монохром

      Шаткость его положения цвета терракотовой армии императора Цинь Шихуанди. Лодур осознает это ярко/явно в момент, когда забирает свою мать из чужой квартиры. Произошедшее недоразумение вытягивает его из себя клещами и словно засовывает в барабан стиральной машины.       Именно парень из-за стены захлопывает дверцу. И нажимает нужную кнопку.       У Лодура начинает кружиться голова — эфемерно. Он бьется, пытается кричать, пока уровень воды не накрывает его с головой. Вместо порошка парень из-за стены — безжалостный ублюдок, Лодур не может сдаться на его милость, но уже видит, как сдается под уверенно-ведущей его дланью матери, и это выжирает его изнутри — добавляет мягкий песок глины. Она смешивается с водой внутри стиральной машины.       Комки терракотовой грязи липнут к его коже и затыкают его кричащий рот. А затем медленно заполняют его изнутри. Только дело в том, что, как бы он не кичился внутренней пустотой, из него выйдет плохая статуя. Не полая — полная.       Неугомонная, слишком яркая и активная мать подходит сразу после парня из-за стены и добавляет еще немного глины. Она не замолкает ни на секунду, рассказывая о том, какой Тор хороший, какой интересный, какой красивый… Он ведь просто замечательный, слышишь, Лодур?!       Она буквально говорит это вслух через каждое новое предложение. Снова. И снова. И снова. Ее голос, кирпичного цвета, и ее движения, краснобуро-оранжевые, его душат. Без жалости.       А он притворяется, что его не цепляет и что он даже не хочет верить во все эти слова. Лодур только лишь чешет шею. Снова. И снова. И снова. Дышать не становится легче. Глина заполняет его желудок, но желудочный сок не смеет разъесть ее — он вжимается в стенки, пытается удрать куда дальше, а вместо этого лишь выедает его.       Больно.       Притворяться ни к чему, и рядом с матерью Лодур не притворяется. Он не пытается прислушаться к ее словам и ее чувствам — вместо этого пытаясь отвадить себя самого от всех тех сомнительных мыслей, что возникают из-за ее слов — слишком привычно переливающимся через край. Лишь разумно молчит, прогуливается с ней вдоль каналов, забредает в одну из любимых, уютных кофеен в какой-то подворотне, после в музей карикатур и на широкую, отвратительно-ярких цветов набережную. Все это время Лодур чувствует, как его живот тяжелеет — комки глины скользят по пищеводу, а затем просто падают друг на друга в его желудке, создавая целую гору.       Целую терракотовую гору, которая, затвердев, в какой-то момент смещается — когда он под вечер провожает мать на автобус, а та шепчет на ухо:       — Я видела у него метку, мальчик мой. Я верю, что у тебя все-все получится.       Гора из тех самых комков глины смещается, соскальзывает к правому боку, и Лодур чуть не падает, на ногах, подкосившихся от ужасающей боли внутри, и теряя равновесие. Его глаза становятся огромными и потрясенными, а мать обнимает его, но не ждет объятий в ответ. И ни один из них не помнит, когда такое вообще было последний раз.       Потому что не было. И сейчас быть не должно было.       Но случилось. Мать вернулась к стиральной машине. Мать подсыпала еще глиняного порошка. И мать помахала ему на прощание ручкой.       Это было несправедливо настолько, что ему хотелось взвыть и расцарапать парню из-за стены лицо собственными, аккуратными ногтями. Тот не имел никакого медно-коричневого права так подставлять их обоих. Мало им собственных проблем, так теперь Лодур ежедневно будет слышать один и тот же вопрос, который ненавидит уже.       Заранее.       — Как там Тор? Все хорошо?       Что может быть хорошего в том, чтобы иметь в соулах Локи, Лодур не знал. И на самом деле знать не хотел, потому что знал и так. Мерзкий. Сопливый. Вспыльчивый. Грубый. Дорвавшись до подъездной двери, он уже решил тогда, что начистит ублюдку его ублюдское лицо, но вместо этого собрал все его бутылки. Вместо этого заставил выставить их за дверь. Вместо этого снова сел смотреть с ним фильм.       