монохром

      Злоба его, Лодура, цвета адского пламени, но не обычного. Эта злоба не перламутрово-красная и не искрится лиловым его же оттенком. Эта злоба черная, избитая ярко-красными, насыщенными кровоподтеками. Этой злобой живо его сердце.       Все, что ты умеешь, это скулить и плакаться, что ты жалок и никому не нужен.       Этот цвет без цвета, но с чертовски длинным названием — тоже его злоба. Его злость. И его боль — темно-алая, раскатистая и жестокая.       Она липнет на язык и цепляет за одежду, словно крупные хлопья пепла.       Они рассыпаются с неба на землю со всех сторон.       Меняется ли от этого жизнь Лодура — нисколько. С той бездарной ссоры проходит бесчисленное количество времени цвета портвейна Роял, и вот уже январь пытается бросить его так же, как бросили по сути-то все. Ох, он ведь действительно пытается бросить его.       Световой день укорачивается, температура колеблется неизменно, но календарь облетает с быстротой раздевающейся неопытной бургундской стриптизерши. Пока Лодур исправно ходит в школу и на работу, календарь исправно напоминает об обещании его матери.       Обещании темного, блеклого и душно тибетского красного цвета — приехать под конец февраля, чтобы его проведать.       Лодур не то чтобы умеет молиться или в кого-то верит, но он верит в то, что к тому моменту уже будет мертв. Как же он в это верит. Но что ради этого делает? Многое.       И знаешь что?! — это тоже цвет его злобы. Цвет поганый, не отстирываемый, сколько ни старайся и сколько порошка ни сыпь. Он прилип к Лодуру в тот день или может вечер — память давненько уже ни к черту, ему самое время быть развеянным над каким-нибудь пожухлым кустом, на который после поссыт какая-нибудь уродливая псина цвета рубинового вина — а отлипнуть до сих пор не может.       Лодур все злится и злится безотчетно из-за того, как его выперли/выпнули. Как его выкинули. И как беспочвенно обвинили.       При том, что он виноват совсем и не был. Этот парень с неиспользующимся именем лез к нему сам и сам же добивался его внимания. Этот парень с неиспользующимся именем целовал его и показывал ему фильм.       А потом обозвал трансом. И присудил вину. И сказал, что выселит… Не выселил. Затем — через пару дней — перестал ходить в их кирпично-красную школу. Лодур не прислушивался к тому, что творилось за стеной и о чем шептались одноклассники, но бывало ночами он просыпался от перезвона бутылок. Затем Тор за стеной начинал реветь диким зверем — не слезами.       Нет-нет, он ревел не слезами точно, а ревел собственной яростью. После всегда что-то разбивалось. Гремела дверь балкона оглушительно. Был слышен голландский мат вперемешку с матом английским. Еще было слышно банальное, не причисляемое ни к одному языку — и одновременно ко всем сразу — рычание.       Бессильного цвета кардинала, но не серого. Кровавого, больного кардинала.       Лодур не мог сказать было ли ему страшно в такие ночи — ему было никак, а этому парню с неиспользующимся именем пора было перестать придавать себе так много веса, вот урод бесполезный — но после всех этих звуков заснуть он больше не мог. В голове крутилось лишь одно-единственное цвета Рио слово «алкоголизм».       И на следующее утро он вновь не мог найти оставленную с вечера на балконе зажигалку. Всегда одну и ту же: Лодуру приходилось почти каждые пару дней покупать ее вновь, в магазинчике за углом дома. Вновь, и вновь, и вновь ему приходилось покупать одну и ту же зажигалку цвета бледной, усыхающей розы ради того, чтобы Тор снова смог ее украсть. Или уронить вниз с балкона. Или просто разбить о балконную стену в момент бессильной ярости.       Чтобы с утра пораньше Лодур мог исколоть нежные стопы пластмассовыми осколками, борясь со спичками, неподжигающейся сигаретой и дымом, стремящимся прямо ему в глаза.       