Целованная солнцем

      Было крайне глупо с моей стороны считать все происходящее сном. Надежды на то, что в скором времени я проснусь в своей обыденной жизни, нет. Невозможно так четко ощущать, детально запоминать происходящее и взаимодействовать с окружающим миром. Можно долго убеждать себя в чем угодно, но всё, что сейчас происходит, — не сон. Это, черт ее дери, реальность! Суровая, беспощадная и обманчиво сладкая. В уголках глаз собирались непрошеные слезы.       Золотые кандалы на веснушчатых запястьях с громким щелчком захлопнулись. Как я и предполагала, заплатить за такую безбедную жизнь придется не только безупречным поведением или отличными оценками.       Мне правда хотелось верить, что у меня получится отделаться малой кровью. Я усердно, насколько возможно, учила новый язык, остальные предметы уже знала на достаточном уровне — для начальной школы точно. Если чего-то и не могла вспомнить, то обычно хватало просто прочитать параграф на нужную тему. Играла на треклятом музыкальном инструменте с ангельским терпением. Собственно, с таким же терпением помогала матери в ее мастерской.       Каждый день — как по порочному кругу. Вот я встаю, привожу себя в порядок, спускаюсь вниз, а там меня уже ждет заспанная мама, потягивающая кофе с солью. Она внимательно читает какие-то свои бумаги, как всегда — важные. Взлохмаченные кудри, нерасчесанные и буйные, в утренних лучах кажутся ярче. Её ласковый голос, напевная итальянская речь и ладонь на моей макушке, поцелуй в висок.       — Ты уже проснулась, солнышко? — Лучистые голубые глаза, глядящие на меня с безмерной любовью. И я, уже привыкшая ко всему этому. Улыбаться и отвечать на ласку — уже естественно. Как будто так было всегда. Нет… Так и в правду было всегда.       — Да, мама, доброе утро! — Я обняла ее за талию, щеку холодил шелк ночнушки. От нее пахло дорогими духами и кофе.       — Доброе, доброе, — она отпила из кружки, — ну что, будем завтракать?       Я всегда вставала сама. Мне вообще нравилось делать многие вещи самостоятельно. Поэтому постепенно Хелен привыкла к тому, что у нее «взрослый» ребенок. На ее шутливые сокрушения, что так быстро расти и не позволять ей насладиться материнством в полной мере — кощунственно с моей стороны, я отмахивалась. Мы обе понимали, что в сложившейся ситуации осознанное поведение очень выгодно. У la maman не было достаточно времени, чтобы уделять его мне. А поскольку от няни я категорично отказалась, приходилось импровизировать.       Я часто сидела на ее руках, пока она работала или разбирала документы, иногда она просила меня прочесть ей что-то в бумагах, так мы учили новые слова; когда она работала над подбором тканей, мне тоже разрешалось участвовать и я с удовольствием носилась по студии. Иногда она сидела за эскизами, прося меня почитать ей книгу вслух, а потом мы обсуждали прочитанное. Да и просто валяться на диване в гостиной перед телевизором в обнимку — стало чем-то уютным и по-семейному милым. Особенным.       Но, как я ни брыкалась, от няни никак было не отвертеться из-за частых командировок на несколько дней. Мама ездила в Европу и, чаще, к папе. Она очень скучала по нему, а меня с собой брать не всегда было удобно из-за моей учебы. Ну и я понимала, что они люди взрослые, им хочется побыть вместе и без меня. Из поездок мама тащила на одну сумку больше, чем было изначально. Было даже несколько случаев, когда она брала с собой только дамскую сумочку, а приезжала с чемоданом всяких вещей. Я находила это забавным и отчасти милым. Мне всегда перепадали «сокровища» из этих «сундуков». И еще la maman коллекционировала «свои» журналы, с одеждой, аксессуарами, обувью, духами и косметикой, которую выпускала. Подборка была очень даже внушительная. У нее был талант, запал и желание работать, пусть и продвигались ее коллекции благодаря дедушке с бабушкой, которые поддерживали ее во всем. А отец оплачивал любой каприз, поскольку пока что ощутимой прибыли от ее работы не было. Ну, зато она не скучала тут, в Намимори.       Этот город просто вводил в уныние, я очень хотела оказаться в большом мегаполисе, в центре событий. А тут — тоска. Тихий, зеленый городишко. У нас тут никого не было, и вопрос «Зачем?» всегда повисал в воздухе. Но уезжать в какое-то другое место, как и перевозить меня, мама отказывалась. Со временем знакомых среди горожан у нее прибавилось, и было их гораздо больше, чем у меня. На удивление притягательным человеком она являлась. Всегда знала, что следует сказать, а где лучше промолчать; мастерски владела собой. Еще у Хелен был широкий рот с полными губами, просто созданный для обворожительных ярких улыбок. Местные мужчины с нее глаз свести не могли. И именно это составляло основную проблему и претензию в ссорах между ней и отцом.       