монохром

      Бездушность происходящего — без души и цвета речного перламутра. Цвет этот светлый, красивый и очень нежный — обманчивый. Этот цвет.       Цвет бездушности происходящего.       Цвет того, что происходит уже два дня спустя — в первом дне апреля. Цвет того, что не является шуткой.       У Лодура много времени в сутках. У него в сутках всегда времени больше, чем у других, потому что его время не занято интернетом или телевизором. Еще его время не занято общением. Оно не занято ничем.       Точнее именно им и занято.       Ничем цвета маренго с подтеками на ребрах цвета пиацца. Цвета его кожи. Цвета его сути. Цвета его сущности.       Именно по причине слишком большого количества времени, Лодур слишком много его уделяет мыслям. Точнее, им он отдает все. И они сжирают все, как несколько дней не кормленные псы или как всеядные свиньи.       Вокруг него расползаются озера крови размером с лужи. Маленькие-маленькие кровавые лужи, которые он пытается обскакивать стороной, прыгая по квадратикам, начерченным на асфальте. Эти лужи происходят из его существующих мыслей: о том, что он проводит у Тора слишком непозволительно много времени.       Так много времени, что время это — проведенное порознь, но рядом — придает Тору смелости. Оно придает ему храбрости. Оно придает ему смелости.       Лодур подозревает, что Тор — как энергетический вампир — от него подпитывается, но он не чувствует себя более пиацца слабым. Поэтому эта идея отпадает.       А Тор — нет. Никуда он, цвета дымящихся углей только без искристых всполохов, не девается и не исчезает. Лодур начинает изучать его квартиру и его жизнь. Лодур входит в это медленно и неохотно, словно между грязевых, узких стен — неудобно, тесно, но если вначале смочить водой, вроде можно проскользнуть.       Выскользнуть.       Вывалиться уже внутри.       Перепачканным грязью и хреново перевернувшейся жизнью.       И оглядеться, чтобы взглянуть, а после увидеть…       Все происходит хорошо изо дня в день. Даже после того, как Тор замечает его в больнице, ничего не происходит. Совсем ничего. Они действительно пьют тот чай, на который Лодур не соглашается. Они действительно начинают смотреть тот сериал, который Лодур смотреть не хочет.       Он, наверное, впервые перестает ждать подвоха, когда Тор отпускает его вечером в его квартиру и не заставляет остаться. Да-да, он, черт побери, впервые перестает ждать подвоха и просто наблюдает за течением происходящего.       Наблюдает со спокойствием гуляющего ранним утром в заброшенной парковой зоне. Лодуру тут нравится. Он смотрит на небо, сквозь ветки, и это успокаивает лишь сильнее. Еще он прислушивается к шорохам вокруг.       Где-то впереди пробегает косуля. Она цвета грозовой тучи. Красивая.       Лодур не хочет лгать — впервые. Но и говорить не станет — он кушает исправно. Еще он исправно спит.       Не потому что Тор за стенкой, и он прибежит/спасет/успокоит. А потому что больше никто не шатается посреди ночи и не гремит бутылками. Больше никто не будет поджидать его с утра на балконе. Больше никто не затащит его за угол в коридоре школы.       Пройдет последний звонок, Тор догонит — без этого уже никуда. Тор догонит и начнет говорить. Тор зайдет за ним следом в магазин. По пути к квартирам Тор затащит его к себе.       Тор не отпустит его до самого вечера.       Но Локи не станет употреблять «они» или «мы», просто потому что «блять». Рано. Неуместно. Не вовремя. Неправильно. Некрасиво. Неспокойно. Неинтересно. Нехорошо. Неладно. Незвучно. Неприятно.       Не.       Вместо этого он вымоет посуду после ужина и, пока Тор будет в туалете, проверит нет ли нигде новых бутылок. Он ничего не найдет. Он тяжело выдохнет и на мгновение опустится на беспомощные корточки.       Спокойствие уже захлестнуло его, и это надолго, но спокойствие не мешает ему чувствовать приближение конца. Спокойствие ему не помешает. И не избавит от нервозности.       