Лодур себя не.       И не то чтобы Лодур его слушается: пирог просто ужасающе вкусный. Как и чай. Как и фильм. Интересный черный юморок затягивает — то, что нужно, для тех, у кого в жизни уже давно нет света. И просмотр проходит спокойно.       Проходит уже после того, как Лодур выходит из ступора. После того, как он закрывает балконную дверь, усаживается на диван и двадцать минут пытается расслабиться.       После всего этого просмотр действительно проходит тихо, но стоит ему под конец подхватить посуду и уйти на кухню, как страх, наконец, отступает под натиском правильного, нужного момента. Тор проходит следом неслышно. Замирает за спиной.       Неправильно. Фандрал бывало ловил Лодура точно также раньше, и тогда это было уместно, но теперь это неправильно. Потому что между ними не будет отношений. И Тору не нужно так сильно стараться.       Выдавливать из себя те цвета, которые Лодуру якобы понравятся.       Не понравятся. Ни цвета, ни движения. Он не собирался мыть посуду, и даже поняв, что оборачиваться нельзя, сжигать мосты нельзя, все равно мыть ее не начал. Замер. Завис уцепившись взглядом за подтекающий кран.       Тор — пора было перестать называть его по имени внутри своей головы, пора было съезжать к чертям — ничего не сказал, а когда решил развернуть его, это оказалось слишком легко. И у Лодура была модель поведения на этот, подходящий для завершающего удара случай, но он усомнился.       А может игра стоит свеч?       Не стоит. Раньше еще могла, но раньше его тут не было. Раньше он был в Амстердаме, раньше он был беззаботен и полон любови. Фандрал всегда говорил:       — Я тебе не подхожу. Я передаточное устройство, а тебе нужен приемник. Кто-то кто выдержит все это твое…слюнявое.       Он был хорош в постели и он никогда не звал Лодура на свидания. Это можно было бы назвать сексом по дружбе.       А Тора можно было бы назвать непроходимым идиотом. Который решил, что миг сомнения Лодура — любезно отданный ему шанс.       — Локи нужно перестать…       Вот что он шепчет Лодуру прямо в губы, уже обнимая его лицо руками. Он не заканчивает предложение и ничего не объясняет, но Лодур прекрасно понимает о чем тут речь. Ему нужно перестать загоняться, перестать бояться, перестать беспокоиться. Ему нужно перестать исходить внутренним холодом, который больнее внешнего.       И он бы перестал. Если бы мог.       Но Лодур не может даже ответить. Закрывает глаза, чтобы не видеть, и приоткрывает рот, чтобы не ляпнуть чего лишнего. Они остаются одни в маленькой квадратной комнате с звуконепроницаемыми стенами. В ней нет окон и света. У нее нет двери.       И крыши.       О последнем Лодур догадывается далеко не вначале. Вначале он позволяет целовать себя и позволяет медленно вылизывать свои губы. Тишина такая оглушительная и спокойная — сквозь нее прорывается лишь ощущение теплого чужого пальца.       Он гладит Лодура над бровью.       Пока тот в тишине и во тьме. Тут нет мыслей. И нет страхов. Тут дело не в красной черте, бегущей поперек живота, а в том, что парень с неиспользующимся именем ждал его возвращения в Рождество. Дело в том, что парень с неиспользующимся именем спас его тогда, от парня и парты залитой погаными чернилами полуночного цвета, и спас его после, от сильных пальцев на горле и блестящего кастета.       Еще этот парень его оскорбил. Это парень блевал, увидев его без футболки. Но этот парень его до сих пор не выселил.       Вот в этом было дело. И в том, что у его губ был привкус этого пирога. Кажется, с вишней.       Лодуру пришлось ответить — его вынудили. Чужие руки вытянули из него первое движение губ, а следующее было уже механически-чувственным. Чужие руки обхватили его за бедра. Чужие руки подсадили его на край раковины.       Неправильно.       Это было неправильно, и Лодур понимал это много лучше парня с неиспользующимся именем. Он понимал, отвечая и вылизывая его сладкие губы самого лучшего оттенка из всех бледных и безликих. Он понимал, хватаясь руками за его плечи, чтобы не грохнуться в раковину, и впиваясь пальцами нарочно сильно.       