монохром

      Неуместность цвета зеленого бутылочного стекла. Этикетка сидра/хмельного низкоградусного сдернута, но на поверхности остались следы и кусочки целлюлозы, а сквозь стекло просвечивается солнце и весь мир, находящийся по ту сторону.       Лодур мог бы быть там, но он по жизни тут, по эту, и никуда ему не деться. Эта бутылка со стеклом зеленым — его цвет и его суть неуместности.       Он вновь берет больничный — пытается. Когда через три дня ему удается подняться с кровати и подтереть за собой многодневную блевотину с пола, он звонит туда, а ему говорят, что он уволен. Отчаивается ли Лодур? Не то чтобы. Кажется, у него сотряс, а еще не перестают дрожать руки.       Чертов, тремор.       Он вновь не хочет есть — и даже не пытается. В первые дни — после того, как с трудом взваливает свое зареванное тело на кровать — он блюет прямо рядом, на пол, но и после ничего не меняется. Нет ни сил, ни желания постоянно торчать в туалете или бегать туда, и поэтому Лодур не утруждается.       Постепенно запах перестает его волновать. Как и голод. Желание покурить. Понимание, что нужно бы отзвониться матери.       Хотя бы разок.       Нет, это его больше не волнует. Единственное, что он пытается сделать, так это залить в себя хоть немного воды вместе с таблетками от головной боли. Таблеток от боли на месте вырванного с корнем сердца — которого вроде не было тоже, и ведь Лодур правда не собирался переобуваться*, но и сам не заметил как сделал это — у него нет.       Но, как говорил тогда врач:       — Вскоре мы снимем швы, и болеть не будет, не переживайте.       Именно поэтому Лодур не идет в аптеку. Он не выходит из дома. Он запирает балконную дверь. Он задергивает эти глупые, бесполезные, тонкие шторы цвета полупрозрачного изумруда. Пока снаружи продолжается жизнь, он кутается в одеяло и сложенный плед, а еще кутается в натянутый поверх тела свитер. Может быть у него жар, может быть внутреннее кровотечение — Лодур не вызывает скорую. Еще не предъявляет никаких претензий тому парню из-за стены. Еще пытается не спать.       Но это больше не контролируется. Он держит глаза открытыми, пока глотает таблетки от боли, но стоит зарыться в складки тепла, как сон тут же подгребает его под себя.       Лодур даже не успевает испугаться, что больше не проснется. Ему этого действительно не хочется — в маленьком, неприметной журнальчике у него еще осталось самый сложный квадратик судоку. Он ведь его так и не решил.       А хотел бы. Ничего не добившись в жизни и в стольком проебавшись, ему хотелось хотя бы тут быть молодцом. Закончить. Хлопнуть себя по плечу. Кивнуть себе.       И отложить таблетки в сторону. Умереть с выхоложенной грудью и расколовшимся черепом — если бы Барнс не ворвался тогда на балкон, парень из-за стены бы его не выпустил. Он бы размозжил ему череп. И перепачкал бы руки в его мозговой жидкости.       Парень из-за стены.       Для Лодура у него больше не было имени. И личности. У него больше ничего не было, в то время как у самого Лодура была боль. Глубинная боль, порожденная настолько грубым холодом и настолько жестоким одиночеством, что ничем ее уже было не выскрести.       Он перестал стыдиться собственных слез — убеждал себя, что это все от головной боли и вердепомового жара.       Еще он перестал винить себя в боли матери, у которой никак не получалось до него дозвониться — просто не мог поступить иначе, растирая по подбородку сопли и пытаясь хотя бы вкинуть внутри кипящей головы мысль.       «Надо еще немножко попытаться, слышишь…»       «Надо лишь чуть-чуть еще…»       «Ты долго ждал, что станет лучше, но нужно еще немножко подождать…»       «Нужно лишь съехать. А затем еще попытаться. Чуть-чуть. Пожалуйста…»       Не получалось. Ничего просто не получалось. Вначале эта авария, и это было… Так унизительно. И так больно. Внутри. На более тонком уровне это было больно, потому что у него ведь теперь ничего не было. И в нем самом тоже ничего не было.       