Санаторий

      Денису хотелось порвать глотку криком, разорвать тишину и убрать-убрать-убрать этот осуждающий взгляд подальше, потому что нет сил, когда самый дорогой человек так смотрит. Так, как будто разочаровался в тебе. Почему “как будто”, если Марио действительно в нем по-блядски разочарован? Черышев с удовольствием ненавидел бы себя со всей силой, что есть, но губы лишь беспорядочно шептали “прости”, он ничего не мог почувствовать внутри, словно всю совесть очистили из него ложкой, а мужчина все так же молчал - то ли не хотел с ним больше разговаривать, то ли подбирал слова под ситуацию, в которой мог оказаться только такой уебок, как он. Блять, он бы давно выкинул сам себя из этой квартиры. Черышев чувствовал себя подавленно, неспособным объяснить, как это могло произойти. Потому что случайно. Потому что он это ни капельки не мог проконтролировать.       – И как давно? – голос Фернандеса звучал хрипло от нервов, но твёрдо и уверенно.       Денис не знал, что на это ответить. Как давно это произошло первый раз? Или как давно случился последний раз? Есть жертвенность, есть верность, а Денис проебался со всем сразу. Звонкая пощёчина рассекла тишину окончательно, и испанец раскрыл рот, но не для того, чтобы рассказать правду окончательно, а от удивления. Марио навис над ним, взгляд некогда добродушных глаз исказился, представляя бездну, в которой он навсегда останется гнить.       – Отвечай! – кричит на русском, хватает длинными пальцами за шею.       Красная щека жгла, сравнимо только с крапивой. Последнее, что помнит Черышев - свой собственный крик, разрывающий пелену тишины окончательно. Денис действительно вырвался, раскрывая глаза чересчур быстро резким движением век. Чужие пальцы на шее холодят кожу, а Марио, склонившись над ним, вытирает соленые дорожки с щёк парня. Испанец перехватывает руку, хватает за запястье и поддается вперёд, накрывая губы напротив.       – Черри, ты до сих пор точно ничего не хочешь мне рассказать?       – Я хочу сказать, что не смогу без тебя быть, – Черышев покачал головой. – Я тебя разбудил, да? Прости, Мась. Дурацкий кошмар приснился. Боюсь тебя потерять. Давай лучше спать.       Фернандес кивнул и вернулся в исходное положение, отворачиваясь к стене. Вообще, бразильцу никогда не нравилось спать у стены, потому что зимой стены были холодными, а ему итак чаще всего именно холодно, но Денис любил раскидывать конечности на спящего на краю Марио, иногда даже сталкивая мужчину. Не то, чтобы футболист обижался на это, просто не хотелось просыпаться на полу. На полу ещё холоднее, чем у стены.       Вздохнув, парень прижался к Масе со спины, одновременно закидывая руку на талию. Они обязательно об этом поговорят. Но пока что ни он сам, ни Марио не готовы к стремительно съзжающей крыше. Мужчина, показывая, что не злится, переплел пальцы и улыбнулся, уже засыпая. Все-таки Черышев - самый лучший его выбор.       – Вот скажи мне, Игорь, в чем сила?       – Артем, ты отходил в зал всего два раза, – Игорь непринужденно застегивал курточку Дане, стараясь не защемить к херам всего ребёнка. – Вчера и вчера вечером какого-то ежа.       – Так я еще сейчас пойду, так что почти три! – фыркнул Дзюба. – Не веришь ты в меня, Игорек.       – Тём, ты просто старый уже. Скоро седина попрет, как у Самедова, а все молодишься, – вратарь усмехнулся, вспомнив Самедова. Чертяга. – Все, мы пошли, а ты можешь дальше придумывать себе занятия, но! Только попробуй получить травму. Аккуратно, понял? Если сломаешь свои косые лапки, я на твою позицию на поле встану.       – Заболотного инфаркт хватит.       