Лодур не мог сказать подогревало это его злобу или успокаивало, но, конечно же, не успокаивало точно. Вся эта слабость, эта мерзость… С каждым разом, когда его ночной, ягодного цвета сон — и так тонкий, редкий и слабый — прерывался, Лодур вспоминал то безразличие, с которым относился к Тору вначале. Еще с пару месяцев назад внутри него были зачатки ненависти, отрицание, избегание и даже этого было достаточно для нормального, спокойного существования, но нет!       Нужно же было раскроить себе череп, достать мозги и выкинуть, окрасив при этом руки рубиновой краской. Настолько заметной и яркой, что даже без ближайшего рассмотрения и гадать не нужно было — мозги Лодур окончательно профукал. А руки отмыть так и не смог. Спать нормально начать не смог тоже. Но смог начать так или иначе есть! И вот надо оно ему? Когда календарь мечется голодным зверем и сбрасывает листы чаще, чем Лодур рот открывает, чтобы поговорить с кем-то, а мать вот-вот нагрянет, вот-вот приедет и…       Злоба цвета адского пламени. На этого тупого парня с некрасивым именем. На себя без мозгов и с цветастыми, неуместными руками. На мать, которая даже и не при чем, но все равно.       Все о чем Лодур думал: вот бы поскорее сдохнуть. Поскорее до ее приезда.       Все то, что в эту мысль не входило, раздражало. И бесило. Злоба клубилась внутри, терзала его язык, пытаясь заставить сыпать матом, и впивалась в мышцы и нервы ног, пытаясь заставить пробиться в чужую квартиру цвета мерло. Лодур держался долго и изо всех своих сил.       Еще держался, чтобы не допустить даже мысли волнения. За пустоголового, бесполезного Тора.       Ты действительно никому не сдался! — это тоже было цветом его злобы. Безответственный ублюдок попытался вывести его из равновесия всеми своими фразами и криками, но если бы Лодур до него в этом равновесии еще был. Если бы он был здоров. Если бы он был полон сил. Если бы…       Тогда он ворвался бы в чужую халупу сразу. Тем же вечером, уже через полчаса, он бы ворвался туда и набил бы этому мерзкому парню его мерзкую рожу. Высказал бы ему все. Отпинал бы хорошенечко. И плюнул бы в лицо. Да-да, если бы Лодур еще только был в равновесии и был здоров…       Ничего этого не было бы. Ничего этого никогда бы не произошло.       Потому что Лодур был виноват. И понимал это и сам. Именно поэтому его злоба была цвета адского пламени, но в ней не было ничего адского. Бессильная и глупая. Бездарная. Парень с неиспользующимся именем был прав, говоря, что в нем, Лодуре, нет ничего такого. Еще он был прав, говоря, что он, Лодур, никому не сдался.       В нем не было храбрости, чтобы признать — да, бездарный.       В нем не было силы, что объявить — да, ублюдок, которому от каждого своего действия во сто крат хуже, чем кому-либо другому.       Нихуя в нем уже не было, но появилась эта дурная злоба, и ее было не выгнать. Она зудела в грудине, покусывала ребра, обгрызая и истончая их клетку, а иногда тянулась к сердцу — лишь ночами. Пока Тор вываливался на их общий балкон — это, к счастью, было всем, что было у них общего, и то этого было слишком много — Лодур елозил телом по постели, крутясь и пиная одеяло бессильно.       Как бы он не переворачивался и в какой угол тела не скатывалась бы его злоба, она все равно продолжала ползти. Туда. Вперед и вверх. К его сердцу.       Слишком живая для того, что являлось хлопьями рубинового пепла. И слишком пепельно-мертвая для того, что могло бы его самого хоть немного оживить.       На праздник рубежа годов Фандрал прислал ему отрывной календарь. Год на нем был девяностый, и Лодуру стало настолько смешно с собственной молчаливой шутки — что это год рождения этого старого, гейского пердуна — что он даже фыркнул. Затем повесил календарь на стену — тот был цвета бразилина. Коллекционный. Возможно, антикварный.       