Путь к тебе

Светлана Сергеевна позвонила мне на следующий день после чёртова, никому не нужного признания Вадима в нетрадиционной ориентации, и ледяным голосом, отчего я виновато вжал голову в плечи, поставила меня в известность о том, что если с её младшим сыном что-нибудь случится из-за нашей ссоры — она спросит с меня. — Пойми меня правильно, Илюш, мне плевать на то, что у вас там произошло и на ваши заморочки, но Дима, когда ему плохо, совсем дурным становится. Ты ведь и сам его неплохо знаешь — не первый год как-никак дружите. Пообещай мне, что будешь держать руку на пульсе и вмешаешься по мере необходимости. Я верю в тебя. От её последних слов стало как-то совсем уж тошно и немедленно захотелось напиться до поросячьего визга. Нет, как старший брат, привыкший с раннего детства к грузу ответственности за мелких, я её неплохо понимал и никак не мог поставить в упрёк её требования и тревогу за Диму, вечно влипающего в какое-нибудь дерьмо, но… Всё утыкалось в это чёртово «но»! Какого лешего он оказался грёбаным педиком, да ещё влюблённым в меня?! Как ему теперь после всей этой правды в глаза смотреть? И где взять смелость и силы для такого необходимого нам обоим откровенного разговора с теперь уже точно бывшим лучшим другом? Бывшим? В самом деле? Вспомнилось, как в начале девяностых мы переехали из деревни в город, где после смерти бабушки, батиной мамы, осталась двухкомнатная квартира, как я познакомился во дворе с оторвой Димкой, ставшим со временем моим другом, будто продолжением меня самого. Он всеми фибрами души ненавидел белые рубашки, которые ему вечно покупала мать, бегал в школу в вытертых джинсах, был лучшим нападающим нашего двора, и ребята вечно звали его погонять мяч, и нежно любил музыку, ни разу в жизни не посетив музыкальную школу. Музыкой с ним, своим младшим сыном дома занималась Светлана Сергеевна, учитель музыки в музыкальном училище. Мы учились, дружили, дрались друг с другом и с чужими пацанами, делили территорию, защищали от хулиганов двух моих братьев, росли, влюблялись, но всегда были вместе, опираясь один на другого. Мы даже в другой город поступать поехали вместе, сняв одну квартиру на двоих. Двухкомнатную, хотя, вполне можно было сэкономить и снять однушку с двумя кроватями, но Димка тогда встал в позу, зачем-то настаивая на раздельных комнатах. Теперь я понимал зачем, но всё равно не понимал как. Как же так вышло, что он влюбился в меня, а я даже ничего не заметил? И когда это произошло? Судя по его поведению довольно давно… Дарье позвонить, что ли? Судя по всему, она должна что-то знать, и может мне прояснить некоторые вопросы. Но заставить себя взять телефон и позвонить ехидной девчонке, с которой мне так и не удалось наладить контакт за все почти четыре года их с Вадимом странно, взаимовыгодной дружбы, я не смог. Вряд ли эта ехидна поделится со мной информацией о Вадиме просто так, вначале высмеет хорошенько, потопчется основательно по болевым точкам, что в моём случае будет явно лишним — далеко не факт, что я сумею поддержать разговор в подобном тоне и не сорвусь на неё. У меня итак нервы порядком расшатаны, а потому звонок к Дарье отменяется. В общем, промаявшись два дня, безуспешно пытаясь уговорить свою совесть заткнуться и не терзать меня на третий день после разговора с матерью Вадима я сдался и после уроков нагрянул в нашу квартиру, решив, что поговорить нам и в самом деле не помешает. Музыка была слышна ещё в подъезде. Какой-то жуткий металл, от которого хотелось повеситься и это лучше всяких слов сказало мне о том, насколько Светлана Сергеевна была права, опасаясь глупостей Димки. Он всегда слушал какой-то мозговынос, когда ему было плохо или гадостно на душе. Друга я обнаружил в его комнате сидящего за столом. Он, обложившись книгами, журналами и тетрадями, делал пометки, периодически присасываясь к уже ополовиненной бутылке коньяка, кричащей своим видом о том, что конструктивного диалога у нас сегодня не получится. Ну, хоть обошлось без той дури, на которую намекала его мать. Хотя, если бы ему пришло в голову самоубиться — я бы опоздал в любом случае, не решаясь прийти ранее и надеясь на то, что он искренне любит жизнь. — Привет, Дим, — громко проговорил я, входя в комнату и снимая с себя куртку. Он крупно вздрогнул от моего голоса, обернулся, колючим взглядом посмотрел мне в глаза и нагло ухмыльнулся. — Пришёл. Надо же, явился всё-таки! А почему один, Иль, без Катеньки? Неужели не боишься такого жуткого меня? И как только твоя женщина тебя вообще отпустила сюда одного? У меня сразу зачесались кулаки от желания врезать ему как следует, разбить лицо, стереть эту неприятную, задевающую за живое усмешку. Не его усмешку, не Димкину, чужую. Какого чёрта лысого он приплетает в наши и без того непонятные, непростые отношения мою любимую девушку?! Он что, хочет окончательно и бесповоротно разругаться, уничтожить нашу дружбу и оттого прицельно бьёт по запретному? Он же меня неплохо знает, как знает и то, что оскорбление Кати я никому не спущу. Даже ему. — Не трогай Катю, Дим. Не надо. Он мрачно хмыкнул, встал и подошёл ко мне на расстояние вытянутой руки. Слишком близко, чтобы я мог чувствовать себя комфортно после того, как