Акинфеев махнул рукой, мол, не продолжай, а Данил помахал второму отцу ручкой, единственная радость Игоря в этом мире, потому что Дзюба в его мыслях уже умер от растяжения какого-нибудь пальца. Мужчина понимал, что Артем по этому поводу спокоен - значит, и ему нужно относиться к Тёминому решению не просто спокойно, а трепетно, ведь нападающий всегда готов поддержать своего мужа, но Игорь всегда волновался за близких, так что, было бы странно, если бы он сейчас не нудел.       Даня вчера долго объяснял свою точку зрения, почему он - папа, а Артем - отец. Федя предложил вариант “батя”, и на какой-то момент личико ребенка превратилось в растерянное, мальчик решил обдумать заманчивое предложение, а после все равно отрицательно покачал головой. Бати, в его представлении, были совсем безответственные, а отцы - очень любящие свою семью и, несмотря на большую ответственность, готовые помочь любым способом в любой ситуации. Игорь прекрасно понимал своего сына, потому что Дзюба точно бы порвал задницу за них. За них - звучало странно, но Акинфеев надеялся, что правдиво. Он не думал, что Дзюба примет не только его. Все казалось всё ещё сказкой, в которую вратарю очень сильно хотелось продолжать верить. И которую очень не хотелось бы разбивать о скалы правды. Мужчина понимал, что должен доверять Артему и поэтому старался ревновать по минимуму, однако, червячки сомнения изредка просачивались сквозь внутреннее яблоко раздора с самим собой и кричали: “Игорь Владимирович, он вас точно обманывает! Пиздун!”.       Акинфеев покачал головой, пытаясь выветрить из своей головы этот бред. Какие к хуям червячки сомнения в его прекрасном Дзюбиньо? Артем искренне серьезен с ним, аж предложение сделал. Пьяному ему, конечно, а что от этого меняется? Игорь всегда все помнил, как бы не хотел забыться. Вот контролировать свои действия и слова становилось трудно, но на следующий день выдать стремительно краснеющим сокомандникам воспоминания - легче простого. Иногда именно по этой причине его не берут с собой, правда, Игорь за это никогда не обижался, ему же здоровее будет и лишний вечер с Темой.       А еще предложение было обдуманным. По рассказу Кристины, ей нападающий сделал предложение, испугавшись. Девушка бесшумно вошла, а Дзюба прятал подарок на восьмое марта, отчего метался по комнате подстреленным оленем. Естественно, Крис поинтересовалась, чем он тут таким занимается, но Дзюба никогда не умел придумывать отговорки и выпалил “выходи за меня”. Не так, как ему. Артем говорил серьезно, даже не спрашивал его мнения - а просто ставил перед фактом, что все пойдет по его плану.       – Пап, пойдем к барашкам?       – Там холодно, Дань, – Игорь сильнее обхватил детскую ладошку, сдавливая, но затем четырхнулся, потому что Даня прикусил губу от неприятного ощущения. – Прости, задумался. Прости.       – Все нормально, – сын расплылся в улыбке. – Если там холодно, то мы их должны согреть. По-моему, это логично.       – Да, – кивнул Акинфеев. – Да, ты прав. Позавтракаем и пойдём.       – Пап, – Данил дёрнул отца за руку, обращая на себя внимание. – Ты правда думаешь, что от… отец сломается?       Игоря всегда смешила формулировка “сломается”, но Даня использовал только её, хотя много раз вратарь пытался объяснить, что более правильно говорить “получил травму” или даже “заболел”. Что объяснишь пятилетнему ребёнку, если он искренне верит, что человек может сломаться, как и робот, как и кофеварка? Вот и Акинфееву оставалось лишь мириться с этим.       