Санаторий

      – А если я сделал ошибку? Что тогда?       – Димас, ты так сопьешься, – пожал плечами Антон и забрал бутылку из рук друга. – Кокорин хотел тебя, ты захотел Кокорина, че сливаться-то теперь?       – Нам он нравится, если тебе интересно.       – Тем более, он сильно любит, – добавил Смолов, смакуя на языке скорее вкус вина, чем эти слова, хотя и слова... дикие.       Идти на алкогольный пикник в час ночи - абсурдная идея, но Тарасов не так часто ныл, чтобы не поддержать его. Полузащитник поперся бы даже один, однако, близнецы сразу же согласились и поскакали будить мужчину. Куда же идти втроём-то? Это раньше они могли идти тусоваться втроём хоть в Монголию, хоть нахуй, хоть в Монако. А главное - в любое время суток. Сейчас такого позволить себе было нельзя, иначе Фёдор Михайлович начнёт волноваться и злится. Лучше уж его с собой взять.       Сидя на поляне и распивая на четверых последнюю бутылку вина из запаса, Дима ощущал внутреннее спокойствие. Впереди ещё две недели, чтобы окончательно определиться с ролью Саши в своей жизни. Мысль отпустить окончательно отдавала глухой болью. Все ли у них будет впорядке, когда они вернутся в родные города? Каждый - в свой. В свой клуб. В свою привычную жизнь, где нет и не было глупого “курортного” романа.       Погода решила смиловаться над спортсменами. Несмотря на скорое приближение осени, рассвет начался в четыре тридцать, словно по расписанию. Солнце выходило медленно, освещая своими лучами опушку. Лучей было много, каждый норовил просветить прямо в глаза. Воздух чистый. Дима чувствовал себя в сказке. Природа оказалась такой близкой и… родной. Не надо было ехать в другую страну, чтобы ощутить на себе прохладу утреннего леса. Да и сюда, в санаторий, можно было и не приезжать. Лесок. Опушка. Бутылка вина. Тёплое утро, перерастающее в жаркий день.       – Может, арбуз купить? – случайно вырвалось вслух, и Дима нахмурился.       – Жёлтый, – мечтательно проговорил Лёша.       – А оранжевый тебе не надо, братик? – усмехнулся младший, щелкнув близнеца по носу. – Тебе больше черносливы подойдут.       Игорь проснулся от того, что стало слишком жарко с двух сторон. Простонав, мужчина ощутил, как с одной стороны его прижимает к себе медвежьей лапой Артём, а с другой к нему прижимается Данил, размеренно дыша в грудь отцу. Одеяло валялось в ногах, потому что Дзюбу можно растянуть на два одеяла и ещё кусок пожертвовать Кокорину, ветерану терпения. Попытка вылезти без повреждений оказалась провальной изначально, ведь нападающий сразу же пресек побег и рыкнул куда-то в ухо, мол, лежи спокойно. Акинфеев послушно полежал пять минут, а затем вновь попробовал встать через Даню. Мальчик и его муж сразу же подвинулись друг к другу, греясь об оставленное Игорем тепло. Игорь улыбнулся, как может улыбаться только человек, вставший в шесть утра, начиная собираться. Пусть ещё немного поспят, правильно?       Счастливые младший Акинфеев и Дзюба уплетали сырники из одной тарелки. Кокорин размешивал сахар в кофе, стукая ложкой по всем сторонам стакана, словно специально желая вывести из себя невыспавшихся работников столовой, но Артём, приглядевшись, увидел нервозность и лёгкую панику, что для Саши вообще-то нормой не считалось. О, если это хоть как-то связано с…       – Че зыришь?       – Штаны напузыришь, – на автомате выдохнул Тема, осознавая, что действительно выпал, разглядывая друга все внимательнее и внимательнее, зато друга от его ответа слегка попустило. – У тебя что случилось?       – Я просто сильно про… облажался, короче.       – Давай-ка полностью рассказывай, а то я тебя поймаю, – пригрозил мужчина пальцем.       – Вот знаешь же, что есть Саня Кокорин - гроза мудаков и девичьих слез, а есть Сашка, как Головин, милый и пушистый, – Кокорин шумно вобрал воздух. – Я случайно открыл ему Сашку Кокорина, и он, кажется, больше не хочет… этого.       – Хуйню пронес, извини, – пожал плечами Акинфеев, тут же рассказывая сыну об ужасе этого слова. – Мне вот больше нравится, когда Артём смотрит мультики и не мешается под ногами, смекаешь? Вообще, вам явно лучше поговорить вдвоём, а не с кем-либо ещё.       Ерохин ненавидел рисовую кашу всем сердцем, но второй вторник подряд заботливая повариха старательно делает для надежд российского футбола эту сраную полезную рисовую кашу, отчего приходится, скрипя зубами и вымученно улыбаясь, есть, лишь бы не обидеть женщину. Таисия Петровна обожала пустые тарелки, жизнерадостно кричала с кухни на Миранчуков “а ну-ка доедайте, какие дохлые развелись!” и сильно полюбила за это время Дзюбу, в которого вошёл бы и танк.       Головин внимательно следил за своим парнем, стараясь делать это максимально незаметно, но шпион бы из Сашки получился хреновый, раз Александр, покачав головой, наклонился и обдал ухо своим белоснежным, блин, дыханием. Интимность момента зашкаливала, особенно сейчас, когда портить её было некому. Вратарь лишь следил за ними одним глазом, хотя, если честно, было хорошо видно, что один глаз на Кокорина, а второй на Кавказ. И, к сожалению, это не глупая шуточка насчёт бороды.       – Чего? – чересчур невозмутимый вид, словно парень вообще впервые видит футболиста, сидящего по левую руку.       – Ты не моргал, я подумал, что ты умер, но ты все же ожил и теперь весь красный.       – Очень смешно, – пробурчал Головин, сливаясь со стулом. – Пшенка круче.       – И в этом вся проблема, Сашк. Прикинь, не люблю рисовую.       – Отдай мне, жрать хочу сильно, – пожал плечами парень, зачерпывая последнюю порцию из своей тарелки. – Хоть с ложки покорми.       – Ну да, белок это полезно... – рассмеялся влезающий не в своё дело Кокорин.       Артём пытался не смеяться над серьёзным видом Сани, кормящего пунцового Головина с ложки, однако, это выходило откровенно плохо. Денис и Марио наблюдали за этим с еле заметными улыбками, так же слабо переговариваясь, потому что, судя по всему, они умудрились из-за чего поссориться. Капитан возвел взгляд к небу и попросил Бога их помирить. Бог напомнил, что Артем неверующий и на этом их короткий диалог закончился, не успев начаться.       Марио правда жалко и болезненно видеть себя в зеркале. Есть хотелось сильно, Черри постоянно предлагал и получал вежливый отказ, хотя хотелось выскочить, накричать и откусить кусок Дениса, никак не очередной сушки (потому что бублики в магазинчике около санатория закончились). Понятно, что испанец волновался за своего возлюбленного, его раздражало игнорирование проблемы и внезапная замкнутость. Клятва “все проблемы всегда вместе ведь?”, данная только неделю назад. Но Фернандес молчал, а Черышев больше не спрашивал, наблюдая за поведением мужчины в обычное время.       Тот перестал есть, что напрягало сильнее стены между ними. Стену они еще успеют сломать вместе, как раньше, а вот починить своего СуперМарио можно и не успеть. Что теперь с этим придурком делать? Поругаться ещё больше? Заставить насильно? Бразилец не маленький, насильно в него еду, как в Даню не запихнешь.       Точно, Даня. Марио же обожает детей!       – Мась, давай Данилку к себе возьмем? Пусть Игорь отдохнет? – Акинфеев, чутко услышавший все предложение, снова закатил глаза, раздражаясь.       