монохром

      Дикий.       Храбрый.       Незаслуженный.       Склонив голову, Тор выдыхает чертов убийственный, невкусный дым, и тот лезет в глаза, тот забирается ему в голову через зрачок, а затем атакует его мозг. Приходится зажмуриться.       Но отпустить те самые слова Лодура не приходится — Тор не может. Не может забыть, не может оставить, не может простить.       Не может простить себя.       Временами на уроках его коротко дергает, словно электрошок кто к боку прикладывает, а затем на кончиках пальцев появляется ощущение чужой, черноволосой макушки. Он вдавливает ее в стену, держа за волосы с такой яростью, с какой не держал ни одну суку во время секса.       И под его руками нет ни единого звука. Ни единого крика о помощи. Ни единого крика боли.       Лодур готов умереть, как бы этого не боялся. Но Тор — не тот, кто готов ему это позволить, как бы он не злился. Как бы не ненавидел. Как бы… Уморительный юмор нынче в ходу — это не ненависть. Ревность/ярость/боль/грубость да жажда ответа/покорности.       Но не ненависть. Не леденящая душу ненависть, уничтожающая все на своем пути.       И спасибо. Тор готов сказать себе спасибо за остатки мозгов и так или иначе хоть немного существующую выдержку. Благодаря этому Лодур все еще жив. И благодаря этому сам Тор не пьет уже две недели.       Его немного потряхивает. Злость накатывает неожиданными волнами, а он в воде по горло стоит и каждый раз захлебывается, не в силах отплыть или привстать на носочки. Не в силах сдвинуться с места.       Но курево вроде спасает — конечно же, нет — как и мысль о том, что ему нужно все изменить заново. Исправить не получится точно, но перед глазами стоят эти несколько слов:       — А ты — нет.       Лаконичный английский плывет по воздуху разума и ласкает внутренний слух. Это было сказано Лодуром так легко и так свободно тогда, но в памяти Тора оно выскреблось на стенке ржавым гвоздем. И запустило процесс гниения. Процесс сепсиса. Процесс заражения.       Антибиотики ему бы не помогли точно, как и обезболивающее. Единственное, что могло бы помочь — Лодур, который сидит на его кухне и пьет его чай.       Лодур, который не смотрит перепуганно/загнанно и не глядит бесцветно/тускло.       Лодур, который не молчит, пока его пиздят и пытаются размозжить ему голову.       Лодур, который…       Лодур, до которого Тору идти еще далеко и дальше — он ведом не чувством вины. Он ведом не собственным эгоистичным желанием получить пару плюшек и отработать карму за помощь будто нуждающемуся. Сегодня с утра в его двери постучалась невысокая, пухлая женщина и спросила:       — Извините, вы не знаете, где мог бы быть ваш сосед, Лодур? Я его мать, мы договаривались, что я приеду сегодня, но, кажется, его нет дома.       В первую секунду Тор замер, а затем у него заболели глаза. Они заболели, напрягшись: он хотел увидеть все и он увидел. Каждую черточку и каждое движение, которые перешли от стоящей перед ним женщины к ее сыну. Он увидел все это. Он пустил ее в квартиру. Он усадил ее на кухне.       В нем не было желания поиграться с этим казалось бы совсем бесполезным парнем никогда. Вначале Тор хотел понять, после хотел найти какую-то другую/иную правду, кроме той, что уже отвергал, а после он хотел выбить из ублюдка дурь.       Что ж. Понять ему удалось лишь недавно — Лодур ограждал от себя других и далеко не причудливым белым заборчиком; Лодур знал, что был опасен до полного, окончательного катабасиса. Какой-либо другой правды найти так и не удалось — Лодур был именно тем, чего Тор был достоин, и разница была лишь в том, с какой стороны смотреть на происходящее. И, конечно же, у него прекрасно вышло выбить из Лодура дурь — сердце все еще холодило временами, когда Тор только смел вспомнить этот разбитый, уничтоженный скулеж из-за стены.       Никогда он не слышал такой бесконечной агонии. И никогда не думал, что станет ее причиной.       Но вот с утра в его двери постучалась женщина. Она была добра, мила и столь часто улыбалась — только бы спрятать горечь на самом глазном дне — что Тор понял: не хочет расставаться.       Правда, не с ней.       Он понял, что не хочет расставаться с Лодуром, который тоже может быть таким. Который может травить забавные байки из своей жизни и который может улыбаться. Который может быть рядом и просто создавать уют своим существованием. Который… Может многое.       И просто прячет это.       