Саша умиленно смотрел на Александра, что кормил белочку. Что ж, они весьма вовремя зашли в лес, ведь, казалось, абсолютно все белочки этого леса решили внезапно выползти. Головин не верил, что такое вообще возможно, типа, ну как столько белок могут жить в одном месте, да еще и выходить из норок в одно время? Парню казалось, словно он попал в сказку, хотя жил в ней уже третью неделю. Конечно, проживание в санатории уже превращалось в обыденность, которую разбавляли лишь личные любовные драмы. Зато у всех теперь все хорошо.       Саша знал, что идет на опасный шаг, выкладывая Ерохина и бедное животное в сторис, но руки чесались поделиться своим счастьем со всеми. Никто же не поймет, что они вместе по какой-то сторис? В голове футболиста это было дико, но Головин еще многое не знал, а мужчина не спешил его с этим знакомить. Пусть развлекается.       – Ты что, снимаешь? – повернулся к нему Саня.       – А ты что, белку кормишь?       – Логично, – невозмутимо произнес Ерохин, продолжая сюсюкаться с налетающими белками, которые почуяли предстоящую пиздилку за принесенную пищу, отчего каждая скомкано поблагодарила его, а одна даже подарила большую шишку, хотя белки, по сути, были существами не очень умными.       Обиды между Александрами улеглись, потому что один пообещал попробовать снова в максимально короткий срок, а второй перестал накладывать на своего мужчину санкции в виде свадебных доебов. Воздух санатория обоим грел душу, даже несмотря на то, что старший после вчерашнего считал, что у Цыплёнка нет души. Сам Цыплёнок с этим не спорил, злорадно хихикая. Ну и знатную же пиздилку вчера устроил Игорь за барашков, прям как белки. А Саша только сидел и пожимал плечами, потому что ему было поебать и на барашков, и на цвет торта, и на гостей. Главное, чтоб футбольная семья пришла, Черчесов тост сказал, ну, и жених не проебался.       Тарасов не думал, что это произойдёт во вторник утром, но Кокорин определённо подготовился, входя в его номер, как в свой. Дима не был подготовлен к выложенным на тумбочке смазке и презервативам, поэтому лишь шумно сглотнул, взглядом указывая, мол, к чему это. Прекрасно ведь знал, к чему это. А еще петербуржец знал, что он знал, отчего скрестил руки на груди и усмехнулся, начиная игру в переглядки.       – Ты настолько уверен в том, что хочешь этого?       – Бля, Дим, не ломайся, – нахмурился Саша, опускаясь на кровать сбоку. – Если я подставляюсь, то явно я понимаю, чего хочу. Если ты не понял, то я разъясню: я хочу, чтоб ты меня трахнул. Теперь ты готов к этому?       – Да, – вздохнул железнодорожник.       У Кокорина победно засветились глаза, что означало только одно - слово не воробей. Во вторник утром, коли повторяться, и жить-то не особо хотелось, а тут целое ебаться. Тарасову не хотелось разочаровывать приготовившегося Сашку, а Сашка правда приготовился, раз купил не абы какие презики, а со вкусами и ебучими пупырышками. Он же, блять, Кокорин.       Дима нежно провёл по шее, сдавливая и рыкая, чтобы мужчина на его коленях успокоился и не ерзал, мешая процессу. Совсем немного и можно будет, совсем немного осталось, немного. Мысли уже заметно путались из-за ебучих стонов, самому хотелось почувствовать процесс на личном, блин, процессоре, но надо оставаться единственным адекватным в этом номере, не поддаваясь соблазнам. Соблазну, одному такому, на поле постоянно нападает.       – Блять, я не стеклянный, мне уже мало, – Саша цепляется пальцами за плечи, удерживаясь в шатком положении.       – Ладно.       Хоп. Пальцы на плечах превращаются в когтищи, вонзенные в кожу. Кокорин прикрыл глаза, а у Димы дыхание перехватило - картинка завораживает вообще-то, потому что мужчина покраснел и прикусил нижнюю губу как-то мягко, по-кокорински, и сам первое движение сделать решил, а Дима не против вообще-то, потому что сам он способен только залипать. Даже шептать ничего сил нет.       