Целованная солнцем

      Удушливый запах забивал нос и легкие. Мукуро это место было знакомо, пожалуй, даже лучше, чем любое другое.       — Ну здравствуй, Сир-ша. Должен заметить — выглядишь ужасно.       В него, стоящего в пяти шагах от сгорбленной фигуры в черном сарафане, уперлись глаза дохлой рыбины — и это вместо привычных ярких до невозможности камней темного янтаря. Девушка сидела, уперев острые локти в колени; рыжие волосы, ставшие уже по обыкновению в этом месте длинными, безжалостно трепал ветер, распушая и спутывая тяжелые пряди. Подол, безнадежно смятый, лежал неаккуратной волной, открывая босые ноги в веснушках.       Она смотрела на него и сквозь, глядела на черты красивого лица, но как-то нехотя. Челка, закрывающая проклятый глаз; белая, идеально сидящая рубашка, черные брюки и такие же босые ноги. Хитрая улыбка.       — Оя, кому-то растоптали гордость, да? Видел, как с тобой поступил босс Варии, было занятно понаблюдать.       Казалось, что изнутри девушки вынули что-то важное, а вернуть назад забыли лишь по какой-то странной ошибке. Она склонила голову, пряча лицо за кольцами рыжих волос. Впервые вместо яркого солнца на небе было серое марево. Холодное и далекое. Молочный туман, оставляющий мурашки на коже, обвил все пространство вокруг.       — Убьешь меня?.. — Тихий голос, спокойный, размеренный и чуть хриплый, раздался неожиданно громко. Не вопрос.       Просьба.       Его смех прокатился над полем, пахнущим сладкими маками и осенью. Мукуро резким рывком за плечи поднял девушку — она даже не попыталась сопротивляться. Ее голова безвольно качнулась, лицо осталось равнодушным. Глаза красные и воспаленные, под ними залегли темно-фиолетовые мешки.       Он видел сломленных, растерзанных — он сам ломал и терзал. И Сирша Ким не стала исключением, но она была другой — такой же, как он. Не отсюда. Прошедшей перерождение. Реинкарнацию.       Метемпсихоз — его символ, его карма, его проклятье. Он помнил столько, сколько ни один человек вынести не способен. Мукуро вовсе не врал, когда говорил о шести путях ада, совсем нет — будучи еще ребенком, он познал всё. Самые горячие и жгучие грехи, все изгибы человеческих душ. Маленький проклятый мальчик — чудом сохранивший осколки себя прежнего — уже давно не один из этих жалких, порочных монстров-людей. Нет, он куда хуже. И девчонка перед ним, сломленная мафией и собственным пламенем, была его искаженным отражением. Он как будто оказался в комнате, полной кривых зеркал, и вместо себя самого глаза находили Сиршу. Она интриговала; прошлое, настоящее прошлое, терзало кошачье любопытство Мукуро. Каждый день наблюдений преподносил все больше неприятных сюрпризов: скучного оказалось гораздо больше. И огоньки, которые никак нельзя назвать пламенем, разгорающиеся у нее в душе, вовсе не были особенными. И тогда он решился. Первый кошмар — их совместная бессонная ночь. Он с удовольствием наблюдал, ловил любую эмоцию, а она с ненавистью тянула к нему руки в попытке оттолкнуть.       Её личный Ад.       А когда стало уже слишком поздно для них обоих — начал появляться призрак в реальности, пугая, доводя, заставляя вздрагивать от каждого шороха. То ненароком поинтересуется, что же она собралась делать сегодня, то пожелает добрых снов, то разбудит ледяным дыханием и руками, прижатыми к ее глазам.       Мукуро заставил Сиршу поплатиться за ее строптивость и несговорчивость. Ей всего-то надо было принять нужную сторону и отдать свое тело ему. Ну разве не глупо?       