Кто вообще считает, что он мог устать от общения со своим сыном? Но и отказывать как-то не хотелось. Пусть нянчится, мальчику полезно. Разные люди с разными характерами, странные и смешные, строгие и воспитанные. Отдаёт же его Катя во всякие школы подготовительные, а тут вон какая школа деградации и эволюции одновременно. У них все же есть полные две недели, успеют ещё с Даней провести кучу положительного (совместного) времени. Кивнув, подтверждая слова, что младший полностью к чужим услугам, мужчина даже не хотел думать, почему Денис, нелюбящий детей, вдруг вцепился за распиаринную нынче услугу “посиди с сыном ваших двух капитанов и получи милость в подарок”.       Вспоминать, что Данил - прямой потомок Кати, Акинфеев не стал. Этот мальчик - их с Артёмом ребёнок, хочет этого она или нет. Пусть заведет себе своего, в конце концов! С самого начала понимала, что Игорь ухватится за Даню, как за единственную тонкую тростинку. Тростинку, которая последней могла спасти их брак. И не смогла.       Сын часто спрашивал у него, почему мама ругается и почему он с ними больше не живёт. Вратарь не знал, что сказать мальчику и невесомо касался губами макушки с его, блять, цветом волос. Оказывается, у детей со временем все-таки могут темнеть волосы и меняться едва заметно оттенок глаз. Едва заметно, но уже более похоже на его. Омут,засасывающий мужчину полностью. Как же он, блять, любил своего сына. И совершенно не мог оправдать поведение бывшей жены. Неужели она не чувствует то же самое? Не хочет часто трогать, прижимать к себе, защищать от всего плохого, становясь для сына этим самым “плохим”?       Игорь вышел из своих мыслей, когда к коже на руке прикоснулась чужая рука с покусанными от нервов ногтями. Артем улыбался и все его внутренности излучали безграничную любовь лишь к нему и (блять, Игорь не хотел думать, что Данил, по сути, никто нападающему, но Дзюба ни разу не дал повода для такой мысли, называя младшего Акинфеева своим будущим приемником, отличным нападающим) Дане. Благодарно улыбнувшись в ответ, вратарь почувствовал, словно в животе что-то скрутилось в тугой комок нервов, которые Тёма вымещает на ногтях. Не может быть так, блять, идеально. Просто, блин, не может. И где сейчас искать подвох, разъедающий изнутри?       Антон проснулся от всхлипов Леши, что сразу же напрягло каждую клеточку тела. Эти звуки парень мог узнать из тысячи схожих, потому что то, как плачет близнец ничем не заменяется внутренним чувством, которое слишком развито у них. Обычно близнецы просто более восприимчивы, чем родственники, но младший находится со старшим рядом всю свою жизнь и просто уже не мог иначе. Они буквально приросли к друг другу, как бы не шутили про то, что кого-то из них нужно выкинуть во время уборки. Как можно выкинуть человека, которого читаешь легче, чем себя?       Леша не так часто плакал, точнее, вообще не плакал. Два раза в жизни он попадался на глаза брату и ещё два раза признавал, что такое было. Вот и пятый раз подъехал. Антон даже и не помнил, когда это происходило последний раз. Возможно, лет пять назад, они ведь тогда сильно поругались и не виделись дня четыре, потому что Тоша сорвался погостить к бабушке, неожиданные каникулы-хуикулы, когда ещё такая возможность будет?, а к концу третьего дня выл из-за разъедающего изнутри одиночества. Терпеть сил не оставалось, пришлось возвращаться. Футболист думал, что Алексею все равно, тот же начал ссору, но Леша рыдал и захлебывался слезами, прижимая к себе брата. Так и закончили день, рыдая уже вдвоём.       Плакать для Антона - более нормальная тема. Антон не плакса и вполне себе нормальный парень, однако, во время чересчур грустных фильмов по щеке течёт слеза, мокрая и неприятная. Миранчук часто пытался держать себя в руках, он же мужчина, даже как-то раз устроил себе марафон грустного кино, но тогда уже три слезы катились дождём, стекая на подбородок одной струёй.       – Леш? – брат спрятался под одеялом, греясь под боком. – Леш, ты что, ебанулся?       – Отстань, – втянув воздух через нос, вызвав хлюп, Миранчук напоминал котёнка. – Федя дурак.       – Федя? – мгновенно уцепился за имя футболист.       – Он нас обманывает. Я уверен в этом.       – Леш, ты ебанулся.       – Нет!       – Это не вопрос, братик, – Антон прижался к чужому телу, горячему от обильных слез под одеялом. – Почему ты так решил? Мы же главное Федино горе, как он может нас обманывать?       Старший переполз с бока на грудь, обхватывая правой рукой.       – Ему звонила какая-то баба и спрашивала, когда он приедет, – сразу же выдал Миранчук.       – И что? Ему часто звонят какие-то бабы, которые спрашивают, когда он приедет. Медсестры там, бывшие бабы, наша мать…       – Обычно он сливается или сразу не берет от фанаток или бывших баб, а в этот раз взял, – расстроенные глаза полузащитника выдавали всю печальность ситуации в мыслях Леши. – Прошипел, что надо писать, что мы спим. Он нас обманывает, Тош.       Антон покачал головой.       Саше страшно с Саней до усрачки. Потому что прошлый опыт… не должен был повториться так скоро. В мыслях Головина это должно было случиться как минимум через неделю, а ещё лучше перед отъездом. Но Ерохину достаточно было повернуться попросить зарядку для айпада, чтобы с него стягивали спизженную у Сашки футболку. Носит же, блин, вещи на пару размеров больше, Саше в самый раз. Дурак и модник хуев.       Головин очнулся уже на коленях, смотря на сокомандника снизу вверх. Поймав ответный взгляд, ему хотелось отвести глаза, но внутренние ощущения подсказывали, что не стоит этого делать. И тут же Ерохин застонал и откинул голову, зажмурившись. Не может же он сейчас бросить всё на полпути? Расстегнуть джинсы оказалось целой задачей, чуть ли непосильной, однако, мужчина зарычал, расстегнув самостоятельно и нелепо помогая стягивать.       Стоять на коленях долго не потребовалось, хотя колени после такого побаливали. Твёрдый ламинат, не ковёр, а жаль. Это случилось, словно включённые фары. Мигает, мигает, а затем удар. Противно не было.       – Ты… как? – стараясь невзначай, поинтересовался футболист. – Всё нормально?       – Я пока не понял, – честно ответил Саша и не стал прятаться в себя, в упор глядя на съежившегося защитника. – Расслабься, иначе мне придётся снова встать на колени.       – Ты имел в виду, отсосать.       – Хули ты момент портишь?       Стеснение внезапно пропало, стыд отступил и на вкус оказалось не так уж ужасно. Горьковато, стремненько, но не ужасно. Да блять, как у девушек, что уж тут стесняться, ебаный в рот, если все барьеры сломаны? Ему понравилось, этого должно быть достаточно. И Ерохину тоже понравилось, если бы не понравилось, не улыбался бы так… красиво, даже зрачки расширились, будто ширнулся чем-то. Неужели от обычного, неопытного, дурацкого минета можно получить такое удовольствие, распирающее воздух? Но Александр сидел на кресле, тяжело дышал и не двигался.       – Так ты мне зарядку дашь?       