Миранчуки не могли поверить в Федину покупку, на них еще столько денег никогда не тратили, но Федя не принимал возвращения этой суммы, ведь всё для своих мальчиков. И собака эта ебучая, которая своих хозяев дожидается, и квартира, и слетать они могут хоть в Аргентину, хоть в Бразилию. Антон чувствовал в этом подвох, Леша чувствовал шок, Федя не чувствовал ничего, кроме большой гордости за себя. Квартира на фотографиях абсолютно впечатлила обоих. Правда, младший сразу же сказал, что будет ремонт, который оплатят они. Смолов важно покивал головой, мол, да, конечно, но на самом деле у него уже была отложена сумма на ремонт. Потом просто будет незаметно возвращать Миранчукам эти деньги. Все для своих мальчиков, как говорится.       – А собаку как назовём?       – Какой пол вообще? – вяло отозвался Тоша из-под одеяла.       – Женский, собака же, – пожал плечами Федор Михайлович.       – Тогда Глаша.       – Какая Глаша? – резко выпутался Миранчук. – Братик, ты яко ебанулся?       – Слыш, критикуешь - предлагай, – отрезал приближающийся спор Леша.       – Тоня.       – Тош, ты охуел? Я говорю, предлагай, а не хуйню предлагай.       Антон любил критиковать варианты брата и когда те оказывались удачными, и когда неудачными, поэтому Леша считал, что все идеи у него заебись, в то время, как у Антона просто не было фантазии. Впрочем, так считал не только старший, а у Антона просто не было фантазии. Рыбок, живших у них до этого, звали Леша и Тоша, хотя Алексей звал их Леша и Уебоша, прекрасно различая, кто из них Леша, а кто Уебоша. Он мстительно кивал брату во время перепалок, мол, вон твоя Уебоша плывет, не хочешь составить ей компанию и уплыть отсюда нахуй?       – Предлагаю назвать её именем, которое и мужское, и женское, – вставил Федор, складывая ноги младшему на ляшки.       – Саша?       – Стас? В честь Черчесова, прикольно же, – внезапно выпалил Антон, чем удивил своих парней хорошей идеей.       – Будет Стасей, – подвел итог Смолов. – А теперь завалите ебало и пошлите смотреть мультики, пока это все не привело к вашей пятой ссоре.       Близнецы кивнули, подползая с двух сторон.       Денис чувствовал, как на шее смыкаются пальцы, после чего он начинал задыхаться и открывал глаза. После пятого такого сна, нервы знатно шалили. Нервно посмеиваясь, нервно вылезая из кровати, чтобы нервно не разбудить Марио, Черышев пытался понять, с чего он так загнался, но ответ не приходил на ум, зато к нему подошёл заспанный Фернандес, укладываясь подбородком на плечо. От мужчины исходило тепло, горячие ладони грели живот, а жар от дыхания на ухо доставал сорока градусов. Над ними всходило солнце. Черышев надеялся, что этот восход будет знаменательным и для него. Истязания себя выходили из всех краев, заставляя задыхаться. Наспех возникшая в голове молитва скакала со строчки на строчку, Денис даже не помнил, какая это, но Марио подхватил, шепотом стараясь попадать под его быстрый речитатив.       – Аминь?       – Аминь, Черри.       Испанец почувствовал некое облегчение, расслабляясь в коконе рук мужчины, даже став будто бы чуть меньше. Солнце уже во всю должно было светить, однако, тучи все так же стояли на страже порядка. Тепло Фернандеса уже не спасало, голую грудь холодило, уходить не хотелось, в голове желая продлить этот момент навсегда. Бразилец вышел с балкона, но не успел парень даже подумать о причине быстрого исчезновения, как на его плечи легло одеяло, а Марио тщательно закутал его, сам оставшись без всего.       – А ты?       – Мне нормально, – покачал головой футболист, вставая в ту же позу, что и две минуты назад.       