Его матери Тор ничего не рассказывает. Он улыбается ей и лжет, что его жилец — самый покорный и лучший. Что он топит исправно. Что он хорошо питается. И что не пропускает учебу совсем.       А еще хорошо учится.       Ведь Лодур действительно хорошо учится — к этой неожиданной мысли Тор приходит на двадцатой минуте разговора с его матерью. Та как раз вторит ему, нахваливает своего прелестного сына, тихо и нежно смеясь, каждый раз как сама же называет его «несносным шалопаем».       А Тор понимает, что не видел его табеля, но буквально недавно слышал, как перебалтывались учителя. И смеялись с собственных слов — повезет тому колледжу, в который Лодур подастся.       Правда, собирается ли он вообще хоть куда-то подаваться? Тор не знает. Никто этого не знает. И вряд ли это знает сам Лодур.       Проведя почти полтора часа наедине с его матерью, он понимает, что, если ублюдок съедет, можно будет больше его не искать. Можно будет больше о нем не думать. Можно будет больше не мучиться.       Ни один из колледжей его не получит, а его мать перестанет так хитро улыбаться, вновь и вновь повторяя Тору:       — Ну уж вы тут за ним присматривайте, пожалуйста.       В одно очередной холодное утро солнце взойдет. Но Лодур уже не проснется. Просто больше не проснется. Не выйдет на балкон покурить. Не закашляется. Не схватится за перочинный ножик, совсем маленький, только бы оградить Тора и докричаться до него.       — Все разваливается, ты видишь?! Если бы я только мог, я бы сделал все, я бы сделал все ради нас, но все, что я могу — оградить тебя! Ты найдешь кого-то получше! Ты сможешь с этим справиться, но я — нет. Я не могу тянуть тебя на дно. Там темно и холодно. А ты для этого слишком живой!       От всего этого скопа мыслей у Тора наступает неожиданный ступор. Он замирает, наверное, минут на десять, продолжая кивать, улыбаться и поддакивать, но уже ничего не слышит. И не боится. И не печалится.       Просто волна злобы из-за самопровозглашенного сухого закона становится волной осознания и топит его — мать Лодура ничего не замечает. Она полна любви и она полна заботы. Тор чувствует незаметное утешение, ведь у засранца хотя бы было счастливое детство. И его родители его приняли. И его родители его поняли.       Когда-то давно Тор слышал фразу о том, что выбор всегда порождает сомнения, но сомнения никому не делают чести. Замерев за собственным столом, в собственной кухне, он становится перед выбором, но почему-то не сомневается.       И совсем не боится.       Лодур приносится разгневанным вихрем — у него разрядился телефон по ходу в магазин и он на час перепутал время приезда матери, но только отзвонившись и поняв, где она, тут же ворвался. Он был недоволен: рыкнув что-то коротко и без местоимения, тут же утащил мать в свою квартиру, а затем и вовсе увел прочь, чтобы показать город.       Тор не запомнил его злые, перепуганные глаза и все трясущиеся руки, но запомнил слова о том, что они поговорят вечером. Тор запомнил их, потому что был конец февраля. Но никто не собирался позволять Лодуру съезжать в начале марта.       И вот теперь он стоял тут. Курил, ждал, тихо посмеивался, думая о рассказах этой чудесной женщины о детстве его соула. И не думал о том, что случилось под Рождество. Не думал о том, насколько погано и мерзко он себя вел. Насколько непозволительно груб был.       Вечер накатывал медленно. Солнце садилось в совершенно другой стороне, а небо наверху уже темнело. В этот раз Лодур прошел мимо подворотни быстро. Он был один, и впрочем Тор не удивился. До Амстердама было ехать на автобусе часа три от силы.       К тому же засранец не был настолько радушен, чтобы оставить мать на ночь.       Винить его в этом было бы неправильно, ведь Тор не знал всей истории и всей ситуации: какой бы добродушной и дружелюбной не было женщина, что забрела к нему с утра и оставила за собой след от губной помады на чашке, она ни словом не обмолвилась о трагедии и даже почти не намекала на ориентацию своего ребенка. По этому поводу у Тора уже давно исчезли все противоречивые мысли и чувства. Он прошерстил интернет еще в самом начале и естественно нашел там слишком много того, что предпочел бы никогда в своей жизни не видеть, но в тоже время он помнил каково было целоваться.       Целоваться с Лодуром.       Это было красиво. Тор не смог бы объяснить этого вслух, но то, как засранец двигался, как он дышал, как отвечал или же наоборот держал оборону… Все это было до черта красивым. Даже не сладким или вкусным — это было банально.       