Марио учил Даню словам на испанском, которые мог перевести на русский сам, хоть у мальчика получалось не слишком удачно, как и у Марио с русским, однако, мужчина постоянно подбадривал и успокаивал ребёнка, бегло скакая по трём языкам сразу, словно так и надо. Денис заслушивался каждый раз, когда его солнце так делало, не верил, что Фернандес с ним. Он, блять, не заслуживает Марио. Не заслуживает ни капли сам, как и не заслуживает никакая девушка, фанатка или знакомая. Футболист ЦСКА стал бы идеальным отцом, самым добрым и ласковым; лучше, чем Акинфеев. Жалко, что Денис такого дать не может. Он и ребёнка не хочет, в общем-то. Дети - это классно, когда им пятнадцать. Растить ребёнка - сложно. Черышев не понимал, как вообще Фернандес находил общий язык с малышами. Это же… дети? Не то, чтобы Денис чайлдфри, но и не любитель памперсов и подгузников точно. Все его мысли были о карьере долгие годы до прихода мужчины, а сейчас как-то уже и поздно задумываться. С детьми поздно не бывает, однако, у него самый пик карьеры, о которой они с отцом так мечтали, и отказываться от этого в пользу малыша, как готов сделать это Дзюба… дикость ебучая.       – Мась, чего ребёнка мучаешь? – подошёл к сидящим за столом Черышев. – Ну что, Данилка, будешь испанский учить, чтобы нас понимать?       – Марио смешной, – пожал плечами Акинфеев, не отвечая на вопрос напрямую и сразу же утыкаясь в какую-то брошуру, найденную неподалёку.       – Денис, ты меня любишь? – судя по всему, мальчик уже успел выучить слова “ты” и “любишь”, поскольку казалось, словно кончики ушей у Дани заострились, внимательно подслушивая.       – Конечно, Мась, – ответил на том же испанском футболист. – Ты какой-то не такой последние два дня. Я волнуюсь.       Марио покачал головой, заканчивая разговор. Данил схватил его за большую ладонь своей маленькой, и Денис почувствовал дикое сердцебиение где-то под печенью, хотя сердце находится над.       Антон желал убивать. Он носился по номеру, не слушая уговоры брата сделать вид, будто они ничего не знают. Антон никогда не любил врать. Младший говорил неправду с серьёзным видом, но не врал. Никогда, сука. А Федя их обманывает. И если он думает, что им тоже плевать, то пусть подавиться своими обещаниями общего будущего, потому что не будет больше ни будущего, ни завтра. Капли крови стекали по костяшками, и Леша, кажется, кричал в ответ, путаясь в словах и доказывая невиновность Смолова теми же словами, какими его оправдывал сам Миранчук полчаса назад. А потом сломался.       Потому что он говорил Леше, что такой третий им не нужен. Говорил, когда Леша решил заговорить о том, какого ребёнка они бы хотели. Говорил, когда Леша впускал пьяного Смолова после очередного Фединого проеба. И каждый раз под ложечкой сосало чувство, словно это не последний раз. А может, сразу ссало в душу, как Федя ссыт им.       Все правда думают, что они дети, неспособные самостоятельно жить? Забота - это приятно. Забота от Фёдора Смолова, известного известного русского футболиста, - запрещенный трофей, и все его касания рисует ветер по коже, заставляя съеживаться. Потому что Антон правда говорил. А Леша снова давал шанс.       Младший правда любил Федю, когда тот... Федя. Обычный такой, домашний, утренний. Разгоряченный после секса в душе, сонный листает ленту. А вот Фёдор Смолов...       – Вы чего не…       – Блять, Антон!       – Замолчи!       Ошарашенно. Глупо. Зажимая сломанный нос, мужчина думает лишь о том, откуда кровь. Не может же быть столько с… носа, блин? Взгляд цепляется за сбитые костяшки младшего, за красные глаза старшего, за свой бешеный вид из зеркала. И картинка никак не складывается в единую картинку. Что за хуйня произошла, пока его не было двадцать ебучих минут?       Миранчук встаёт в позу, скрещивает руки на груди, пачкая футболку бордовыми пятнами, но сейчас так похуй. Выжидающе смотрит, ждёт ответа, пожирает изнутри. Смолов думает, что ещё год назад бы от Антона ничего не осталось бы. Делать котёнку больно не хотелось - видимо, он умудрился сделать больно Леше, а за Лешей всегда стоит Антон. Точнее, перед Лешей всегда стоит Антон. Антон плачет на треках Басты и бьёт ебала под эти же треки на остановках в девять вечера, если кто-то подойдёт стрельнуть сигаретку, не признав.       