Лодуру не было дела, откуда Фандрал знал его адрес и какого хрена вообще напоминал о себе, но календарь выбрасывать он не стал. Теперь каждое утро поднимался с постели, отрывал новый лист и сжигал его, стоя босоного на балконе.       В пепельнице.       Ее пришлось купить — самую дешманскую, но самую глубокую и не стеклянную — ведь теперь у него был календарь, о котором нужно было каждое утро заботиться. Сжигать страницы. Прятать пепельницу, чтобы бухущий в хламину парень с неиспользующимся именем ее не украл/не выкинул/не согнул бедную железку в семь раз.       Это все отвлекало. От мыслей о Фандрале, от мыслей о Старке, который заявился с полнедели назад к его порогу, от злобы… Нет, от злобы это не отвлекало. Ничего не могло от нее отвлечь — пепельные хлопья никак не хотели смываться с волос и шеи.       Постепенно к нему начал клеиться их запах.       Злобный.       Но, если не учитывать всех этих факторов, на момент конца темно-алого января у Лодура все было классно. Не хорошо и не относительно, лишь классно. То самое классно, где хочется удавится по десять раз на дню, а в магазинах нужно покупать сразу по две пачки сигарет — чтобы хватило на следующие несколько часов.       И ведь не хватит. Не хватит так же, как недостаточно будет собственного кровавого кашля, боли на каждом вдохе и выдохе и материнских слез — ему нужно много больше драмы. Смертельно много.       В один из дней — под самый кончик января, который прошел классно, да-да, прямо вот классно — Лодур через стенку слышит оживление. Он сидит на кухне, потому что она — самое теплое и интересное для него место во всем доме. Холодильник пуст, там нет еды и нет даже повесившейся мыши, но зато на столе лежит несколько журналов-сканвордов и пара журнальчиков-судоку, а рядом с чайником — целая упаковка пакетиков.       После той склоки с парнем с неиспользующимся именем Лодур закупился сахаром на несколько жизней вперед, а теперь себе просто не отказывал. Новая работа давала свои плоды — теперь у него были теплые носки и новый теплый свитер. Немного растянутый, почти бурый, но скорее под цвет его свернувшейся крови, он был почти идеален.       Был бы идеален полностью, если бы носил его не Лодур, а кто угодно другой. Но тут уж как получилось.       И вот в один из дней он сидит, нарочно вставляет римские цифры в маленькие квадратики и делает на полях заметки незаметные. Сидит, как есть: без носок, в спортивках и свитере. Перед ним стоит чай.       Горячий и сладкий.       Таким мог бы быть его соул, если бы Лодур не был тем, кем был, и не был перекроен так, как уже был. Да-да, парень с неиспользующимся именем мог бы быть таким, и Локи знал это. Знал, что проебал. Знал, по чему скучать не будет.       И не скучал.       Вместо этого он пил чай и крутил в пальцах все ту же синюю ручку. Жить ей оставалось определенно не столь долго, но новую он покупать не планировал — потому что и на себя надолго не рассчитывал. В тот миг, когда Лодур понял собственную ошибку, из-за которой все никак ничего не складывалось, у соседней входной двери послышался грубый, красного дерева грохот. Стены были не папирусные, но определенно тонкие, и следом послышался звук звенящих бутылок.       Их там было будто бы целое полчище. Нескончаемое.       Следующие несколько часов были странным форменным адом на половинку — Лодур злился, только когда включали бесполезные, мерзкие песни или орали слишком громко. Но в остальном он был терпилой, смог почти закончить и весь журнальчик судоку, и ручку погрызть еще немножко, и даже выпить с десяток кружек чая.       Пока злоба внутри разгоралась и ревела яростно/безостановочно. Парень с неиспользующимся именем закатил вечеринку без повода. Парень с неиспользующимся именем справлялся и без него.       Только как-то хуево, ведь за полнедели до этого он отпиздил Старка. И будет сказано сразу: на защиту Лодур не нарывался. И не пытался ее себе вызвать. И не нуждался в ней вовсе.       