Целоваться с Лодуром было красиво — как если смешать все-все существующие краски, но в итоге получить не один лишь черный, а целую пеструю, восхитительную палитру. Вот настолько это было красиво.       Поэтому сомнений у него и не было. Было раздражение из-за того, что Лодур не хочет покоряться быстро и сразу. Была усталость и боль за него, непослушного. Было разочарование, ведь хотелось получить что-то чудесное сразу, а не копаться в навозе в поисках упавшего туда полезного ископаемого.       Но вот сомнений не было. И страх… Казался таким мелочным по сравнению с тем, который остался позади — с того момента, как Лодур потерял сознание, и до того, как он пришел в себя, а после завыл так, что вой взлетел по экспоненте до небес, Тор был перепуганным маленьким ребенком. Он так сильно боялся идти, проверять, мерить пульс и…не ощутить тепла.       Лодур был слишком хрупким.       И все-таки слишком наглым. Когда он прошел мимо переулка, направляясь домой, Тор решил, что успеет докурить только начатую сигарету — не успел. Уже через полминуты в дверь заколотили так, что, казалось, земля разверзнется, если эту дверь никто не откроет сейчас же.       Пришлось тушить бычок. Пришлось идти. Пришлось открывать — это было не столь сложно.       В отличие от того, что нужно было еще выдержать чужое неподдельное раздражение. Оно было горьким. И довольно громким.       — Что ты наболтал ей, олух?! Локи спрашивает тебя, что ты ей наболтал, а? Не смей даже говорить, что распизделся по поводу соулов, Локи тебя на месте убьет! Что ты сказал, а?!       Тыча ему пальцем в грудь и порываясь схватить за грудки, Лодур оттеснил его на пару шагов от входа, но лишь сам себя в ловушку загнал. Тору хватило и пары быстрых шагов, чтобы оказаться у него за спиной и захлопнуть дверь. Закрыть ее собой, не позволяя выйти так просто.       — Ничего я ей не говорил, Локи нужно успокоиться. Сказал, что жрешь нормально, не болеешь, уроки не прогуливаешь… Хрена ли Локи сразу орать на меня начал, а?!       Недовольно поджав губы и сурово рассматривая лицо стоящего перед ним Лодура, Тор выдыхает шумно. Затем склоняет голову немного на бок. Он все еще ждет ответа. Ждет, ждет, но так и не дожидается.       Коротко недовольно фыркнув, Лодур недовольно дергает носиком — Тор замечает это движение, потому что до этого заметил его и у матери Лодура, надо же, это кажется милым — и глаза отводит.       — Ладно. Не важно. Это все за чем Локи пришел, отойди от двери.       Тору и рад бы отойти, но нет. Он для себя уже решил, что, если понадобится, хоть на цепь этого придурка посадит и будет его развлекать картами/анекдотами сутками, только бы тот не ершился и не сбегал постоянно. Мера эта, конечно, уже конечная и фатальная, но кто знает… Жизнь иногда складывается просто охренеть каким удивительным образом.       Коротко откашлявшись и совсем немного собравшись с силами, Тор только начинает свою долгую, внушительную речь:       — Я бы тоже хотел кое-что сказать. Наши отношения…       Как его тут же перебивают. По лицу Лодура ясно, что слушать все это он не намерен и что слышать все это он совершенно не хочет, но в то же время будто бы сомневается. Тор не знает, что творится в его голове. Тор не знает, о чем он думает.       Но Тор видит это сомнение в отведенных прочь глазах и понимает: он хочет знать все. Он хочет пробраться внутрь, порыться в его внутренностях, а затем остаться там. Он хочет стать частью этого. И никогда. Никуда. Не уходить.       — У Локи нет с тобой отношений. Отойди от двери, пока Локи тебе не наподдал!       — Да помню я, как ты мне наподдал! Сам до сих пор в норму вернуться не можешь, идиот!       Фыркнув почти беззлобно, Тор поджимает губы, переплетает на груди руки, а затем впервые в своей жизни видит живого Лодура. Тот вскидывается, кривит губы и, кажется, даже дышать начинает по-настоящему. Дернув руками, он раздувает ноздри раздраженно, топает ногой словно ребенок, а затем срывается с места.       — Локи ты не нужен, ясно?! Локи думает, что ты возомнил о себе дохрена много, сука. В жизни Локи тебе нет места!       