Шаткость его положения цвета терракотовой армии императора Цинь Шихуанди. Она была таковой и таковой оставалась, и Лодур ничегошеньки с ней не мог поделать. Признаваться в том, что ему понравилось целоваться с парнем из-за стены, было не страшно. И говорить с ним тоже было не страшно. Было не страшно язвить ему и даже брать его пижаму.       Это нельзя было назвать страхом, но можно было назвать тревожностью. Лодур чувствовал себя эквилибристом, и был им. Не смотря себе под ноги, он прекрасно знал, что под ним пирамидка, сверху на ней дощечка, круглобокий полый цилиндр, еще одна дощечка, снова цилиндр и так до бесконечности. Будь вокруг шатер, он был бы под самым-самым куполом. Цвета бистра. Или может умбры.       Раскачиваясь под ним на неустойчивой конструкции, Лодур все равно что стоял на земле. Или может лежал в чужой теплой постели, чувствуя спиной сильную, горячую спину.       Это было будто наваждение.       Когда парень из-за стены сказал:       — Я не жду от Локи ничего, кроме того, что он закроет рот и уснет, наконец.       Лодур не расплакался, но заснул. Заснул, не доверяя и поджав ноги так высоко к груди, как только было можно. Да, он поджал ноги и, засыпая, еще долго касался кончиками пальцев ног ягодиц, прикрывая самое мерзкое и унизительное. И он не ушел под утро цвета медвежьего уха. Он спал, пока спалось, и прижимался всей своей спиной к спине парня из-за стены, к чьему имени возвращаться не хотел.       Казалось, стоит вернуться к его имени, как вся эта высокая, хрупкая конструкция решит принять в себя еще несколько дощечек и цилиндров — Лодур полетит вниз головой. Туда, где никто не натянул сетку. Туда, где весь зал рассмеется, когда его шея хрустнет, сломавшись.       Крови не будет. Его просто уберут с манежа ассистенты, и шоу продолжится, ведь шоу должно продолжаться. Шоу должно выглядеть правдоподобно и характерно. Шоу должно выглядеть по-мужски.       Но Лодур — не шоу. Он стоит на верху башни, и не он туда себя загнал. Иногда его все еще подташнивает. Похоже, тогда, когда парень из-за стены пытался его убить, его голова действительно сотряслась бронзовым цветом. Или еще что-то успело случиться, потому что другого объяснения не было: он внемлил словам матери и прислушался к ней.       Он начал думать об этом.       И он в это поверил.       Это было пугающе, потому что нельзя было верить и нельзя было начинать доверять, но мысли уже пошли. Да-да, его мысли появились и начали идти бесконечной чередой из сомнений и желаний. Плотину словно прорвало, потому что он вспомнил, какого это было, когда Тор мимолетно погладил его по голове.       Один лишь раз.       Лодур никогда не считал себя настолько разъебанным, но на этом воспоминании он был готов разрыдаться. Под аккомпанемент голоса матери, повторяющего без остановки:       — Тор хороший… Тор интересный… Тор хороший… Тор такой добрый… Тор такой смешной и гостеприимный… Тор хороший.       Это все звучало слишком убедительно. Хотя, возможно, дело было в том, что Лодур тонул, а Тор в убедительных, уверенных словах его матери выглядел умелым пловцом. И Лодур просто хотел попробовать…       Проснувшись тогда по утру, он не завтракает и сбегает. Парень из-за стены смотрит на него без улыбки, но с понимающим прищуром. Его вид — все еще побитая, камелопардовая псина, но он старается. Он пытается.       Пока Лодур пытается не схватить паническую. И сам чувствует, что сдался слишком быстро. Что слишком резко склонил голову. Но ведь у него сосудистая не в порядке, и вот теперь перед глазами мельтешат эти черные мошки.       А он все крутится, и крутится, и крутится внутри барабана стиральной машины.       После той ночи проходит время. День, два… Да хрен с ним. Он возвращается в школу, приносит справку по болезни и все еще не рассказывает о произошедшем матери. Ей ведь нравится Тор, которого она узнала, но она не знает парня из-за стены и парня с неиспользующимся именем.       