Я довольно быстро заметила, что ничего в этой идеальной семье не было прекрасного: Хелен и Ёндо постоянно ругались. По разным поводам. Хелен подозревала мужа в изменах, а еще ей, как и мне, хотелось в большой город, желательно европейский. «Папочка» же — как его пыталась ласково называть при мне «мамочка» — папочка же четко сказал, что мы останемся в Намимори на ближайшие лет десять. Ссоры постоянно происходили из-за разных менталитетов и не только, но больше всё же по этой причине. Схлестывались культура Азии и Европы в одном доме. Причем разных частей Азии и Европы. И это правда выглядело очень странно, хоть и было в этом что-то эдакое. Скучно никогда не было. После жарких ссор могло следовать шумное, со стороны матери, примирение со слезами и мольбами простить ее. А могли и неделями не общаться. Наблюдать их отношения изнутри — как смотреть на угли — вот они горят, а вот только слегка тлеют. И все это по телефону. Фантастика.       Со временем la maman начала беспокоиться о моем психологическом состоянии. Все-таки я значительно отличалась от нормы. Не то чтобы это стало сюрпризом. Скорее, у меня была моральная подготовка к тому, что меня вот-вот раскроют. Не может же взрослый человек двадцать четыре на семь вести себя как ребенок? Как ни посмотри, это просто невозможно. Вообще мое поведение — отдельный разговор, очень меня пугающий и волнующий. Состоявшаяся личность со своим мировоззрением и ценностями в детском теле — это не просто странно. Это ненормально. Как и все правильные взрослые, я могла временами себя вести абсолютно по-детски, дурачиться и от души хохотать. Но случалось это искренне так редко, а симулировать счастье и контролировать свои эмоции целиком сложно. Мне больше было свойственно тихое сосредоточенное существование. Я никогда не кричала и не повышала голос, не закатывала истерик, говорила преимущественно негромко и четко, была послушной дочерью в глазах своих родителей. Если мне говорили сидеть на улице и дышать свежим воздухом — я шла и сидела на лужайке около дома. Если везло — сидела с книгой, если нет — смотрела на небо и ворон считала. Говорили играть на альте — играла.       Поэтому меня и повезли в Токио к англоязычному психологу, под наблюдением у которого я провела полгода. Всё ради спокойствия моей дорогой семьи. Хочется им деньги тратить — пусть. Всё равно они ничего со сложившейся ситуацией не сделают. Я уже даже не помню своего прошлого имени. Теперь существует только Сирша — и никого более. Просто более взрослая, чем следует.       В итоге все сложилось наилучшим для меня образом. Маму успокоили новостью, что я аномально развита для своего возраста и абсолютно здорова как физически, так и эмоционально. И, как следствие этого развития, я перескочила полтора года обучения. В итоге даже заключение психолога получилось обернуть в свою пользу.       Так я и жила, в суете, поглощенная детским бытом. Поэтому приезд отца стал большой неожиданностью. До этого мы с ним общались по телефону, передавая друг другу различные новости — обычно мне приходилось говорить очень много и чересчур восторженно, поэтому эти разговоры, вытягивавшие почти все силы, удовольствием были сомнительным. Но постепенно получалось приучать к более спокойной беседе к взаимному, думаю, удовольствию.       И вот, летом, когда училась в четвертом классе младшей школы, я пришла домой и увидела около забора черную машину. Явно очень дорогую, с водителем внутри. Дома на пороге обнаружилась черная лакированная обувь. Мужская. И вкусно пахло мужским одеколоном, по запаху напоминавшим что-то хвойное. Ничего не стоило сопоставить факты и понять, кто же явился наконец домой. Блудный папаня вернулся со своих золотых корейских кущ. Надо же, вспомнил о жене и ребенке…       Из столовой раздавался мамин щебет и смех. Вкусно пахло выпечкой. Постояв еще немного у входной двери и подумав, какую же реакцию следует выдать ребенку семи лет по отношению к наконец-то вернувшемуся родителю, я опрометью кинулась в столовую. Всё-таки к нему я чувствовала ощутимо меньше тепла и любви. Даже несмотря на воспоминания о прошлом, где мы жили все вместе. Скорее, мои чувства были похожи на благодарность вперемешку с уважением. Он зарабатывал для нас с мамой деньги, обеспечивал безбедную жизнь. И, более того, глотки рвал всем, кто был против него; шел, невзирая ни на что, вперед. Предполагаю, что увез он нас сюда из опасения. Все-таки не последние люди. И много чего можно выпросить у человека его полета шантажом. И жена и дочь — его единственная семья — веская причина для беспокойства.       