Мерзотный, низенький Страк позвонил ему в двери не слишком поздним вечером цвета мерло, и Лодур был непроходимым тупицей, потому что даже в глазок не глянул. Ему было плевать, что это, кто это и зачем это — парень с неиспользующимся именем все равно никогда бы не заявился к нему сам и первым, насколько бы пьян он не был.       Все остальное значение не имело. И, впрочем, его не приобрело — только увидел мужчину, Лодур закатил глаза. Потер переносицу, даже не слушая самые первые, уже бездарные фразочки о том, что он нужен/важен/любим и что перед ним извиняются.       А затем рявкнул резко, громко и жестко — Старку он действительно был не нужен, но мнение это сформировалось не из мотивов собственной его, Лодура, низкой самооценки. Старку нужно было лишь ощущение того, что он помог/спас/выручил и… Ему нужно было погладить собственное эго. Чтобы и дальше додрачивать до конца. Чтобы и дальше, блять, хотя бы дышать.       Лодуру все это нужно не было. Но и проблемы не нужны были тоже — тут он тоже забыл посмотреть в глазок. Забыл вспомнить, что Тор заперся дома и что он теперь круглосуточно пьян. Забыл вспомнить, насколько яростно он ревет ночами.       Тот напомнил о себе сам. Только Лодур за грудки цвета сангрии схватил Старка, чтобы от себя отпихнуть, как тут же распахнулась соседняя дверь и врезалась в стену со всей дури. Следом по коридору пронесся рык:       — Нахуй отсюда пошел, педофил гребанный!       И Тор рванул вперед.       Была ли нужна Лодуру эта драка? Было ли нужно ему связываться с пьяным, нихрена не соображающим, покачивающимся из стороны в сторону омерзительным увальнем?       Мама всегда говорила Лодуру, что он умный мальчик, и не то чтобы он в это верил — старался соответствовать. Сбросив мужчину на пол, только парень с неиспользующимся именем сделал первый шаг, Лодур отступил назад, к себе в квартиру.       Для лучшего, более широкого обзора.       И он видел, как парень пару раз врезал лежащему Старку с ноги по ребрам. И он видел, как Старк уползал за угол, пачкая в бурой пыли пальто, и как подорвался, пытаясь сбежать по лестнице.       Удалось ему или нет — Лодур не имел ни малейшего понятия. Только тот скрылся, как Тор обернулся.       Даже не секундой — еще меньше — позже дверь квартиры Лодура захлопнулась и была закрыта на все замки. Следующие минут восемь он еще придерживал ее двумя руками — парень с неиспользующимся именем не рвался внутрь, но стоял по ту сторону.       Да бесполезно дергал ручку.       Ничего не говоря. Но и не буяня слишком.       И вот сейчас у этого упыря была вечеринка. По ту сторону стены визжали девчонки, а парни громогласно смеялись — Лодур выдержал до полуночи, а после все-таки вышел покурить. Бездарно не вовремя.       Первым, что он увидел, был этот самый парень. Стоял, чуть качаясь, и дымил, кажется, уже минут сорок. Даже полностью открытый, проветриваемый балкон провонял под натиском его желания умереть. Но Лодуру не было до этого дела. С новым календарным листом в руках он вышел, потоптался босоного.       Понял, что забыл надеть носки. Понял, что не понял, зачем вообще их покупал, если постоянно забывает надеть.       Еще понял, что когда-то мечтал: его соул будет улыбаться ему, целуя его бледные лодыжки. Его соул будет называть его искусством из-за цвета кожи и острых, словно вылепленных из глины скул.       Но все это было бесполезно, кроме того, что он опять забыл надеть купленные носки. Так бестолково.       Забота о себе была для него чем-то новым, но он хотя бы пытался. Одновременно желая сдохнуть до выкрутов болящих легких, Лодур грелся, пытался есть, покупал носки… Он был бесполезным. И прекрасно знал, что, если до приезда матери еще продержится, то после плюнет.       С балкона.       Затем выкинет с него себя. Пятый этаж маловато, конечно, но чего ему бояться? Чего ему еще бояться, черт побери?!       