Леша срывается с места, намереваясь кинуться и к мужчине, и к близнецу одновременно. Хватает только взгляда таких же глаз, как у него, чтобы остановиться, не сделав ни шага.       – Пока ты не расскажешь всего, что скрываешь от нас, будешь истекать кровью, – покачал головой Антон.       – Антон.       – Замолчи хотя бы сейчас. Ты не послушал меня ни разу с тех пор, когда я впервые попросил не впускать Смолова. Ты снова и снова давал ему шанс, когда он проебывался, и тянул меня за собой, а теперь и мы с ним съехались, и Федечка умудрился обрасти тайнами, ругая нас за малейшую недосказанность, – правда рубила футболиста напополам, в мыслях всегда крутилась мысль, что это Тоша прощал проступки первыми, уговаривая серьёзного Леху. – Что тебя связывает с Кокориным?       – Ничего, Ан…       – Пиздуй отсюда сейчас же.       – Антон! – старший повис на плече брата, останавливая дальнейшие действия. – Антон.       – Давно уже ничего, а раньше…       – А раньше ты его трахал и отправлял подальше, да? Это только мы у тебя золотые, но, видимо, ненадолго были? – злые слова вливались под кожу, словно новая татуировка, только боль от тату не такая сильная.       Что, блять, в голове у этого мальчишки?       – О чем ты вообще говоришь? У тебя кукуха не поехала?       – Зачем ты опять скрываешь от нас звонок? Что мы не должны услышать? – взгляд Леши проходящий, парень смотрит сквозь, а голос ровный, ни капли былой истерики, и Антона прошибает - уже все выплакал за следующие пять лет. – Почему так сложно сказать правду, если мы тебе надоели?       Осуждающий взгляд колется, и Федя даже уже не вспомнит, когда в его жизни последний раз встречалась игла вне салона и больницы. Тогда было плохо, сейчас, блять, плохо.       – Какая разница, с кем я разговаривал, если это никак вас не касается? –       Тогда почему мы не должны об этом знать?       – А если я хотел купить собаку?       – Какую, сука, собаку, у тебя аллергия, – взрывается младший, подходя вплотную. – Ещё муравьёв, ебаный в рот, купи, чтоб оправдания поблядушкам был. И вечным детям на твоей шее весело, и время бабехам больше уделять можно. Леша, за мной.       Смолов остаётся один и невидящим взглядом смотрит на кровать, в которой ещё час назад они лежали втроём. Господи, близнецы - ебаные королевы драмы, что за пиздец? Купи им собаку, сходи нахуй, вернись и купи леденец…       Акинфеев провожал хлопнувших дверью Миранчуков, впервые не осознавая, кто из них кто. То ли это Тоха, то ли это Лёха. Хорошо, что третьего такого нет. Хотя, наверное, такая подлянка отлично сыграла бы на соперниках. Рано или поздно привыкаешь к одинаковым людям, принимая привычки и разглядывая мелочи. У Алексея взгляд кошачий, домашний и прирученный, а младший самый настоящий лис - дикий зверёк, комочек ненависти.       Вздохнув, Игорь зашёл к себе и на автомате включил телевизор, словно сейчас находился дома. Даже на том же канале остановился, отдернув себя лишь после этого. Мультики. Замечательный телеканал. Залипнувший в переписке Дзюба заинтересованно поднял голову и с радостным воплем пересел на кресло. Конечно, советский мультик, как вратарь мог забыть расписание телеканала…       У Артёма не было особых предпочтений в этой сфере, мужчина спокойно смотрел “Великолепный Гоша” и про польского крота, восторгаясь догадливости животного, но советские и диснеевские мультфильмы плотно залегли в сердечке пламенем, загоралась конструкция после каждой просмотренной серии. Мультфильмы вдохновляли Артема, нападающий питался ими, и Игорь не мог этого понять, все равно поддерживая данное увлечение. Поддерживает же Дзюба его барашков, значит, Акинфеев должен действовать точно так же по отношению к своему капитану. Непривычно, хотя упорно держится на языке. Прямо как гордость, выпирающая даже там. Особенно там.       