Игорь мастерски размазывал масло по хлебу, на что Миранчуки внимательно смотрели, запоминая плавное движение рукой. Точнее, Леша запоминал, а Тоша хотел есть. Кашу все еще не принесли, но надо же было такому случиться, что именно в этот день младшему жутко захотелось пшенки - и вот она по расписанию. Сгорая от нетерпения, полузащитник не прикоснулся даже к кофе, не отпил привычно у Феди большую часть его ядерной жидкости, не украл у брата кусок хлеба. Леша в растерянности попытался подсунуть ему бутерброд, который, конечно, не был так же искусно сделан, как у Акинфеева, но хотя бы с любовью и от души - на том бы спасибо сказал, идиот, а этот даже не заметил его стараний, мотая головой в поиске официантки. Леша подсунул второй, следующий намазывая уже Феде, морщившимуся из-за перебора с кофе. Даже Данил вел себя спокойнее, чем младший Миранчук в это утро.       – Так когда мы по домам? – невзначай спросил Денис, размешивая сахар в какао, хоть и знал, что нельзя, но от желания выпить напиток богов удержаться не смог.       – Что, уже не выдерживаешь замечатого отдыха? – Кокорин нечаянно ерзнул, отчего зашипел. Нет бы хоть капля ехидства из него ушла, наоборот, даже прибавилось слегонца.       – В пятницу, – Игорь с удовольствием бы, как в детском садике, стукнул бы его ложкой по лбу, однако, он лишь спокойно ответил, словно и не было никаких Кокориных. – В следующую, я имею в виду.       – Так мы не на полную неделю? – удивился Сашка. – Ну ладно.       Саша удовлетворенно запивал йогуртом сушки, хотя хотелось, конечно, бубликов. Разнообразие - не всегда хорошо. Бублики мягкие и сами тают во рту, а сушки и в Африке сухарь ебучий. Заботливо купленный йогурт спасал дело, отчего настроение стремительно росло вверх. Он лежал, смотря мультики, Ерохин же с задумчивым видом жевал одну сушку уже десять минут и закинул ноги на стол. Мужчина чересчур сосредоточенно изучал что-то в телефоне, листая и периодически проигрывая бровями. То поднимет от удивления, то сведет от непоняток, то опустит совсем от злости. Александр, казалось, совсем не контролировал этот процесс, работая на автомате. Мультики давно отошли на второй план, наблюдать за петербуржцем - гораздо интереснее старой серии Губки Боба.       – Саш, – мужчина выровнял голову, и парню пришлось делать вид, словно он вообще ни капли не палил. – Что будет, если мы расстанемся?       – Я думаю, мы не расстанемся, – прокашлялся Головин, подавившись от дурацкого вопроса.       – Если вдруг это случится, то ты обещаешь вернуться домой?       – Ты что, Оксимирона переслушал?       – Головин, блять, – рыкнул Ерохин. – Это важно.       Головин сжался, потому что собственная фамилия звучала недостаточно мягко. Слишком грубо. И вот он вновь напоминает дурацкого цыплёнка, хотя быстро берет себя в руки и прячет испуганный взгляд.       – Саш, я не собираюсь никуда уходить от тебя или расставаться, короче, так просто ты от меня не отделаешься. Тем более, сам предложение это сделал, а я еще недостаточно пробыл в роли невесты.       Саша впервые задумался о том, что им неудобно менять фамилии. Оба Саши, так еще и фамилия будет одна. Но и оставлять свою он не собирался. Саша Ерохин - звучит красиво. Обычно, как он читал, люди берут двойную фамилию, а в их, блин, случае даже такое не прокатит. Вот и как понять, кто из них Саша Ерохин-Головин? Или Головин-Ерохин? Разницы никакой, зато Александру явно приятно было бы. Собственную младший не ненавидел, просто надоевшее “Мало Головин” бесило до невозможности. Надо же было придумать эту дурацкую хренатью. Все испоганили, извратили и испортили в конце концов. Некоторые болельщики вызывали большой восторг, чем Рональду или Месси, а некоторых он бы с удовольствием бы пристрелил своими же руками. Вот рисунки, некоторые фанфики, куклы (не вуду, конечно) и прочая фанатская атрибутика - классно, только вот есть люди, не знающие границ. Пусть делают, что хотят, лишь бы к нему не лезли. Этой формулировки хватало Саше, чтобы не лезть в болото дальше, но что останавливало Ерохина?       