Лишь пиздливая, заебавшая всех оболочка без пола и статуса, которая не умеет вести себя правильно. Не умеет хоть что-то делать правильно. Совсем.       Когда у него был член, он был хотя бы парнем, и это как-то… Он был хотя бы кем-то. Теперь уже никем не был. Не был ничем. Если бы людей можно было бы подразделять на полезных людей и дрова — Лодур бы не сомневался, ставя в анкете галочку на второй, грязно-нефритовой строчке. Он был бы рад подарить кому-то тепло.       Даже если бы это его самого убило.       Ведь по-другому он тепло дарить не умел.       Лишь через неделю у него получается подняться с постели. Жар спадает сам собой — возможно, дело в отсутствии еды и в том, что организм ни на что не отвлекаясь быстро его вылечил, а может в том, что Лодур лишь везучая, фисташкового цвета псина и ничего более — и только после этого падения оказывается, что в ящиках кухни у него завалялись макароны, а в морозильнике какое-то мясо. Еще оказывается, что горячий душ это истинная, ярчайшая и одновременно уместнейшая благодать, а малахитовый никотин — воздух.       Лишь через неделю у него получается выйти на балкон. Спина растерта до непозволительного, до красна и до черта, а живот теплится половиной тарелки еды. Это не попытка выздороветь и не попытка привести свою жизнь в порядок — хохма. В какой-то миг Лодур и сам понимает: было бы ужасающе, охренеть весело, если бы эта попытка в черепно-мозговую от соула спасла бы его от всего.       Да. Было бы весело.       Но не было.       Первая сигарета выпала из бледных, до цвета зеленой мяты дошедших, пальцев почти сразу. Их перетряхивало, как в лихорадке, все вместе и каждый по отдельности — теперь Лодур был не только не в ладах с собой и всем миром, но и с координацией. Прекрасно. Он молиться готов был — жаль не умел — чтобы это по итогу прошло, но надеяться было глупо.       Все хорошее, что в его жизни могло случиться, уже случилось. И больше такого не будет. Не-а.       Тяжко вздохнув, он тогда присел на корточки — никотин-убийца лежал опасно близко к дырке стока. А затем просто рухнул в нее.       Потому что этот парень из-за стены ворвался на свою половину балкона. Он ворвался на нее, он подкинул в воздух какой-то звук: у Лодура дернулась рука. Резко и быстро она, глупая, цвета зеленой мяты, дернулась. Бестолковые пальцы столкнули сигарету в пропасть.       Коротко ругнувшись, Лодур зажмурился и сплюнул ей вслед. Прямо в дырку слива. А затем медленно выпрямился, держась дрожащими пальцами одной руки за бетонную стенку перила.       — Послушай, я…       Лодур не стал на него смотреть. Лодур не стал даже вздыхать так тяжело и бездарно. Парень из-за стены был готов извиниться, но никто из находившихся тут не мог позволить ему солгать.       Парень из-за стены тогда хотел его убить. Парень из-за стены тогда его ненавидел.       Винил ли его Лодур в этом? Нет. Совсем нет. Он понимал его, как никто другой никогда бы и не смог, ведь сам ненавидел себя так же сильно. Они с парнем из-за стены этим были неожиданно схожи.       Подпалив кончик той, второй, которую он сжал в пальцах, смял, но все же не уронил, Лодур затянулся, а затем вдохнул да выдохнул. Ритуал смертельного, бездарного курения был изучен им вдоль, поперек, вкривь и вкось. Он знал все, что мог. И все, что мог, брал себе. Тот парень из-за стены так и не извинился. Тоже закурил, закашлялся.       Лодур позволил себе лишь один на него взгляд — ублюдок выглядел хуже даже него самого раза в два. Возможно, в полтора. Резкая, неказистая худоба. Темные круги под глазами и неплохие такие мешки. Растрепанные, всклокоченные волосы. Больше не яркие глаза.       Ни разу не яркие глаза.       Ему пришлось отвернуться, потому что это выглядело ужасно и потому что его потянуло блевать. Коротко сплюнув вниз, в череду балконов, Лодур качнул своей бутылочной головой. Затем услышал:       — Я передал в школу, что Локи заболел… Недели на две. Да… Надо завязывать с этим дерьмом. В конец мозги плавятся.       