В номере Тарасова разбилась, судя по звуку, стеклянная тара. Небрежно бросив ключи на холодильник под небольшим экраном, вратарь уселся прямо на колени, не ощущая былой неловкости. На руках таскает, как девчонку, пусть и на коленях держит. Не зря же встречаются.       – Ну и что у нас на сегодня?       – Все серии Винни-Пуха!       – Про вас с Кокориным? – усмехнулся Акинфеев.       – Очень смешно, – пробурчал Дзюба. – Очень остроумно.       Ерохин и не хотел бы смеяться, но смех сам лез наружу, вызывая все новую и новую бурю истерики.       Головин сидел в холле с Данилом под боком. Полдник приятно отложился в животе, спать хотелось невероятно, однако, Игорь захотел прогуляться по лесу со своей семьёй, а совсем сбивать режим со своими ночными прогулками и засыпанием в час ночи не хотелось. Прогуляться, возможно, последний раз с человеком, почти что заменившим ему отца, которого так не хватало на вечных сборах. С самого начала ЦСКА Акинфеев его опекал, поддерживая в неудачах и защищая от злости тренера с одноклубниками. Брал все косяки на себя, одевал Сашке шапку в холодную погоду, тщательно прорабатывал приёмы, забивая на очередное свидание с женой. Парню было очень неловко в такие моменты, даже, вернее сказать, в такие моменты по-блядски хотелось стереться с лица земли от неловкости, но Головин брал себя в руки и внимательно смотрел за всем, что делает наставник. Уроки не прошли даром, отчего Игорь жутко гордился ими двумя.       Дзюба тоже сделал немало для него. Меньше, чем Акинфеев, гораздо меньше. Всегда старался выбить все лучшее для него и Миранчуков, для молодых игроков. Рвал задницу, чтобы Саша оказался в сборной, из раза в раз ссорясь с Черчесовым, доказывая уровень игры футболиста из ЦСКА. И в итоге его взяли. И Артёма тоже взяли.       – Правда детей бьешь, да? – плюхнулся на диван по левую руку Ерохин, листая статью в телефоне. – И на жопу играешь?       Головин вздохнул. Он сам вечный ребёнок, как его вообще можно воспринимать серьёзно? Понятно, Саня стебется, а прочтет статью придурок и будет писать гневные комментарии под каждым фото, какой Головин мудак и зазнавшийся ублюдок. В зеркало на парня смотрел плюшевый цыплёнок с ножом, никак не тот парень из статьи. Неужели он правда так выглядит?       – И Ангелину регулярно подвергает домашнему насилию, – усмехнулся Артём, незаметно фоткая высунувшегося из своей огромной футболки Данила.       Игорь ушёл ещё пятнадцать минут назад искать панамку для своего нападающего, лишь бы ненароком не ебнуло. Иногда тому казалось, будто вместо матери и сотни медиков ему на мозг стучал только один Акинфеев своим здоровьем. Вот не профессия, Артём никогда не следил бы за этим загадочным здоровьем. Вот а что такое “здоровье” по сути? Вечная сила? Вечная молодость? Поздняя импотенция? Мужчина честно пытался слушать советы насчет поддержания иммунитета, но это же так скучно! Тёма, как никто другой, понимал детей и не понимал родителей. Классно же под солнечным ударом оказаться, хоть узнать, каково это. Правда, Игорек говорит, что это будет последнее, что узнает Дзюба.       – Кстати, кто так…       – Сестра, – кратко пояснил Саша, перебирая волосы засыпающего поцана. – Когда ты приходил, я просил её уйти.       – Ну вот, ты меня стесняешься!       – Дурак.       Данил зашевелился, устраиваясь поудобнее.