Лодур будет сидеть на беспомощных корточках, пока не щелкнет замок и пока Тор не нажмет ручку двери ванной, собираясь выйти. Тогда он подорвется, утрет нос тыльной стороной ладони и спрячет глаза — не потому что каждый раз плачет.       Потому что знает, что глаза, суки, его выдадут. Не сейчас, так в ближайшие пять минут, пока это чувство не уйдет. Чувство тревожности. Чувство, словно что-то еще не разваливается, но развалится вот-вот.       И ничего нельзя будет с этим поделать.       В этот день все начинается также — серо. Утро, день, под вечер Тор тащит его за локоть и захлопывает за ним дверь. Лодуру спокойно: он гуляет по парковой зоне.       Он бродит среди деревьев — ужинает.       Он находит родник — играет с Тором в карты.       Он опускает руки в воду — выигрывает во второй карточный/галиотисовый раз из пяти и слышит:       — Давай потрахаемся?       Вода в роднике прозрачная и цвета речного перламутра. Это цвет бездушности. Это — неожиданность. Это — выстрел.       В левую половину груди.       Пуля проходит в миллиметре от сердца, но от страха случается инфаркт. Глупо. Недальновидно. Смешно.       У Лодура холодеет в грудине, но он не поднимает глаз. Он мешает карты своими пальцами цвета пиацца, и смотрит в воду, которой нет. Он понимает, что у Тора нет души и ничего вообще в грудине нет.       Как у родниковой воды нет святости/освещенности. Она касается его пальцев, и она замораживает их. Она ледяная и бесчувственная. Она тянется выше, не давая ему убежать. И его кровотоки застывают — капилляры, затем вены, а после и артерии. Он замерзает, но все продолжает и продолжает мешать карты.       Руки начинают дрожать, а ему бы только головой об стену побиться — глупый щенок, который только-только начал доверять рукам, что снова его предали. Они снова его предали — эти руки, которые разогревали для него еду, наливали ему чай и подавали ему зажигалку, когда его собственная перегорела.       С зажигалками такое бывает. А вот с ним — никогда.       Он работает без остановки и без остановки пытается. Иногда умереть, иногда пытаться.       Сейчас вот он пытается не уронить всю колоду карт и не рассыпаться за ней следом. Его руки цвета пиацца так сильно подрагивают, а он головы поднять не может. Отсиживается несколько десятков секунд.       Чтобы после заставить себя открыть рот. Для начала.       — Локи…       Лодур мог бы сказать разное, потому что на самом деле на языке вертится слишком многое. К примеру, «так и знал, что ты не выдержишь». Или может «удивлен, что ты так быстро сдался, но передо мой, а не перед бутылкой». Хотя и «не удивлен, но Локи чуть-чуть расстроился» было бы правдой тоже. Говорит ли он все это?       Нет-нет.       Такого он не скажет. Он назовется, а после поднимет голову и посмотрит прямо в глаза.       И скажет. Да-да, он скажет, кинет ему карты и переплетет свои пальцы друг с другом, пряча эту ужасающую дрожь.       — Локи любит по жестче. Ты слишком мягкосердечен.       Пожав плечами, Лодур выдает себя тем, что поднимается и уходит на кухню. Просто сбегает, но на самом деле бежит сломя свою пиацца голову. Еще ему хочется сладкого чая, потому что этот раз — последний, когда он его выпьет тут. Среди этих стен цвета мокрого камня и среди всей этой кварцевой утвари.       В следующий раз, когда он придет, Тор его выебет. Тор просто выебет его, потому что на самом деле Лодур солгал ему — Тор жесток, как никто, и он прекрасно справится с ролью насильника.       Он ведь воин, да. Он не боится боли. Он просто не боится.       Лодур ставит чайник с короткой, холодной мыслью, что он гордится своим соулом. Он гордится им, потому что Тор-то уж точно справится.       Правда, не за них обоих.       Лишь за себя. И этого будет достаточно.       — На этот счет Локи беспокоиться не нужно совсем. Я умею быть жестким и грубым. Уж голова Локи точно помнит мои руки, я прав?       