Так пусть не знает и дальше. Пусть спит спокойно/несведуще. Пусть никогда не будет вовлечена в этот круговорот боли, отрицания и ярости.       На себя.       Лодур злится на себя. На собственную несостоятельность. На собственную слабость. На собственную… На что он собственно злится, он не знает. После ночи в чужой квартире — уже второй по счету, как его до сих пор земля носит, а парень из-за стены все еще не возведен в сан святых за терпеливость — ему удается вернуться к нормальному питанию и нормальным, постоянным походам в школу. Увольнение больше не кажется такой проблемой, а еще он перестает так агрессивно тереть мочалкой красную черту, когда забирается в душ.       Он начинает захаживать к парню из-за стены чаще. Чай, ужин, домашка, фильмы на выходных… Предлоги настолько смешные и бесполезные, как сучки — сколько не хватайся за них, а все равно тонешь и дальше. До самого последнего Лодур держится и не возвращается к его имени.       А в конце темно-ванильного марта сдается. И просто рушится. Незаметно.       Из-под самого купола шатра.       Его шаткость цвета терракотовой армии императора Цинь Шихуанди. Мать уезжает, но это не значит, что его выпускают из стиральной машинки. Нет. Лодур вращается вместе в барабаном, захлебывается и заполняет себя изнутри глиной по самую макушку.       Процесс стирки завершается в последний день марта. В больнице привычно много народу, а несколько девушек/женщин, находящихся за ним в очереди, косятся немного презрительно. Или может с интересом. Или может со злостью.       Лодур не знает и его это не волнует. Рядом дверь кабинета гинеколога — неприятно. Вокруг стены, светлые и почти искрящиеся — некрасиво. Он слушает музыку до последнего момента, пока вышедший на его поиски врач не трогает его за плечо.       Отвратительно.       Но поделать нечего.       Ежегодный осмотр его нижней, обскубаной части — не его прихоть. Обязательное указание того самого ублюдка-врача, которого Лодур будет ненавидеть до конца своих дней. И вот он снова тут, уже второй раз.       Думает над тем, что пора начинать праздновать. Пора сделать эту самую дату — велосипед, машина, музыка долбится в уши, и он не слышит скрежета тормозов, он не слышит звука удара — традиционным днем, когда можно сходить к в больницу без надобности и отсидеть без надобную очередь, а еще встретить кучу без надобных взглядов толпы наглых, мерзких девок.       Лодур думает над этим, пока проходит в кабинет, пока скидывает рюкзак и пока начинает расстегивать ремень цвета сепии — он обычно не надевает его, но сегодня надел. Лишь ради того, чтобы чувствовать себя более защищенным, а после собственноручно этой защиты лишиться. Медленно вытащить язычок из пряжки и развести концы ремня в стороны.       Вот ради чего все это было затеяно изначально, ведь будем откровенны, если бы он не хотел ходить сюда каждый год, он бы клал на все это метафоричный символ мужского начала, которого у него самого теперь не было. Но нет. Лодур хотел. О, да, он хотел возвращаться сюда.       И чувствовать, как его далеко не метафорично тошнит. Чувствовать, как все пялятся своими грязными глазами, и слышать, как все думают эти свои мерзкие мысли. Раздеваться и каждый раз вновь объяснять врачу, что же тогда случилось.       Каждый раз вновь убеждать, что он не ебанутый, ненормальный транс, которому просто не выдали лицензию. И который нашел другой способ.       Эта теория была такой мерзкой, что казалось ничего хуже нее существовать просто не могло. Однажды, даже мать спросила у него:       — Дорогой, скажи мне… Ты никогда не думал над тем, чтобы… Чтобы, ну, знаешь… Сменить пол?       Из его высокого столба перемешанных объемных фигур коричневого цвета тогда с грохотом вылетело два цилиндра — вначале и в разных местах. Еще три дощечки треснули под его весом после. А вместо манежа неожиданно разверзлась пустота.       И он полетел вниз.       