Но он нашел то, что искал. Он заметил нечто интересное, но в то же время простое. И догадка была так изящна! Как будто кто-то спрятал от него и всех остальных что-то сокровенное прямо на виду. Не пламя, не происхождение, даже не ум — это было у многих. Но вот то, что присуще всем Небесам — сила чувствовать и видеть. На ней клеймом отпечатали этот дар.       Такой же проклятый, как и вся её жизнь.       — Убей меня.       — Ку-фу-фу, раньше ты держалась за любую ниточку, лишь бы выжить, а сейчас готова так легко все бросить?       — Я устала… Не хочу больше.       — А если я предложу свою руку? У меня получится тебя удержать.       — Не смеши.       Раньше бы она толкнула его, ударила, оцарапала, даже укусила. Что угодно, лишь бы избавить себя от ощущения ледяных рук на коже.       — Вместе мы сможем уничтожить мафию. Погрузить мир в вечную войну. Ты получишь все, о чем мечтала. И даже больше — свободу… Ты ведь хочешь ее больше всего, верно? Больше никто не будет решать за тебя. Ты отомстишь каждому, кто тебя обидел… — Он наклонился к ней, шепча соблазнительные, желанные слова.       Горькая улыбка разрезала красивое лицо.       — Никто, кроме тебя, Мукуро?       — Ку-фу, у всего есть своя цена. Не находишь, что это было бы честно?       — Не хочу.       — Сирша-Сирша…. — Его снисходительный взгляд прошелся по ее глазам; руки с силой сжались на запястьях, оттягивая их вниз. — Ведь я могу и перестать быть добрым…       — Так убей меня, не надо ждать. — Она подалась вперед, обдавая его лицо жарким дыханием. — Один удар. Ты ведь способен на это?       — Как соблазнительно… Конечно, я мог бы. Но смотреть на твои мучения гораздо приятнее. Особенно если знать, что происходит снаружи.       Мукуро разжал пальцы, выпуская ее из своих рук.       — Ну, у нас еще много времени.       В ней — шторм и соль, горечь и солнце.       В нем — бесконечно глубокое море хранящихся тайн, острова и архипелаги душ.       Два кривых отражения.

* * *

      — Милая моя девочка, доченька… — Капли соленых слез упали на узкую ладонь. Когда-то яркие веснушки посерели и слились с почти мертвенно-бледной кожей. Насыщенные рыжие волосы, разметавшиеся непослушными кольцами по подушке, уже не казались такими красочными. Весь мир вокруг Сирши Ким был до омерзения серым. Потухшим. — Солнышко…       Рыдания разрывали горло сгорбившейся над кроватью фигуре. Тени женщины. Ее глаза, мучительно яркие от пролитых слез, воспаленные и уставшие, не отрываясь смотрели на родное лицо. Безэмоциональное, умиротворенное. Неживое.       Она была единственным ярким пятном в палате, лишь ее сорванный голос и сбитое дыхание прерывали писк приборов. За окном зарождался рассвет. Однако ни солнечные лучи, такие теплые, ни новый день не могли вернуть чего-то важного. Безвозвратно ушедшего.       Хелен совсем не ожидала, что все получится так. Она не хотела этого. И в самом страшном сне не могла представить всё то, что происходило сейчас. Вина терниями резала грудь, сдавливала и протыкала острыми шипами. Не справилась, не защитила, не остановила — слишком много «не». Её материнское ранимое сердце разрывалось на части от боли и ужаса за свою дочь. Единственного ребенка. Самое ценное и дорогое, бесконечно любимое дитя. Несмотря ни на что — самая родная и близкая. Перед глазами, стоило только опустить веки, картины прошлого, все такие же яркие и сочные, как мазки масла на холсте. Маленькие ручки, тянущиеся к ней, живые глаза, любопытные и веселые. Первые слова, щербатые улыбки…       Когда ее ребенок появился на свет, не могло быть человека счастливее, чем Хелен. Даже через усталость, раздражение и бесконечные ограничения она полюбила так, как никто не мог полюбить. Так любит только мама. Столько радости было в одном единственном