Парень из-за стены к нему будто и не обращается и ответа не требует — Лодур почти готов кинуть в него свое «спасибо» вместе с новым плевком. Еще Лодур почти готов рассмеяться. И проблеваться.       Он снова чувствует себя неуместным до черта. Его телосложение, его голос, его дыхание. Все это кажется Лодуру лишним, и он больше не открещивается. Просто больше не открещивается, лишь затягиваясь глубже, и глубже, и глубже.       А затем закашливается — натужно. Цвет зеленого бутылочного стекла — цвет неуместности — оседает дымом в ротовой полости. Он липнет, как некачественный, не тающий шоколад, а на языке ощущается с привкусом его же, Лодура, тошноты.       Отвратительно.       Стоя в одном положении, Лодур чувствует, как его ноги цвета фисташек подрагивают и жаждут переступить/отойти/подойти/сместиться. В этой позе ему неуместно, но в любой другой будет точно также. Точно так же, как и всегда.       — Локи с тобой уже завязал.       Вот что он отвечает так броско, блекло-зелено, но головы не поворачивает. Парень из-за стены тихо, резко хрюкает, не в силах нормально рассмеяться, а затем делает шаг в его сторону.       У Лодура, кажется, отказывает печень и деформируются обе почки. Они пропитываются этим зеленым, бутылочным цветом. Его тело их отторгает — вот чего ему стоит не дернуться и не шелохнуться. Вот чего ему стоит остаться на месте и даже головы не поворачивать.       Левый висок резко взрывается болью — слишком неожиданно. Коротко приоткрыв губы и глаза распахнув — он словно удивляется чему-то, что далеко-далеко впереди, но там ведь всего лишь еще один дом и его стена цвета красного моря — Лодур медленно оседает из вертикального положения на локти. Его голова опускается, а слезящиеся глаза цепляют хвойные венки на его же запястьях.       Это, эта головная боль, что вкручивается в его разум, как разбитое о подоконник дно бутылки — слишком острое, чтобы можно было остаться в живых — не столь больно. Это совсем не больно, ладно.       Но у Лодура слезятся глаза, пока парень из-за стены говорит:       — Ох, какая же Локи язва. Только посмотрите на него. Локи надо бы…       Парень из-за стены нарывается на новую драку. Он говорит как ни в чем не бывало, но у него нет на это права, а все, что есть у Лодура — головная боль. Драка ему сейчас определенно будет не к лицу.       — Ты… Локи считает, что ты — уебок, если думаешь, что можешь так просто болтать сейчас. Все изменилось.       Заткнуть его оказывается не столь сложно — Лодур просто тянется губами к фильтру, затягивается, а после говорит на выдохе да с горечью на языке. И парень из-за стены замолкает, словно ему кто затычку вбивает в глотку.       Ни единого звука больше не слышно. И еще долго довольно. И Лодура это совсем не расстраивает — он думает о приезде матери, о школе, обо всем вокруг. Начиная с мысли, что надо проветрить провонявшую рвотой квартиру, и заканчивая на мысли: хочется чего-то нового.       Необычного.       Неожиданного.       — Я не буду извиняться, ясно? Да я тебя возненавидел буквально после всего того говна, и ты!.. Ты все это заслужил, сука.       Лодур не вздрагивает, когда вся лживая доброта парня из-за стены рушится — он так бездарно пытался в обращение к третьему лицу, но у него ничего не вышло, просто не вышло и никогда не вышло бы — и он повышает голос. Еще Лодур не сразу ему отвечает и больше на него совсем не смотрит.       На языке вертится дурацкое «глупый ты, парень, совсем глупый», но Лодур этого не скажет. Он не умеет быть героем и никогда не научится. И он не пытается быть защитником или спасателем. Бычок взлетает вверх, в пустоту, отщелкнутый кончиками пальцев, а затем стремительно несется вниз.       Чтобы разбиться о землю и больше не быть. Больше никогда не быть.       — А ты — нет. Локи съедет в первых числах марта.       Вначале приходится выпрямиться, чтобы после развернуться и скрыться в своей бесполезной конуре. Чтобы не видеть шокированных глаз парня из-за стены. И его эмоций.       Цвета слишком яркого, чтобы он мог ровняться с любимым цветом Лодура. Цветом зеленого, бутылочного стекла.