Незадолго до этого, за несколько дней до, он видел, как мать начала на него поглядывать. Он видел, как она неловко косилась и как вновь и вновь отводила глаза. Она боялась спросить его, но она была уверена: нужно узнать точно.       Ведь ответ неясен, по его бледному, посеревшему лицу.       Ведь ответ не понятен, по пачкам его сигарет, теперь уже совсем без стыда раскиданных по дому.       Ведь ответ не очевиден по его голосу, жесткому и неприступному, по его голоду, привычному и не вынужденному, по его глазам, пустым и черно-белым, словно немое кино, и по… По всему вокруг! Ведь ответ не очевиден по всему, что происходит вокруг, и поэтому она спрашивает его несколько дней тупой трусости спустя, она смотрит на него так, словно в этом нет ничего такого, и она глядит на него даже будто понимающе!       Она уверена, что он мог бы сделать такое. Ведь он упертый, да? Ведь он умеет добиваться своих целей, вот так вот, да?!       Ничто в его жизни не могло сравниться с тем моментом, когда она, умбра жженная, усомнилась в нем и в их отношениях. Она забыла о доверии, она забыла о том, как он делился с ней буквально всем и как просил советов в отношениях с мужчинами/в сексе, прорываясь сквозь крайнюю неловкость и нервозность, словно сквозь колючие, ранящие его незаметно дебри… Она просто щелкнула правой кнопкой медной мышки и выбрала удалить все это из своей памяти.       Всего его она просто стерла. Будто бы он никогда и не был.       Стоит ли говорить, что к тому моменту еще даже месяца не прошло с операции? А стоит ли говорить, что к тому моменту он довольно редко говорил это бесполезное «Локи» и что уже задался целью избавиться от этого, потому что чувствовал, что это все неправильно, что так быть не должно? И стоит ли уж добавить что тогда, услышав этот вопрос, рухнув вниз с целого столба дощечек и цилиндров да так и упав на дно, которого не было, он стер себя тоже?!       Да-да, он просто кликнул мышкой медного цвета. Правой ее кнопкой.       Но говорить об этом не стал, потому что не стоило. Никому не стоило говорить о том, как он курил в окне собственной комнаты и не затыкал уши: мать билась в закрытую дверь, мать пыталась воззвать к нему так громко и жалобно. Пока Лодур курил.       И повторял собственное имя без остановки и перерыва, пока оно не потеряло всякий чертов смысл.       Почему мать побежала за ним тогда, к двери его комнаты? Да потому что он ответил ей «Да». Он просто ответил ей то, что она хотела услышать. Она не хотела знать, что это была случайность и что она так несправедливо рухнула на голову его мальчика.       Она хотела думать, что это был его выбор. И теперь он расплачивается за него. Возможно, эти мысли помогали ей спокойнее спать или может додрачивать — Лодур не знал. Лодура больше не было. Был Локи, и Локи было плевать на тему семьи. Локи было плевать на тему «ты должен любить свою мать и выказывать ей уважение». Еще Локи было плевать на себя.       Ему было просто, блять, плевать на эту тему «депрессии не существует». Или на тему «психотерапевт поможет».       Единственным, на что ему было не плевать, были сигареты. И уж точно не мать, которая посмела спросить это, которая посмела подумать это, которая посмела усомниться, она ведь была умной женщиной, но нет, она послушала врача, да-да, она послушала того самого врача, и она просто кликнула. Правой кнопкой мышки.       Лодур тоже просто — не удивился. Каждую минуту своей сознательной жизни он чувствовал, что ему нагло врут о любви. Он чувствовал, что все это — грандиозная шутка. Он давным-давно был готов к моменту, когда текстуры его существования замрут и вдруг не прогрузятся, как должно.       Или же когда красочные декорации просто спадут, обнажая для него банальную правду — он непригоден. Ни для чего.       Шаткость его положения цвета терракотовой армии императора Цинь Шихуанди. Она без оттенков. Цвет, словно глинянный монолит, уже наполнил его изнутри и покрыл снаружи. Он мерзкий. Гадкий. Ужасающе тошнотворный.       