Тор звучит насмешливо и преувеличено горделиво, а еще подступает к нему со спины, но не пытается запереть его в круге своих рук. Не пытается насмешить его этим бездарным клише серо-зеленого чая. Возможно, Лодур даже мог бы поблагодарить его за это, но он не станет.       Не станет благодарить за то, что начал больше есть и глубже дышать. Не станет благодарить за то, что начал меньше замирать взглядом в пустом пространстве и что начал покупать больше судоку.       Но, похоже, пришло время поблагодарить его за ту ужасную, головную боль и за тошноту. Пришло время поблагодарить его за те грубые, пробивающие грудину насквозь слова.       Чтобы после поблагодарить за порванную дырку и бедра, перепачканные в крови. Но не благодарить за изорванное в лоскуты сердце и разорвавшиеся легкие. Только бы не благодарить за то, что растоптал окончательно.       За то, что окончательно убил.       — Ладно. Послезавтра Локи вернется со школы. Локи нужно будет принять душ перед началом. Но если будешь нежничать, Локи тебя убьет голыми руками. Этот уговор…       Лодур не хочет поворачиваться и поэтому не поворачивается. Он может почувствовать агрессивное сексуальное желание и заносчивость Тора — так ему кажется. Однако, когда Тор перебивает его, подступает впритык со спины и обнимает поперек живота, Лодур понимает, что это страх.       Настолько животный ужас, что впору закупаться оружием. Только бы защититься.       — Клин клином выбивается, ты же знаешь. Если я не буду идти напролом, ничего не выйдет. Я же вижу, что ты… Что Локи… Я все вижу.       Тор срывается и, кажется, его колотит судорогой цвета серого шифера. Он целует Лодура в волосы почти невесомо, потому что чувствует, что сейчас точно отхватит за все эти вольности. Но он не отступает.       А Лодур прикрывает глаза. Будто бы он не знает, что надежды нет, а та, что придумал себе Тор — больная идея. Шизофреническая. Иллюзорная. Барвинковая.       У него ничего не получится. Ни у кого уже ничего не получится, как бы Лодур не желал быть спасенным. И как бы Тор не пытался разобраться со всеми проблемами сразу и до жути — его же самого пронзающей насквозь — яростно.       Ему, верно, кажется, что это как с пазлами. И он, верно, думает, что если соберет основной, известный ему кусок сразу, то после будет уже много легче подбирать остатки.       Лодуру страшно от мысли, что он прав. Лодуру страшно от всех тех мыслей, в которых у Тора все получается и вся его, Лодура, патетика, все его страдания просто уходят.       А что же остается? Что останется, если он перестанет быть собой?       — Локи знает, что у тебя не получится. Но Локи согласен потрахаться. Один раз. Ты не будешь лезть Локи в пизду. А после Локи съедет. Ты не будешь искать Локи. Ты будешь жить дальше.       «С этим ощущением потери внутри, ты, правда, готов так сильно рискнуть, ты, правда, готов пойти ва-банк, ты, правда, уверен так сильно в этой затее, что готов проебать все, если она прогорит, тогда ладно, хорошо, Локи полюбил твой чай, но Локи не будет скучать.»       «Локи просто умрет.»       Этого Лодур ему не говорит. Ждет, пока закипит вода. И ждет ответа цвета гейнсборо. Тот настигает его не столь сразу, но все же Тор не сомневается. Его выбор для него очевиден.       А для Лодура — провален. Безсполезен. Ненужен. У них ведь все только начало ладиться, и это звучит как ложь, но и признавать, что Тор прав, Лодур никогда не станет. Возможно, его идея верная — никелевый клин выбивается лишь никелевым и только.       Но она не окупится. А Тор не справится.       И все же он говорит:       — Один раз и я… Я тебя отпущу. Я выдам Локи весь залог и оплату, которую он заплатил за следующие месяцы, если он будет съезжать.       Чайник взрывается свистом, издеваясь над ними обоими, но на самом деле лишь над Лодуром. Потому что он так и не может открыть глаз. Не может его выключить сразу.       И еле может — устоять на ногах.       Последний акт их истории, которой нет, подходит к своему завершению.