Целованная солнцем

      Я неверяще смотрела на родителей. Они ни капельки не изменились с нашей последней встречи — не прибавилось морщин, седых волос. Все такие же идеальные, как и всегда. La papa немного постригся, la maman все так же забирала волосы в высокие шикарные прически. На ней был легкий серо-голубой пиджак, который она бы наверняка сняла, если бы так не торопилась. Ее глаза были испуганными и огромными; дрожащей рукой она опиралась на стену, словно бы ноги уже не держали. Отец осматривал меня и Дино, впиваясь в нас острыми, потемневшими карими глазами.       — Здравствуйте, папа, — я почувствовала, как краска сходит с моего лица так же, как с лица Дино. В голове резко стало пусто. Мысли будто закончились. — Мама.       — Сирша, — властный, глубокий и спокойный голос Ёндо резал сердце на куски, — мне повторить вопрос?       — Нет, папа.       — Позвольте! — Дино, отчаянно быстро взял себя в руки, как я погляжу. Перечить отцу сейчас, когда он зол — а он всегда раздосадован, когда не понимает ситуацию — подобно моральному самоубийству. — Мы с Сиршей просто…       — Тебя не спрашивали. — Острый, как миллион иголок, взгляд отца прошил Дино насквозь. Я сглотнула вязкую слюну. — И для тебя она не «Сирша». Поспешу напомнить, что вы чужие люди.       — Да? — Дино, прекрати, хватит нарываться. Остановись… — А мне почему-то кажется, что это вы ей тут чужие.       Это был выстрел разрывным снарядом. Я совсем уж по-дурацки уставилась на решительное и мрачное лицо этого недалекого мазохиста. Черты отца опасно заострились, он сжал правую руку в кулак до белых костяшек. Плотно сжатые зубы и взгляд — о, этот взгляд! — надменный, гордый и выжигающий душу. Почему-почему-почему они не позвонили…       — Ты, видимо, страх потерял с нашей последней встречи, щенок?       — Сирша… — Севший голос матери, поджатые губы и разочарование в голубых глазах. — Сирша, подойди ко мне.       Я, как в каком-то полусне, сделала шаг назад. Мне было так страшно сейчас, так неловко перед отцом и матерью — настолько, что, казалось, сердце остановится в этот самый миг.       Передо мной, как стена, возникла жилистая и сильная рука Дино. Что же ты делаешь, дурак… Зачем злишь их еще больше?!       — Вы разве не понимаете, что пугаете ее?       — Отойди от нее сейчас же. — Отец всегда говорил спокойно. Я никогда не слышала, чтобы он поднимал на кого-то голос.       — И не подумаю. Вы оставили ее одну тут, а теперь вдруг приехали, чтобы играть в семью? Настоящая семья так не поступает.       Напружинившийся Ёндо сделал шаг в направлении Дино.       — Прежде чем кидаться обвинениями, позволь спросить, и перед ответом хорошо подумай. По чьей вине она так далеко от семьи?       — Вы вините меня, — горькая улыбка на широких губах Дино казалась неправильной, — в том, что не я выбирал свою судьбу? Или вы вините всех Каваллоне?       — Не произноси эту проклятую фамилию в моем доме!              Теперь уже я искала опору, чтобы не свалиться на пол от ужаса. Что же я наделала… Не надо было пускать Дино.              Я боялась того, что мог сделать Ёндо в этой ситуации. Этот человек не тот, с кем я могла бы вести себя опрометчиво. Отец всегда держал все под своим контролем, и именно это больше всего пугало меня. Потому что мне могли полностью перекрыть кислород, если бы он посчитал это нужным. И я не сомневалась, что весь кредит доверия, который, несмотря ни на что зарабатывался мною в его глазах за годы упорного труда и послушания, сейчас осыпался карточным ливнем. А мама… На нее было страшно смотреть. Бледная, готовая вот-вот расплакаться, она прижимала руки к алым губам.              — Тебе лучше уйти. — Я опустила голову, чтобы никто не мог увидеть моего лица за ворохом рыжих кудрей. — Сейчас.       — Но!.. — Дино хотел сказать еще что-то, наверняка не понимая, что происходит сейчас. Или понимая, но не до конца. Сейчас он лишний. Пора принимать первую ответственность за свои решения и поступки. Я сама этого хотела. Я сама выбрала свой путь. И — даже если это приведет меня к еще одной ссоре с родителями — не буду жалеть.       — Вон. — Отец, строгий и неприступный, как огромная скала, возвышался над всеми в комнате.              Как только входная дверь захлопнулась, ко мне бросилась мама, поднимая моё лицо, пугающе цепко вглядываясь в глаза, трогая лоб, щеки. Она плакала, усыпая меня поцелуями, наверняка оставляя на моем сером лице красные мазки от губной помады. Отец, стоящий за ее спиной, какой-то потерянный, словно бы разбитый, смотрел на нас, не решаясь подойти и обнять.       Они наверняка хотели вытрясти из меня душу. Но не сейчас. Пока что моя гильотина перенесена на некоторые время. Думаю, первые расспросы будут после чая.              Я не понимала, отчего у Хелен случился приступ любви и нежности. В последнюю нашу встречу, последними ее словами, которые я слышала, было: «Уходи, видеть тебя не желаю!» Мы не виделись с прошлого лета. И этим летом они даже не приехали на мой день рождения. Сперва мы поссорились, потом у меня был второй учебный семестр. А потом умерла бабушка. И мама сказала, что на похоронах меня никто не ждет. Я не могла ее простить за это до сих пор. Пусть я и понимала, что это могло быть из-за Каваллоне и других, изначально хороших, побуждений. Но сердце все равно болезненно сжималось от мысли, что меня лишили возможности сказать «прощай». А дальше… Они были заняты наследством: горы бумаг, обязательств и волокиты. Хоть по документам оно все мое, до совершеннолетия распоряжаться им я не смогу. То, что мне оставила Стелла, было и вправду очень нескромным для девочки четырнадцати лет. И я как-то сама не заметила, как прошли оставшиеся месяцы зимы, вся весна и лето. И вот. Конец сентября. Они вернулись, даже не позвонив.              Я и в будние дни получала от них звонки нечасто. Сама не звонила никогда. Потому что ждала хотя бы одного «прости» от Хелен, которая вспоминала обо мне несколько раз за месяц. Отец звонил дважды в неделю. Хоть разговаривали мы и недолго, но он успевал спрашивать у меня самые обычные вещи — как у меня дела с учебой, как я себя чувствую, нужно ли мне что-нибудь. Иногда он шутил, пусть и немного сухо и жестко, но мне всегда казалось после этих шуток, что ему жаль. Конечно, он никогда бы не произнес этого вслух. Но, пожалуй, обиднее всего было то, что он куда как более занятой, чем мама, так почему же она не могла вспоминать обо мне почаще? И если бы я была менее самодостаточной, если бы была нормальным ребенком, получила бы я больше тепла? Была бы у нас нормальная семья? Моя ли это вина?              Все-таки я всегда стремилась к самостоятельности. Но это вовсе не значило, что мне хотелось одиночества.              — Солнышко… — Нежные ладони и шлейф дорогих духов с цветочным запахом пионов и тягучего ладана. — Господи…              Она выдохнула мне в макушку. Ее тонкие руки обвили меня, как лоза. И, самое страшное, я понимала, отчего она так перепугалась. Как и отец. Потому что я не должна была знать о Каваллоне. Не то что видеть. Или, — о ужас! — пускать его в дом.              — Я жду объяснений. — Глаза отца сверкали громом эмоций. Негодование, непонимание, злость, обида, разочарование — страшный коктейль, который я не могла полностью разобрать на составляющие.              На какое-то мгновение сердце сжалось, а в под веками нестерпимо зажгло. Я обязана этим людям всем, что имею сейчас. Но мои благодарность и понимание вовсе не значили принятие.              — Я не знаю, что сказать, — шелест осенней листвы вместо слов, — у меня тоже много вопросов.       — Милая, как ты себя чувствуешь? — Мама, все так же крепко держащая меня в своих руках, тяжело вздохнула. — Ты выглядишь очень уставшей.       — Всё в порядке, мама, — мой голос дрогнул; в горле собрался ком. Ничто не было в порядке. Она отпустила меня, отошла на пару шагов назад, внимательно осматривая меня всю. Ее лазоревые глаза, полные сожаления, впечатывались в сознание калёным железом. Почему ты смотришь на меня так, словно я что-то значу для тебя?       — Сирша. — Теперь ко мне подошел отец.              Он не был особо тактильным, редко кого-либо обнимал или целовал, даже свою жену. Ёндо почти всегда был холоден и молчалив; в редкие дни, когда мы жили как одна семья, когда все были дома, я помнила его обычным и домашним. Он часто и подолгу молчал, глубоко дышал и словно бы выпивал с жадностью брошенного в пустыне эти моменты. Сейчас я больше понимала эту его черту. Потому что я тоже тянулась к уюту и счастью окружающих. Я любила и ненавидела счастливых людей. По-настоящему счастливых. Потому что мне тоже нужно было немного, совсем чуть-чуть чьей-то искренности. Просто на секунду забыть обо всем и быть под чьей-то защитой. У меня уже не было сил защищать себя самой.              — Кто? — вопрос, прозвучавший раскатом грома. Я понимала без лишних слов, что он хотел спросить.       — Дедушка.              Глубокий вздох. Шумный. И хруст его шеи.              — Я должен отойти. Хелен, я тебя предупреждал.              Глаза мамы вмиг стали жестче и холоднее. Она абсолютно по-английски поджала губы, но все-таки смолчала. La maman проводила взглядом высокую фигуру отца, прежде чем подойти к навесному шкафчику и взять оттуда стакан.              — Их всегда было так много? — Знакомая и привычная английская речь, на которой я говорила гораздо чище, чем на японском. Хелен так и не смогла осилить этот птичий язык.              Я же не понимала, как ей объяснить, что у меня есть кружка для каждого моего товарища по несчастью. Огромный черный стакан Такеши, белая и минималистичная кружка Рёхея, даже у Тсунаёши, Хаято и, — чего уж! — Реборна в этом доме была своя собственная посуда. Поэтому на полке стоял ряд самых обычных стаканов из супермаркета и рядом те, из которых пила мама раньше. Они отличались как Вестминстерский дворец и домик из Бибери*.              И как только она набрала воды, в комнате начал шевелиться Осху. Он вообще был крайне восприимчив к любым волнениям и предпочитал не высовываться, пока все не уляжется. Мама выгнула тонкие брови, выразительно наблюдая за тем, как мой пес осторожно подходит к ней, чтобы понюхать.              — Ты завела собачку? — Сморщив нос, что смотрелось довольно комично, Хелен широким шагом прошла в гостинную. Стакан жалко звякнул о журнальный столик. Она легко опустилась на диван, закидывая ногу на ногу.       — Да. — Говорить о том, что Осху мне притащили на Рождество ребята, не хотелось. Почему-то это казалось слишком личным.       Она похлопала рукой рядом с собой, приглашая. Я опустилась.       — И долго она у тебя?       — Он. — Немного помолчав, продолжила: — Его зовут Осху. С зимы.       — Миленько.              Она растерянно осматривала виляющего хвостом абсолютно радостного пса, который доверчиво жался к ней, выпрашивая внимания. Но мама была не тем человеком, который любил бы животных. Когда ее красивое лицо исказилось в гримасе легкого отвращения, я без слов встала, взяла Осху на руки и понесла к себе в комнату. Если Хелен начнет чихать и жаловаться на то, что ее лицо распухло от аллергии, — я не вынесу. Дверь закрывала с тяжелым сердцем. Было стыдно перед ним.              Спускаться вниз оказалось, пожалуй, еще тяжелее.              — Вы надолго приехали?       Я стояла в дверях, не решаясь опять зайти. Хелен внимательно осматривала гостиную, отмечая про себя все изменения: увеличившееся число подушек на полу, разбросанные игрушки Осху; убранные в ее пустую мастерскую статуэтки и редкие совместные фотографии в рамках. Комната стала минималистичной. Так у меня хотя бы появилась возможность дышать. Без всего того, что мне напоминало, что у меня все-таки есть семья.       — На неделю. Но теперь, — она выделила это слово, снова оглядывая меня и разбирая мысленно на части, — думаю, что задержимся. Сирша, подойди ко мне.       — Да, la maman.       — Что стало с твоей осанкой, ты вопросительный знак проглотила? — Мама рассмеялась, непринужденно и невесомо. Только вот этот смех осел жирными чернильными кляксами на моих плечах. Я выпрямила спину, вставая так, как она меня учила. — Вот, теперь гораздо лучше. И что это за одежда? Мы же тебе покупали красивые платья.       — Я из них уже выросла, мама.       — Да? Тогда нужно будет купить новые. И почему ты не в школе? Разве уже каникулы?       — Нет, мама. Я на домашнем обучении.       — О, это все упрощает! — Хлопок в ладоши не заставил меня вздрогнуть. Она любила этот жест. — Значит, мы можем поехать за покупками в любое время! Разве не прекрасно?       — Это замечательно, мама.              Я не знала, как мне себя вести. Она делала вид, что все в порядке. Как обычно. Хелен всегда была такой — она спускала свои ошибки на тормозах, считая их неважными. Пустяковыми. И даже если бы я смертельно на нее обиделась, мама бы просто не поняла — за что. Хелен была куда как страшнее Ёндо.              Как сказать женщине, которая тебя воспитывала, заботилась и просто любила, пусть и по-своему, что у тебя уже другая жизнь, о которой она не имеет никакого понятия? И все усилия, которые она приложит для того, чтобы вести меня за собой, я не оценю? Как-то раз я попыталась сказать. И вот теперь, спустя год, мы наконец увиделись. Все трудности, с которыми я столкнулась здесь — решала сама. Все время. Никогда не жалуясь ни отцу, ни ей. Ни на пренебрежительное ко мне отношение как к гайдзинке, ни на проблемы с оформлением документов без их присутствия, ни на уверенность некоторых в том, что я на самом деле сирота. Она не знала моих сомнений, страхов, переживаний. Моих слез. Она не знала настоящую меня. Не того я хотела, годами зарабатывая в их глазах уважение, стараясь из последних сил.              Если в детстве, я правда могла сказать, что мы близки, то сейчас — нет.              Все-таки не выдержав, села на одну из подушек. Мама удивленно вскинула брови, но ничего не сказала. Она стала спрашивать меня о школе, о друзьях, о том, чем я увлекаюсь сейчас. И мне было так смешно отвечать ей на эти вопросы, потому что обычно родители знают о своих детях если не все, то многое. И уж точно матери знают, сколько друзей у их детей, сколько времени они проводят за учебой, как развлекаются. Но наша семья точно не подходила под слово «обычно».              Под конец я все-таки немного разговорилась, почувствовав себя увереннее. И уже сама задавала вопросы о том, как сейчас у них с отцом идут дела. Мы с матерью замолчали только когда входная дверь ощутимо хлопнула, а в комнату зашел отец. Он выглядел уже далеко не так идеально, как всегда. Черный пиджак потерялся по пути в гостиную, осталась только водолазка. Остановившись в дверях, Ёндо немного потерянно смотрел на меня, сидящую на полу.              — Ты выросла. — Его голос стал тише, чем тогда, на кухне. И звучал он уже спокойнее, но больше задумчиво. — Не хочешь обняться?              Он вдруг растянул губы в сухой улыбке, разводя руки, как бы приглашая меня. В отличие от Хелен, он всегда предлагал близость, а не вторгался в личное пространство.              Объятья были крепкими. Большие ладони поглаживали меня по спине, а запах одеколона отца я бы узнала из миллионов тысяч. Можжевельник, дым, ветивер и кожа. Словно бы он все утро не ехал в машине, а гулял по лесу в кожаной куртке. Глубокий вдох успокоил, и я вдруг почему-то совсем по-детски захотела, чтобы он не уезжал больше никогда. Потому что с ним всегда чувствуешь себя защищенной. Даже если это давящая гранитная плита, за нее никто не пройдет и меня не тронет.              — Ну вот, а меня она сама никогда не обнимает. Милый, я завидую! — Хелен рассмеялась за моей спиной. — Давайте поедим? Я могу что-то приготовить!       — Чтобы мы все отравились? — Насмешливые подтрунивания отца над матерью всегда вызывали усмешку. Я считала это забавным.       — Милый… — Легкая угроза прошла холодком по щекам.       — Ну, готовь. Думаю, поесть бы не помешало. — Отец опять внимательно рассматривал меня и мое лицо. Я почувствовала подступающую к горлу дурноту. Я не готова есть сейчас, тем более после первого завтрака. — Ты выглядишь больной. Это тот итальянский щенок виноват?       — Нет, папа. — Я кожей чувствовала, что выражение, которое отец бы хотел отпустить в адрес Дино, не прозвучало. Но на душе потеплело. — Не он. Это просто из-за учебы. Много нужно успеть к экзаменам.       — Вот как. — Он кивнул чему-то своему, но сомневаюсь, что поверил. Все-таки обмануть именно его никогда не было хорошей идеей. Кольцо теплых рук разжалось, отпуская. — Ты молодец. Учеба — это важно. Но не переутруждайся.       — Да, папа.       — Мы идем на кухню или нет? — Хелен, изящно встала и подошла к нам. Я уже почти была с ней одного роста.       — Вы идите. Мне еще нужно сделать пару звонков и отправить документы. И, наверное, переоденусь. — Папа начал подниматься по лестнице на второй этаж. Хоть он никогда не жил в этом доме и не задерживался дольше чем на неделю, кое-какие вещи тут все равно были. Немного, но пара домашних кофт, мягких штанов, рубашек и брюк, даже завалявшиеся джинсы — точно были. Время от времени я их отпаривала.       — Ноутбук в машине, милый!              Мама, улыбнувшись ему в спину, почти счастливо выдохнула. И, хлопнув в ладоши, пошла в кухню. Я же направилась за ней, немного переживая о ее желании что-то приготовить. Нет, готовить она умела, но не делала это часто. Скорее снег выпадет в июле, чем Хелен решит приготовить что-то по собственному желанию. Да и раньше, когда она еще жила со мной, к нам приходила нанятая японка, которая готовила еду. Если же она не могла прийти, то меня отводили в кафе или ресторан и кормили там. В редких ситуациях мама готовила сама. Но чудеса случались.              Вообще готовила она очень неплохо, даже вкусно. Правда, после ее готовки оставалась целая гора немытой посуды и локальный бардак на кухне. Но, в целом, что-то в этом было. И то, что она решила «порадовать» свою семью домашней едой, можно назвать милым. Но позвонить домработнице все-таки следовало. Надо попросить ее приходить три раза в неделю, а не один. Беспорядка и пыли станет больше, если родители правда задержатся.              Усевшись на стул за барной стойкой, я наблюдала за тем, как Хелен изучает содержимое полок. Временами она спрашивала у меня, где что лежит, смотрела в холодильник, что-то подсчитывая.              Хелен взяла пульт от небольшого телевизора на тумбочке и включила его; кухню заполнил шум от новостной передачи. Время от времени я слышала журчание воды в раковине: мама мыла овощи, рыбу, промывала рис. Судя по набору специй и продуктов, который она достала, на ланч у нас будет кеджери. И все-таки она больше англичанка. Думаю, дедушка был бы рад сейчас увидеть эту картину. Ему нравилось это блюдо. И он любил, когда ему готовили.              Чем больше я наблюдала за движениями Хелен, за тем, как она ловко все резала, тем больше удивлялась: откуда у меня столько продуктов? Дино что, обнес магазин? Было же всего два пакета. А она уже поставила вариться рыбу, яйца, рис, начала делать какой-то салат, заваривала чай с апельсином, корицей и гвоздикой в стеклянном чайнике. Специи у меня точно были, пряный запах карри щекотал нос.              Пока мама разбирала рыбу, убирая кости, я решила накрыть на стол, все-таки это было немного привычным. Невольно вспомнилось, как я помогала матери Тсунаёши, миссис Саваде. В их доме, наверное, всегда пахнет вкусной едой и уютом. Мне же все происходящее сейчас больше напоминало непозволительную роскошь. Хоть этот глупый мальчишка и жаловался на то, что его отец приезжает раз в миллион лет, у него осталась заботливая и любящая мама, которая всегда будет ждать его дома. Даже у Такеши был мистер Тсуёши, который души в сыне не чаял, хоть и был в каких-то вещах ужасно строг. И пусть я и сомневалась, что все хорошо в семье Ямамото, но лезть не свое дело не собиралась. Это все равно гораздо лучше, чем то, что есть у меня.              — Может, тебе помочь, la maman? Я могу пожарить лук и овощи для риса и рыбы. — Поставив на стол последний прибор, обернулась. Мамины длинные волосы, забранные наверх, пушились и становились похожи на красный нимб. Около ушей было две небольшие милые завитушки.       — Нет, не стоит, я сама все быстренько сделаю, — мама взяла вилку и нож в руки, начиная разделывать рыбу на кусочки, чтобы можно было положить ее к рису и яйцам. — Ты не хочешь мне ничего рассказать?              Внутри заскреблись кошки. Началось…              — Например? — намеренно небрежно бросила я через плечо, наливая себе в кружку ароматный чай.       — Например, о Дино.       — О нем нечего рассказывать, мама.       — Я так не думаю. Как вы с ним познакомились?       — Да никак, мам, — раздраженно отозвалась я, — это просто случайность. Ему стало интересно, вот и все.       — Сирша, ты ведь понимаешь, что такие, как Дино, просто так интересоваться не станут.       — Что ты имеешь в виду под «такие, как», la maman?       — А ты разве… — Хелен резко осеклась. Если я сейчас потяну время, играя в дурочку, то смогу придумать хоть что-нибудь.       — Что? — Отпив из кружки, я прищурила глаза. Вкусно.       — Нет, ничего. — Она поставила сковороду на плиту, положила туда кусок масла.       — Почему вы мне не говорили, что у меня есть троюродный брат?       — Потому что это не то, что тебе нужно было знать. — Она обернулась, впиваясь лазоревыми глазами в мои. — Видишь ли, мы не общаемся с этой частью нашей семьи. Можно сказать, что они нам чужие люди. Просто забудь о нем, думаю, что скоро ты переедешь и это все равно станет неважным, — весело закочила она, снова возвращаясь к готовке. Я же, переваривая услышанное, все еще не могла поверить в смысл ее слов.       — Как это — перееду? А спросить меня, хочу ли я переезжать — это так трудно?       — Это не обсуждается, Сирша.       — La maman!       — Что «la maman»? Ты разве не хотела в город побольше? Теперь ты сможешь поехать куда угодно. Например, в Австралию. Там же такая природа, да и у нас там живут друзья, так что тебе не будет одиноко.       — Какая Австралия?..       Какого черта? Нет, почему, почему опять начался этот театр абсурда? Не хочу я никуда уезжать!       — Самая обычная, Мельбурн очень неплох.       — Мама, ты сама понимаешь, что говоришь? Зачем переезд? Что случилось? Ты можешь мне рассказать?       — Сирша…               В комнату вошел отец, и Хелен пришлось замолчать. Ее руки дрогнули, когда она посмотрела в его лицо, заметила его недовольство, выведенное жженой умброй в глазах. Я же сжала пальцы на столешнице, так сильно, что кончики пальцев побелели.              Не хочу уезжать. Не сейчас. Нельзя.              — Все уже почти готово, милый. Садись, — посланная солнечная улыбка, такая очаровательная и в то же время натянутая. Отрепетированная.              Я подняла голову, вглядываясь в отца, который отодвинул стул и уже почти сел. Черная водолазка заменилась на теплый кремовый свитшот, а строгие брюки на серые джинсы свободного кроя. Не пропали только дорогие часы с запястья и обручальное кольцо. Сейчас он был очень домашним. Странно видеть Ёндо таким.              Комок в горле не дал мне и шанса что-то сказать. Аппетита не было. Даже красивая керамическая тарелка, полная риса, овощей и рыбы не могла заставить меня есть нормально. Вяло ковыряясь в еде, судорожно думала, как мне отложить разговор. За столом висела давящая на плечи тишина. Мама с большим интересом смотрела, как ест отец, сама же, как обычно, ничего не ела, хоть в ее тарелке тоже была порция кеджери и салата. Иногда я думала, что Хелен живет на воздухе и энергии Космоса. И, возможно, иногда кофе с солью. Не ей мне говорить что-то о здоровом питании.              Она всегда старалась быть самой лучшей для отца, во всем. Хелен любила его. Куда как сильнее меня.              — Сирша, наверху была собака. В твоей комнате, — уточнив это, папа отложил вилку, смотря на меня выжидающе.       — Это был Осху, папа. Он живет тут с Рождества.              