Как и Лодур, который забирается в это дурацкое, бесполезное кресло. Как и Лодур который раздвигает ноги.       Это унизительно, и он приходит уже второй раз именно за этим. За тем, чтобы поставить себя на место. Чтобы таким отеческим жестом насмешливого тренера хлопнуть себя по плечу. Чтобы сказать себе с улыбкой, но лишь на губах:       — Сиди-сиди, Локи. Ты сегодня на скамье запасных. Ты всегда на скамье запасных.       Вновь и вновь он будет приходить сюда за этим. Не ради того, чтобы после поплакаться словами патетики или слезами истерики — цвета слишком темной киновари. А ради того, чтобы испить боли и скорби.       Которые им заслужены.       Ведь он испортил своим родителям жизнь.       Ведь он — подкидыш, на которого какой-то ироничный божок нацепил красную черту лишь ради прихоти.       Но не из-за предназначения.       Осмотр проходит совсем как обычно. Он раздвигает ноги, терпит и теряет взгляд в темно-сомоновом потолке, а затем сдвигает ноги назад.       Врач говорит, что все в порядке. Врач предупреждает, что если не начать разрабатывать вагинальное отверстие, ткани могут срастись. Уже за дверью, в коридоре, Лодур смачно посылает его нахуй, потому что не стыдно. И потому что никому он не позволит пихать в эту свою дырку пальцы или еще что. Никогда.       Только закончив свою гневную, совсем маленькую речь, Лодур поднимает глаза и видит Тора. Того самого Тора, который бросил пить и приобрел себе назад свое имя.       Тор идет ему навстречу, в сторону выхода.       Дожидается ли его Лодур? Берите выше. Он разворачивается и выносится из больнички прочь, как будто за ним кто гонится. А после все равно дожидается этого тупицу на курилке, далеко за углом от главного входа и слишком близко к моргу, потому что мертвецам уж точно плевать на табачный дым.       И Лодур дожидается его там. Хотя и не ждет.       Тор просто выходит. Тор просто становится напротив. Тор просто закуривает. И Тор просто говорит:       — Расскажи.       А Лодур покачивается. Под ним на дощечку уже накапало несколько капель пота с его лба и волнительных кончиков пальцев и теперь ноги скользят по нему — немножко. Совсем чуть-чуть, но они скользят. Вся ужасающая конструкция под ним шатается.       Казалось бы, откуда взяться поту, ведь он весь окружен затвердевшей глиной, но Лодур не знает ответа на этот вопрос. Единственное, что знает — сейчас Тор скажет что-то, что заставит его соскользнуть, полететь вниз, а затем разбиться на миллиарды кусочков.       Ведь твердая глина такая ломкая.       — Автомобильная авария, кретин. Локи уже говорил об этом. Его зажало между тачкой и велосипедистом сраным, сломало пару ребер, бедро и хер оторвало. Что еще тебе надо от Локи?!       Лодур скалится диким зверем и агрессивно пытается защититься заранее, до того, как его атакуют. Он настолько неустойчиво себя чувствует, что даже почти готов кинуться на Тора с кулаками, не оборачиваясь на прошлый опыт.       Убьет и убьет — черт с ним.       Пусть только не разбивает.       А Тор щурится то ли от солнца, лезущего в глаза, то ли от дыма табачного, и пожимает плечами. Косит глаза. Задумчиво хмурит брови. Затем пожимает снова.       Лодур готов к его словам почти настолько же, насколько был готов к тому вопросу матери: он видел, что она хочет спросить и боится, боится спросить и хочет. Да, он почти готов, но почти, потому что выражение лица Тора нечитаемо.       А голос — спокоен. И храбр.       — Ну, окей. У меня чай вкусный есть; Локи не хочет посмотреть тот старый американский сериал, про который я ему говорил?       И все равно Лодур падает. Вся глина осыпается песком к его ногам, и он соскальзывает с влажной от его же нервозного пота дощечки — летит вниз. Пол секунды он летит вниз ради того, чтобы тут же встать на ноги.       Опустить взгляд.       Вокруг нет ничего и никогда не было. Ни манежа, ни зрителей, ни колонны из цилиндров и дощечек.       Под ногами асфальт. Рядом бордюр. А он — просто шагнул, чтобы идти дальше. Он не упал. Он не рассыпался.