узнал о своё друге эту неудобную правду, но отойти на приемлемое расстояние я себе не позволил, не зная, что может прийти ему в голову после такой демонстрации. Ну, дурной он, правда, дурной. — Катю не трогать? Ясно. Твою святую девушку я больше не упоминаю. Но ты так и не ответил, что ты здесь забыл? За вещами пришёл? Надежда? Нет, я решительно отказываюсь об этом думать! Отказываюсь и точка. Хотя бы потому, что мне ещё предстоит узнать у него как обстоят дела и провести лекцию на тему о вреде пьянства, ведь я парень ответственный до жути. А как быть, если только от одних мыслей хочется убежать из квартиры без оглядки. Правильно, только не думать. — Твоя мама звонила мне… — Прости женщине её слабость, — прервал меня он, на что я уже взорвался. — Вадим, чёрт бы тебя драл, не будь мудаком! Уж не знаю каким образом тебе втемяшилось в башку, что ты педик, но это совсем не повод, чтобы срывать на мне своё дурное настроение! Твоя мать любит тебя и поэтому вполне естественно, что она позвонила мне и… — И попросила тебя приглядеть за мной? Оставь, Иль, я не маленький мальчик и вполне сумею выжить и без пригляда. — Ты мой друг, — проговорил я, чувствуя, что говорю не то и не так. Но правильных слов отчего-то не находилось. — Друг?! О какой, к чертям собачьим, дружбе может идти речь, когда тебе просто физически противно находиться в одной комнате со мной? Я к тебе хоть когда-нибудь лез?! — Дим, перестань! Перестань, слышишь? Не надо всё сводить к одному! Я не желаю ничего знать об этой твоей неправильной одержимости ерундой и… — Ерундой?! — взорвался он, когда я уже сам понял, что именно ляпнул и пожалел, что вообще явился сюда. Дурак, дубина стоеросовая! Надо было молча уйти и прийти на следующий день, обдумав всё как следует. — Ерундой? Моя многолетняя любовь для тебя ерунда? Почему же тогда твоя влюблённость в Катеньку не была для тебя такой же ерундой, если чувства для тебя — плюнуть и растереть? — Потому что в отличие от всей этой блажи любовь к женщине и создание семьи правильно, — заявил я, видя муку на его лице и уже почти мечтая о проклятие молчания. Я теряю его сейчас, теряю окончательно и бесповоротно, раня словами, правильными словами, но пришедшими слишком поздно. Было больно и невыносимо горько. Почему всё обязано быть так?! Зачем он с упорством, достойным лучшего применения, твердит то, о чём лучше для всех было бы молчать? В конце концов, это и вправду неправильно! Неправильно одному парню чувствовать тягу к другому. И желать его тоже неправильно. Противоестественно и противно. — Неправильно? Иль, любовь не может быть правильной или неправильной — она просто есть. Или ты думаешь, что я сам рад, что так вышло, что не пытался бороться со своими чувствами? Я люблю тебя с грёбаного подросткового возраста и ненавижу — слышишь меня? — ненавижу тебя любить, зная прекрасно, что ты никогда не ответишь мне взаимностью! Ну не железный же я, в конце концов, чтобы терпеть до бесконечности! Я ненавижу трахаться с другими, представлять тебя на их месте тоже ненавижу! Представлять, что это ты меня дерёшь… Он говорил что-то ещё, но я уже ничего не слышал, пытаясь скинуть ступор и подавить в себе излишне яркое желание что-нибудь сломать бывшему лучшему другу, а то и убить его, чтобы не купал меня в своём дерьме. Я настолько увлёкся попытками подавления гнева, чувствуя, что если сорвусь, то в самом деле могу убить Димку, что упустил из виду тот момент, когда в его дурную голову пришла идея меня поцеловать. Он подскочил ко мне, прижался всем телом и впился жадным поцелуем в губы, буквально насилуя мой рот. Когда я опомнился, то оттолкнул от себя чёртова педика и со всей дури зазвездил ему в нос. Он неудачно попробовал отклониться и кулак вместо носа впечатался в висок, отправив этого идиота в бессознательное состояние надолго. Как я перетрух, глядя на валяющегося на полу Вадима, словами описать невозможно — можно только прочувствовать. Да, он идиот, полный идиот, но убивать я его не хотел даже тогда, когда у него совсем отключились мозги и он полез ко мне с поцелуями, зная что нарывается, что я после такого точно сорвусь. Зачем он это сделал?! Я бегал вокруг Димки, точно ужаленный, не зная, что делать и за что хвататься, щупал его пульс, который от испуга никак не мог услышать, ибо собственное сердце бухало в ушах царь-колоколом, залепил ему пару пощёчин, и даже побрызгал в лицо водой. Поэтому когда он пришёл в чувство, я на ватных ногах добрёл до друга и осел рядом, едва успев повернуть его голову влево и не дав захлебнуться рвотными массами. Сотрясение мозга? Хорошо еще, что живой остался. — Идиот. — Я обязан был попробовать, — криво усмехнулся он, с трудом поднимаясь на ноги и чуть не падая в рвоту, когда его резко повело в сторону. Я подхватил это горе под мышки, дотащил до кровати, принёс таз, поставил рядом с ним и пошел убирать. Брезгливость моя благополучно издохла ещё в детстве, когда я впервые увидел как мама меняла пелёнки вначале Родиону, а потом Владу. — Скорую? — спросил я спустя пять минут, тревожно вглядываясь в расфокусированные глаза Вадима. Он боролся со сном и явно проигрывал ему, и я решил, что скорую всё-таки вызову. А потом подумаю, как быть дальше.