Ёндо нахмурился, отчего между его бровей залегла морщинка. Я готова была отстаивать право Осху остаться у меня, как львица. Потому что это существо не покинет мой дом. И если я куда и поеду, то только с ним под мышкой.              — Странное имя.       — Это что-то ирландское? — Мама задумчиво смотрела в свою кружку. — Вроде папа такое говорил когда-то. Но неважно. — Она снова вглядывалась в меня. — Сирша, может, мы с тобой сходим куда-нибудь вместе? Чего бы тебе хотелось?              Чтобы ты перестала себя вести так, словно у нас нет никаких проблем и мы идеальная семья.              — У меня все есть, мама.       — Жаль. — Хитрый прищур отца и ирония в голосе навели на подозрения. — Я привез тебе пару сувениров.       — Правда? — Мои губы тронула улыбка. — Подарки?       — На пропущенный день рождения.       — Между прочим, — мама надула губы, — я тоже их выбирала.       — Они в прихожей, ты можешь идти и посмотреть.              Папа откинулся на спинку стула, расслабленно приподняв уголки губ. Мне было приятно, но подслащенная пилюля все еще была горькой.              Поднявшись, я прошла в коридор, и там уже привалилась к стене. Просто сползла вниз по ней, без сил. Ноги не держали, колени подрагивали. Мне пришлось зажать рот обеими руками, чтобы ни единого громкого всхлипа не вырвалась из моего горла. Как же все так обернулось… Напротив стояли чемоданы, небольшие, а рядом с ними несколько коробочек — одна была среднего размера, с атласной черной лентой сверху, другие же две — бархатные и маленькие, подсказывали, что внутри украшения. Серия частых вдохов-выдохов, мои дрожащие пальцы, крепко держащие «сувениры» родителей. И прямая спина. Поднятая вверх голова, взгляд вперед. Сейчас надо взять себя в руки. Я не могу остановиться, не сейчас.              На кухне слышался приглушенный голос: Хелен что-то жарко выговаривала Ёндо, он же пока молчал.              — Ну же, открывай скорее, — мама улыбнулась мне, прикрывая глаза.              Аккуратно проведя подушечками пальцев по красивому плоскому футляру, открыла его. Внутри лежала платиновая нить с кулоном из черного жемчуга. Еще одна дорогая побрякушка. Достав подарок, я начала внимательно разглядывать его, перекатывая в пальцах жемчужину. Темная горошина, отливающая темно-синим и бирюзой, идеально ровная и ледяная. В другой коробочке лежали невесомые серьги в пару и тонкое кольцо.              — Спасибо, украшения очень красивые. — Я посмотрела на родителей. Хелен лучилась удовольствием, и я поняла, что это — от нее.              Значит, белая коробка с черной лентой — от отца. Осторожно потянув за холодный атлас, стянула крышку. Внутри лежало два аккуратных, очень качественных блокнота в кожаном переплете. Рядом с ними был небольшой полароид и набор бумаги к нему. Я с удивлением посмотрела на отца. Этот подарок был полностью в его стиле. Только вот зачем он мне подарил именно это, я пока не могла понять.              Ёндо улыбался, глядя на мое озадаченное лицо. Вот уж веселье — ребусы мне подкидывать. Взвесив в руках камеру, прикинула, что если ее запустить в чью-то голову, то можно и нанести тяжелые телесные.              — Я подумал, — он поднялся из-за стола, подходя ко мне, — что тебе хочется рассказать больше, чем ты можешь по телефону. И решил, что было бы здорово, если бы мы с тобой вели друг для друга дневник. Если ты не можешь чего-то сказать мне, то просто напиши.              У меня замерло сердце, когда он потянулся ко второму парному блокноту и подхватил корешок длинными пальцами.              Я кинулась ему на шею, крепко сжимая, вцепившись в сильные плечи. Полузадушенный всхлип — словно бы не мой — вырвался из горла. Несмотря ни на что, этот человек заботится обо мне, по-настоящему. Так, как может, так, как умеет. Я никогда не буду одна, пока у меня есть Ёндо и Оскар. И даже Хелен, пусть она и бывает невыносимой, я все равно люблю их. До боли и темноты в глазах. Потому что они мои.       Потому что я — их дочь. *Бибери — деревушка в англии, очень уютная.