Он рычит это все — такое привычное, заезженное и слишком привычное — врываясь на кухню и находя мусорный пакет. Большой, плотный — в него летит первая пустая бутылка, стоящая в шкафу под раковинной. В него же летят и все остальные. Тор с немым восторгом, удивлением и странно-веселым, благоговением наблюдает за тем, как засранец — похоже, его волнение, так хорошо заклеенное кучей пластырей, все-таки вырывается и выплескивает весь свой гной, не давая ему удержаться — носится по его кухне и собирается все его запрятанные пустые или не очень бутылки.       При этом продолжая на него орать.       — Наши отношения?! Нет у Локи никаких с тобой отношений! И не будет, ясно тебе?! Ты чертов пьянчуга, который уже задрал Локи! Ты избил Локи! И наплел матери Локи такой херни, что она почти светилась рассказывая Локи о том, какой ты весь из себя замечательный, хороший… Для Локи ты отвратительный!       Пихнув его в грудь одной рукой, Лодур проносится мимо уверенным, сильным шагом и быстро обшаривает всю комнату. Он не переворачивается все вверх ногами, действуя довольно аккуратно, хоть и неумолимо.       Тор смотрит за ним словно зачарованный: ему не жалко бутылок и ему не жалко себя, ему не жалко своей квартиры, к тому же живой, яркий, хотя на самом деле и просто сорвавшийся Лодур выглядит настолько завораживающе… Ради него хочется изменить себя и весь мир следом.       Давненько у Тора не появлялось этого чувства. С того дня, когда мать и отец так и не вернулись домой, это чувство просто сбежало от него.       — Локи не будет с тобой нежничать, ты, громадина! И Локи тебя не жаль! Хочешь пить?! Да Локи насрать, до смерти заливайся! Только к Локи тогда даже не лезь, ясно?! Такой ты Локи не нужен!       Тщетно пытаясь не улыбаться, Тор все же не сдерживается, когда Лодур замирает перед ним с звенящим пакетом в руках. Он протягивает его вперед, смотрит далеко недобро, но все-таки и не зло совсем. Скорее надуто.       Как ребенок, которого заставляют есть что-то невкусное. И он совсем есть не хочет. Но знает, что деться ему уже совсем некуда. Совсем-совсем некуда.       — Я бросаю пить, а ты остаешься в соседней квартире и прекращаешь отпихивать меня в сторону. Такой уговор мне по душе.       Перенимая от него пакет, Тор улыбается во весь рот, но от вида скорбного, разочарованного и горько-кислого лица Лодура его улыбка расползается лишь шире. Он почти готов рассмеяться.       — Локи думал, ты предложишь что-то тупое, типа начать есть или топить в квартире. Но ты предложил нечто совсем идиотское. Локи почти не удивлен.       Коротко пожав плечами, Тор завязывает пакет и выносит его за входную дверь, чтобы не забыть выкинуть завтра с утра. Бутылки звенят внутри, и они довольно тяжелы, но на самом деле этот неожиданный, спонтанный и довольно нервный жест Лодура ему очень приятен. Слишком приятен.       Но как бы не казалось, что они уже решили все проблемы, ровно через пару секунду оказывается, что это совсем не так: когда Тор сталкивается в дверном проходе с перенервничавшим, пытающимся сбежать засранцем. Они действительно и по-настоящему сталкиваются, потому что Лодур впечатывается лицом ему в грудину, но вместо того, чтобы отскочить, каменеет.       Тор невесомо, почти что неощутимо, приобнимает его за бок. И забывает как дышать, шепча неожиданно для себя самого:       — Локи мог бы остаться на ночь…       — Квартира Локи в двух метрах, идиот. И трахаться с тобой Локи не намерен.       — Но у меня есть неплохой ужин, можно найти какой-нибудь фильм и…       — Локи не любит смотреть с тобой фильмы. Локи тебе не верит.       Его голос звучит приглушенно и головы он не поднимает. Не боится и не опасается, но все же выжидает изменения ситуации — тоже просто не знает, как себя вести теперь.       И что делать.       — У меня в морозилке есть шоколадное мороженное, и если Локи любит…       — Локи не будет спать с тобой за мороженное.       — Тогда я посплю на полу рядом с кроватью.       Коротко фыркнув и потянувшись к открытой входной двери, Тор замечает, как засранец дергается и как у него самого вздрагивают кончики пальцев. Не хочется отпускать его из банального страха — а если сбежит? Если просто уйдет? Если просто исчезнет?       Но после этого ничего не происходит. Лодур дергается, замирает и просто отступает в глубь квартиры. Он еще вначале незапланированной уборки скинул свое пальто, а теперь лишь кутается в плотный, теплый свитер. И трет глаза, отвернувшись — этот жест Тор никак не комментирует из-за обычной банальности:       «Не суди, да не судим будешь».       