Решив не возвращаться и просто быстро перекурить, он вытащил сигарету, но вначале поджег календарный, гранатовый. На моменте, где головка спички чиркнула о коробок, парень с неиспользующимся именем обернулся и уставился на него, как на привидение.       Лодур поджег лист, затем от него подкурил. И скурил ровно половину: парень с неиспользующимся именем решил, что с него не хватило.       — Ты такой мерзотный… Как же я…тебя ненавижу! А ну иди сюда, сука! Я тебя сейчас убью, блять, мразь! Убью!       Такой расклад Лодуру был известен, и он его не боялся. После аварии бояться чего-то прям по-настоящему, до дикости, было сложно. Внутри у него была и своя злоба — сейчас, наконец, пригодилась. Пригодилась, родная.       Только Тор сделал первый мах, как Лодур, отклоняясь, тут же потушил недокуренный бычок. Он еще не знал, что в следующий раз возьмет дрожащими, тонкими и бледными руками сигареты лишь через неделю и не раньше, но в тот момент злоба внутри него так грубо вскинулась.       Он ничего не сказал. Перемахнув через бетонную перегородку — теперь сил было чуть-чуть больше, он ведь начал есть, он ведь начал поп-рав-лять-ся — Лодур ударил вначале в челюсть. Ему прилетело алой вспышкой в грудину, но это не сбило дыхания.       Уже больше года Лодур просто не дышал. И все тут.       Оставлять это просто так он не стал, и успел гранатой ализариновой Тору ударить по ушам с обеих сторон, чтобы после тут же врезать по носу. Под его пальцами раздался хруст, и если бы это только могло Лодура остановить — не могло.       И не смогло бы.       Ни его, ни парня с неиспользующимся именем.       Потасовка завязалась сочная, кровавая, но разнимать их было некому — все «друзья» были так увлечены алкоголем и друг другом. Как Лодур был увлечен собственной злобой.       И не замечал — внутри ломается. От каждого удара. И каждого выпада.       Его соула.       Да-да, тогда он был занят. Из носа и по губам уже текло, а руки поднывали, но они оба не хотели останавливаться. И скидывать друг друга прочь не хотели — хотелось замарать руки.       Избавиться от этой бесполезной ноши.       И Тор избавился. Лодур всегда ненавидел свои волосы, а все же любил на сантиментах, и верил, что настанет время: он будет валяться головой на коленях своего соула и урчать от удовольствия, пока тот будет делать ему массаж головы кончиками пальцев. В какой момент этот парень — он ведь правда ненавидел его, правда ненавидел так сильно, как и должен был, любви Лодур не заслужил никогда — схватил патлы Лодура в охапку, тот не заметил.       Он был в новом свитере, уже залитом кровью, и он был озлоблен. Первый удар головой об стену даже не почувствовал. Второй был уже ощутимее. От третьего подогнулись ноги, и все темно-алое тело стало неожиданно слишком тяжелым.       Парень с неиспользующимся именем что-то шептал яростно и с жестокостью на губах, пока пытался вдавить его голову в стену — Лодур его не слышал. А какой-то момент перестал и видеть четко.       Последним стало лицо неожиданно Барнса — да-да, того самого Барнса, как насмешлива временами судьба, ну правда — который оттаскивал Тора прочь. И тот ведь правда оттаскивался, словно резко очнувшись.       Самому Лодуру суждено в ближайшие сутки очнуться не было — Тор отпустил его, и он без единого выражения на лице упал на пол балкона. Удар головой о кафель плитки неизвестного цвета лишил его всего.       Кроме воспоминаний. Жизни. И боли.       В следующий раз он очнется неизвестно какой ночью, брошенный на полу собственной квартиры. Там будет холодно, но он не сможет подняться еще долго. И не сможет дотянуться до постели и теплого одеяла, хоть то и будет совсем близко.       Вначале он рассмеется так ломано, хрипло. А после подтянет колени к груди. И искренне разревется так, что трезвый Тор услышит это из-за стены.       Но так и не придет.