До боли. До следов после. До чужого шипения.       Это было неправильно, но страшно уже не было. Тор пытался поймать губами его язык и смеялся густым, тихим смехом, потому что у него не получалось. Вот это впрочем было все, что он делал — пытался.       И не только поймать язык Лодура.       Стискивая в пальцах ткань чужой рубашки на плечах и выкручивая ее до заломов, до мятого, мерзкого состояния, Лодур пропустил тот момент, когда чужие губы скользнули ему на подбородок. Когда они нагло пошли ниже так, словно не сомневались. Словно не боялись. Словно были созданы именно для его шеи.       Но не были. Запрокинув голову без единой мысли, Лодур распахнул глаза, вместо того, чтобы открыть рот и сказать. Именно в этот момент он понял, что в этой квадратной комнате нет потолка. В ней нет крыши.       Над ней есть звезды. Они — насмешка. Они — напоминание о том, что может быть лучше, могло быть лучше, если бы не случилось все, что случилось уже давно. И они будут висеть вечно.       А Лодур будет курить вечно — его вечность не долгая, он же умирает, позавчера например блевал в туалете кровью. Еще вечно будет Тор, у которого не будет родителей — Лодур уверен, что иногда ночами он по часу курит на балконе и, возможно, плачет.       Лодур слышал, как он там топчется.       Видя эти чудные, злые звезды перед глазами, Лодур лишается магии. Тор пытается не нервничать, пытается не показывать страха, но его поцелуи становятся напряженными. Ему это не привычно.       Он же не голубой. Точно.       Вся магия растворяется еще в тот момент, как губы сходят с губ прочь — тишина умирает вместе со тьмой. Комната исчезает. Возвращается потрепанная кухня, промокший от влажных бортиков раковины зад и парень с неиспользующимся именем.       Лодур вскидывает колено и дает ему поддыхало. Затем толкает в грудь, одновременно подсекая стопой под коленом. Он просто вспоминает, что этот момент — удачный для удара. И просто его использует.       То, что происходит дальше, запомнится ему навсегда, как и полуночные слезы матери, разрывающие тишину палаты ночью — Тор орет на него, как ненормальный. Срывается. Какофония звуков и ненависти сливается в безликое полотно.       — Локи говорит, что ему это не надо, но ты, блять, настойчивый! Ты думаешь, Локи просто?! Думаешь, Локи легко?! Пошел нахуй от Локи!       До того как он успевает подняться, Лодур его пинает. Раз, второй, третий… Пальцам больно, но останавливается он все равно не поэтому. А потому что Тор подрывается. В нем много ярости.       Лодур хотел бы знать, откуда ее столько и была ли она в детстве. Лодур хотел бы знать о нем многое.       Но не хотел.       — А ты думаешь мне легко?! Моим соулом оказался парень-бездарь без члена, ебанный тупой транс, которого я уже ненавижу всем своим сердцем! Ты думаешь, мне легко?!       Тор подрывается и съезжает ему кулаком по скуле. Нос не задевает — и хорошо, потому что Лодур не умеет вправлять носы — но все равно выходит очень больно. Лодура отшвыривает к раковине, и только после ему удается оправдать себя. Или попытаться.       — Локи попал в автокатастрофу! Локи не какой хренов!..       — А мне похую! Мне плевать, ясно тебе?! Я хотя бы пытаюсь идти на контакт в отличие от тебя! Все, что ты умеешь, это скулить и плакаться, что ты жалок и никому не нужен! И знаешь что?! Ты действительно никому не сдался! Проваливай из моей хаты, гребаный уродец.       Его жесткие руки хватают Лодура за шкиру и, сразу за ударом в живот — прощай, вкусный пирог и ощущение чужих сладких губ, прощай — швыряют его из кухни прочь. Лодуру не удается устоять на ногах, но, повалившись на колени, он тут же подрывается.       Хватает рюкзак, пальто и обувь. Все окружающие цвета накидываются на него и становятся ярче. А Тор орет и все никак не может успокоиться. Лодур верит, что больше не вернется в эту квартиру никогда. Лодур верит, что скоро съедет.       Еще лучше — умрет.       — Это твоя гребанная вина, ясно тебе?! Если бы ты не был таким ублюдком, все было бы нормально! Я надеюсь, что ты сдохнешь в ближайшие пару дней, блять, сука.