Он лишь молча закрывает дверь на замок и мысленно перебирает все свои футболки, пытаясь определить какую именно даст парню для сна.       В тот вечер Лодур много язвит, критикует и ведет себя словно настоящий, сварливый дед или может своенравный кот, но Тора это отвлекает. Под вечер желание выпить всегда усиливается. В этот же вечер чужие едкие остроты и звук ножа, быстро нарезающего овощи для салата, не дают ему даже вдохнуть раньше/позже положенного.       Пытаясь то ли проверить что-то, то ли развлечься, он выбирает для просмотра самую любимую свою комедию — Лодур не смеется ни единого разу. Он сидит надутый и собранный весь фильм, но несколько раз Тор замечает, как у него поджимаются пальцы ног. В первый раз он не акцентирует на этом внимание, но вот во второй — так случайно совпавший с хорошей, сочной шуткой на экране — он вскидывает взгляд к лицу соула.       На том усмешка. Ядовитая и чуть презрительная — она исчезает так быстро, стоит Тору глаза поднять, словно является какой-то тайной.       Больше глаз Тор не поднимает. Но на каждой шутке смеется лишь громче, если видит, как у Лодура поджимаются пальцы на ногах. Наверное, это помогает ему сдерживаться, чтобы не засмеяться тоже, но Тор ничего от него не требует.       Все идет своим чередом.       Не столь далеко до одиннадцати фильм заканчивается, и на пару минут в комнате повисает тишина и полутьма. Титры идут почему-то без звука. Тор сидит со страхом шелохнуться.       И кажется он подцепил этот страх от Лодура. В свете экрана, в полутьме, тот выглядит каменной статуей.       — Я… Нужно убрать все на кухню. Я достану Локи футболку, если ему нужно, и потом…       Даже без какого-то сомнительного подтекста Тору неловко. Смущение заливает горло, не давая нормально говорить, но хотя бы не касается кожи. По крайней мере у него. У Лодура, кажется, неловкость заливает его полностью всего — от макушки до пят.       В начале Тору еще кажется, что это неловкость. Когда он слышит:       — И пижамные штаны. Локи… Локи нужны пижамные штаны.       И когда отвечает:       — Я не трону. Мы же обсудили…       Но когда звучит:       — Локи нужны пижамные ш-штаны!       И у Лодура вздрагивает голос; Тор осознает: это страх. Показать. Позволить увидеть. Позволить разочароваться.       В себе.       Коротко кивнув и ответив спокойным согласием, Тор подхватывает несколько тарелок и уносит их на кухню. Лодур идет следом, но старается не встречаться с ним даже взглядом. И догадаться так сложно — сомневается ли он и насколько сильно — но раз он не пытается бежать, Тор решает просто отпустить все происходящее.       И не только позволить, но и не мешать идти всему своим чередом.       В результате его решения все складывается довольно славно. Ни хорошим, ни плохим вывод Тор назвать не может, и поэтому просто вздыхает так спокойно и без капли отчаянья в выражении лица. Лодур берет его вещи и полотенце, Лодур принимает душ, Лодур переодевается в пижаму. Она серая, по сути бесцветная, но по его лицу видно, что она его хотя бы не раздражает.       Тор просто привыкает довольствоваться малым. Даже понимая, что утром может проснуться один, он все равно радуется: засранец не заводит разговор о том, что все это глупо и его собственная кровать ровно за стенкой. Вместо этого он забирается под плед. Укутывается им, подтыкает со всех сторон.       На любые уговоры взять одеяло не реагирует вовсе.       Но уговоры заканчиваются довольно быстро, когда Тор понимает, что шуршание на другой стороне кровати — Лодур пытающийся полчаса кряду согреть ледяные пальцы. Как бы тепло в квартире не было и как бы близка не была весна, он мерз. И собирался продолжить мерзнуть и дальше.       Резко, коротко рявкнув, Тор заставляет его забраться под одеяло и прижаться спиной к своей спине. Подкинутая почти сразу угроза его не пугает вовсе:       — Если ты перевернешься и только посмеешь тронуть, Локи отрежет тебе руки по локти.       Лишь смешит скорее. В отличие от тихого-тихого хриплого шепота, который он слышит с еще полчаса спустя. Сон все никак не идет и кажется, что в воздухе так и висит эта глупая недосказанность, но сказать Тору больше нечего. И поэтому он лежит, чувствуя спиной словно бы каждый отощавший, выступающий позвонок Лодура.       А затем слышит:       — Не жди от Локи многого…       И не может сдержать не присущей ему, но довольно насмешливой/доброй язвительности:       — Я не жду от Локи ничего, кроме того, что он закроет рот и уснет, наконец.