В столовой сидел он, закинув ногу на ногу. Сейчас, увидев его лично, я могла подтвердить — красив. Темно-каштановые волосы, кошачьи глаза без двойного века, прямой нос, мягкие черты лица, как у всех азиатов. Хорошо сложенный, высокий. Тихая улыбка, гуляющая на его губах и теплые глаза — как куски коричневого сахара. Он был очень, очень хорош собой. Я видела уже многих японцев здесь — и ни одного хотя бы отдаленно похожего.       — Папа! — на пределе такого неискреннего счастья воскликнула я, подбегая и хватая его. Лицо спрятала в ткань пиджака. Не хочу, чтобы он видел мое лицо. Пусть сперва пройдет немного времени… Чтобы мне было проще. Раздался веселый, чуть хриплый смех, меня крепко обняли в ответ. Мерзко ли мне так нагло изображать восторг от встречи? Да не очень. — Я так соскучилась!       — Я тоже очень скучал, Сирша, — ласково сказал он, и в ту же секунду меня подняли в воздух. Я сдавленно запищала (вне зависимости от возраста, когда тебя так поднимают — перехватывает дух). На меня тепло смотрели такие же, как и у меня, глаза. Странный цвет. Мне он не нравился. Лучше бы был голубой, как у матери. — Ну, негодница, я много слышал о тебе от мамы! Ты у меня папина гордость! А как ты выросла!       — Ёндо, если ты будешь ее так хвалить, она совсем зазнается, — весело проговорила Хелен, пряча улыбку в чашке чая. Ее глаза искрились от счастья: наверное, предвкушала вечер. Ведь самое интересное в домах происходит именно ночью? — И так управы на нее нет, совсем от рук отбилась.       — Ну мама! — полным возмущения голосом сказала я. Отец осторожно поставил меня на пол. С искренним любопытством оглядела его. Ну что, пора опять играть в маленькую избалованную принцесску? — Папа, а ты привез мне подарки?       Он хитро смотрел на меня, я точно так же смотрела в ответ. Очень странно, но мы действительно были в чем-то похожи — помимо внешности. И это казалось невероятным. Одно дело — слышать это от матери, совсем другое — видеть самой. И ведь я — не «яблочко от яблони». Бывают в жизни такие странные случаи.       — Так привез?       — И что же, тебе нужны только подарки, а с папой ты побыть не хочешь?       — Ну пап! — капризно протянув это, я надула губы. Как же тяжело…       По столовой разносился веселый смех. На один вечер я почти почувствовала себя частью небольшой, но очень милой и любящей семьи. Как жаль, что это по большей части игра и притворство. Я никогда не смогу их назвать по-настоящему родными людьми. Наверное, что-то похожее чувствуют приемные дети.       Вечером, сидя у себя в комнате на подоконнике и смотря в окно, я грела замерзшие руки о горячую кружку с привычным рисунком бобра в тщетных попытках согреться. Какао жгло губы и язык, немного горчило, но оставляло приятное сладкое послевкусие. Слышался легкий свист ветра, качающего ветви деревьев. В голове было пусто. Мысли текли лениво и неохотно.       Необходимо было обдумать то, что сказали мне родители: на моих школьных каникулах мы поедем заграницу, а конкретнее — в Корею. На «официальные мероприятия». Для того чтобы на меня посмотрели партнеры отца и их семьи. Я все-таки должна как-то участвовать и в светской жизни родителей. К тому же «взрослая» и «сознательная» девочка, такой и похвастаться можно. Какой-то странный культ семьи у азиатских людей: преемственность поколений и тому подобное.       Сложно жить с золотом на запястьях — жаль, что раньше я этого не осознавала в полной мере. В какую сторону меня поведут — в ту и придется пойти. Если остановлюсь, то цепь натянется, и тогда будет уже очень больно — не сомневаюсь, что потащат при любом раскладе. Выбора у меня пока действительно нет. Но я готова сделать все, чтобы никто не смог больше решать за меня. В конце концов, пока это моя жизнь, только я буду решать, как ею распоряжаться. Если уж мое прошлое пропадает во тьме, то позволять отнимать будущее как-то глупо. К тому же я многого могу достичь! И для начала мне необходимо получить полное образование. Желательно — мирового класса. А как известно, такое возможно либо в Англии, либо в Америке. Лучше пока целиться на Лигу Плюща — в Англии меня легко смогут достать, в Америке шанс жить свободно гораздо выше!       А для Лиги Плюща нужны не только достижения в учебе (хотя по большей части деньги решают, кто поступит), участие в культурных мероприятиях тоже важно. Думаю, следует найти себе хобби помимо музыки и кулинарии. Может, попробовать искусство? Или моду, как мама? Тут шанс чего-то достичь больше, хотя бы из-за ее связей. Как же сложно! Мне так хочется жить спокойно, как раньше. Как тогда… И в то же время страшно ничего не делать, боюсь остановиться. Боюсь, что этот сладкий сон в момент может обернуться кошмаром. Меня не отпускают дурные предчувствия… Словно… Еще немного — и случится что-то страшное. Еще чуть-чуть — и моя жизнь пойдет под откос. Золотой паук, сидящий в груди, не дает мне спокойно спать.

Может, мне лучше было умереть?