Ерохин последние три дня только и делал, что читал фанфики. Сначала закончились фанфики по ним, затем - по Лунтику и Кузе, а ему все мало, он добрался до Игоря и Артема, морщась на глупых сценах. Как авторы вообще это все представляют? Вот просто так, посреди матча, Артем поднимает Игоря на руки, а потом они там же поебались? Оба уже взрослые люди, чтобы не совершать таких глупостей. Казалось бы, Саша ознакомился уже со всем, чем только мог, но и этого ему хватало мало. Так и крышей поехать можно было. Хорошо хоть, Далер не бросал его в сложной ситуации, читая дикие работы вместе с ним. Кузяев не стеснялся читать вслух Лунёву, однако, Лунёв грозился собрать вещи и уехать к Семаку, если тот не перестанет. Татарин ворчал, но поближе двигался к мужчине - боялся, что тот правда уедет к Семаку.       У них в команде было негласное правило, в котором Сережа всегда оставался для всех не просто тренером или другом, а этакой мамочкой. Как в ЦСКА Игорь, только Акинфеев одновременно являлся для своих строгим и мягким родителем, а в их команде Анюков - батя, тренер - мать (к которому все равно никто не терял уважения, ведь Семак мог находить новые интересные связки, работающие на новом уровне, разрабатывать схемы и расстановку так, как не мог никто), а Артем - веселый дядька из пизды, говорящий всегда глупости, из-за чего ты смеёшься и откровенно угораешь над ним, лишь потом осознаешь двойной смысл - Тёма-то пиздяцки прав.       – Пиздец, тут Малахов и баба Глушакова, – скривился Тёма, листая телеканалы в холле, что ему так благородно разрешила администратор.       – А че случилось? – Кокорин поднял голову от газеты.       – Да подожди, слушаю, – Артем сделал погромче. – Он че, серьёзно её отпиздохал? Ну-ка подай телефон, я у него спрошу.       – Ты еблан? – серьёзно спросил Саша. – Так он тебе возьмёт и ответит, пиздит жену или нет. Надо кого-то, кто в Спартаке приближенный к нему хотя бы немного.       – Джикия! – догадался нападающий, через Сашины коленки полез за телефон, начиная строчить Георгию.       Джикия совершенно не обрадовался кучке сообщений от Дзюбы, сморщившись. Максименко под боком заворочался, пытаясь отобрать у своего парня телефон, но тот щелкнул молодого вратаря в нос и отвернулся, ознакамливаясь с написанным. У них с Артёмом были хорошие отношения, слаженные в неплохой дружеский союз, поэтому неудивительно, что тот написан именно ему. Зобнин и Кутепов были по стороне Игоря, а Игорь сплетни не очень ценил. Наверняка Тёма сейчас с Кокорой зависает, им такие темы заходили, до жути становились похожими на бабок у подъезда.       – Ты обещал, что не будешь сегодня трогать телефон, – сонно пробормотал Саша.       – Так Артем пишет, оленёнок.       – Дзюба? И чего ему надо?       – Про Глушакова спрашивает, – пожал плечами Джикия. – Не знаю, что ответить. С одной стороны, сам сплетню пущу, а с другой, это ж Артём, он болтать не будет. Что думаешь?       – Думаю, что Денис не обрадуется, но Денис уже достаточно довыделывался, чтобы мы продолжали к нему прислушиваться, – Максименко было сложно говорить целыми предложениями, но тот постарался сформировать слова в удивительно связанное между собой предложение. – Ты ж теперь капитан, сам и решай, как правильно.       Джикия вздохнул. Почему все самые сложные решения достаются ему? Вратарь лишь пожал плечами на немой вопрос, накрываясь одеялом с головой.       Антон вообще не курил, потому что отставать от брата в плане здоровья - означало не выходить на поле никогда. Он должен во всем быть таким же, как перспективный Леша; уметь играть, будто он, как минимум, Неймар; а он просто простой Миранчук, который не хочет быть кем-то. Пачка сигарет сама легла ему в руки в ларьке, Антон долго косился на неё, не выпуская из рук. Так и оплатил её, дурак.       У них в номере не было балкона, не повезло в общем-то, только что мешает открыть настежь окно? Сам, правда, пропахнет весь, но иногда можно, правда же? Антон успокаивал себя этим. Миранчук сидел на широком подоконнике, высунув ноги в окно, а рядом сидел он, свесив ноги к батарее. Тонкие пальцы сжимали сигарету так, словно обладатель курил каждый день, но Антон знал, что этот такой же. Оба курили когда-то в далеком прошлом целых два раза, тоже - вместе. Ему бы поругаться, что Головин провоняет весь номер, только сил на это не было.       – Иногда я тебя ненавижу за твоё существование, – криво улыбнулся старший в их молодой паре.       – Это взаимно, Тох. Это всегда было взаимно.       Антон хрипло рассмеялся, он всегда так смеялся, потянувшись к пачке и ловко доставая вторую. Головин черканул зажигалкой, Миранчук благодарно кивнул, оба уперлись взглядом в друг друга. У них могла и не могла быть конкуренция, потому что они конкурировали за Лешу, а это само по себе являлось чем-то странным. Не должен брат ревновать к просто другу, а просто друг регулярно огрызаться. Антон всегда появлялся рядом, если Саша хотел потусить со старшим близнецом. Саша всегда сжимал челюсти так сильно, что иногда они готовы были хрустнуть на две части.       Леша появился неожиданно, но как-то по-собственному плавно. Попросил Сашу подвинуться, пятой точкой удачно приземляясь на высокий подоконник, приподнявшись на руках. Антон красноречиво протянул пачку, на что парень покачал головой, забирая сигарету из пальцев брата. Затянулся, выдохнул близнецу в губы. Младший сглотнул. Потому что нельзя даже курить так, сука, идеально.       – Жалко, что у нас бы ничего не получилось, – звонкий голос Леши в тишине звучал петардой. – Если Ерохин будет тебя обижать, то не терпи, а пошли к нам четвертым.       – У нас тут любят и вкусно кормят, – во взгляде второго отчётливо мелькали слова “не лезь, дебил”, и Головин лишь смазанно натянул улыбку, тут улыбаясь - там скалясь, не желая обидеть старшего.       Игорю было совершенно все равно, какой пиздец творился в личной жизни бывшего капитана Спартака, потому что Глушаков бесил излишней самоуверенностью, а на Спартак просто откровенно поебать, но Артем ради этого разговора решил пропустить вечернюю тренировку, отчего отказывать ему в перемывании косточек становилось очень неловко. Дзюба конкретно разобрался в ситуации, поднапряг еще и Кокоринские связи, поэтому теперь ловко оперировал фактами. Акинфеев не понимал такого стремления разобраться в чужой личной жизни, однако, ему оставалось только кивать, создавая иллюзию того, что он внимательно слушает. Артём отошёл от части “все бабы стервы” и перешёл к части “все мужики - козлы”, сам будучи при этом мужиком.       – Тём, – позвал вратарь увлекшегося рассказом нападающего, одновременно с этим чётким движением поправляя рисующему Данилу челку, чтобы не мешалась и не была потом испачкана в краске. – Тебя Данил отцом хочет звать.       – Пап, – младший Акинфеев укоризненно посмотрел на отца, весь заливаясь краской, но уже другой, вмиг становясь красным, как помидор, даже ушки покраснели.       – Так пусть зовёт, – Дзюба четким движением растрепал волосы обратно.       Игорь вздохнул. Логично. Так и будут заправлять и растрепывать волосы, как два дебила.