живом существе! Сирша тогда казалась такой хрупкой, маленькой и беззащитной. В руках Хелен лежал сморщенный ангел, а не младенец. Колыбельные, которые ей самой пел отец, она любовно напевала каждую ночь, чтобы сон малышки был безмятежен. И следующий новый день вместе — самая большая драгоценность. А потом… Потом…       — Прости меня! — Рыдания сотрясали хрупкую фигуру. Ладони прикрывали искривленные губы, зубы стучали друг от друга. — Прости. Прости…       Всей душой она желала, так отчаянно, спасти своего ребенка от той судьбы, которой избежала сама. Когда ей пришлось оставить ее одну, в Японии, Хелен плакала у мужа на плече. «Так безопаснее, скоро это закончится», — его ласковый шепот, который женщина успела проклясть… Если бы она не дала себя уговорить! Если бы могла представить, что островная страна, такая далекая от Европы, что тихий богом забытый город станет именно тем местом, где сойдутся люди, от которых их семья всю жизнь бежала…       Проклятье, черной язвой лезущее отовсюду, куда ни посмотри — гниль. И как апофеоз — ее родная мать, Стелла О`Бриен. Любимая мама, которая до конца своей жизни осталась в том, чужом и страшном, мире.       С каждым прожитым годом, стоило только внимательнее приглядеться, чуть больше узнать — и волшебная мозаика, витраж из миллионов красивых стекол распадался по тщательно собранным кусочкам. Возраст снимал все иллюзии. Её мать была чудовищем — самым страшным из встреченных ею. Женщина, способная обмануть любого, предложить с милой улыбкой отдать ребенка из приюта на растерзание. Она платила за свою безопасность жизнями других. Хелен не могла принять этого. А отец — какой же он все-таки слепой влюбленный дурак — потакал в любом капризе. Помогал, обеспечивал, прикрывал. Делал все возможное. И как же было тяжело понимать, что родную внучку он самолично вел по тому пути, который для нее приготовила она. Мастерски руководя и дергая за известные только ей ниточки и после смерти. И как же Хелен сожалеет о том, в чем сама виновата… Это все она виновата! Если бы ей хватило сил запретить общаться с ними, не верить сладким уговорам и словам… Обещаниям и клятвам, насквозь лживым. Ее же девочка — поверила. И полюбила свою бабушку чуть ли не больше, чем родную мать. Это ранило. Обижало. Коробило.       А Хелен была готова отдать все на свете только за одну улыбку, такую радостную и теплую. За шутливое «Доброе утро, la maman, как тебе спалось сегодня?», за вчерашний день, когда они сидели вместе и смотрели кино, за еще одно утро с кофе и ее тихим смехом. Теперь — нет ничего. То, что они с мужем отчаянно защищали и опоздали… Она же чувствовала: что-то не так. Она ведь умоляла поторопиться!       — Доченька… Милая… Пожалуйста, не уходи, я же так тебя люблю, милая, слышишь? — Лихорадочный шепот. — Это я, твоя мама… Я тут, рядом. Я теперь всегда-всегда буду рядом. Только, пожалуйста, не оставляй меня…       Последний год напоминал кошмар. Постоянный холод и отчуждение. Бездна непонимания. И ни единой свободной секунды, чтобы поговорить, ни одной возможности объясниться! Да и как такое можно объяснить? Как рассказать? Ведь Сирше всего четырнадцать, она была слишком маленькой для такого груза. Разбивать веру в семью — это жестоко. Им с Ёндо хотелось, чтобы жизнь дочки оставалась счастливой. Столько, сколько возможно. И все прахом!..       Мафия. Не слово — клеймо, которым метят скот на убой. Раскаленное, шипящее от прикосновения к коже железо. Ее семья разрушилась из-за них! Она делала всё — всё! — чтобы ни единый контакт этого поганца Дино не нашел ее. Чтобы ее не нашли Каваллоне.       — Милая… Слышишь? Ты ведь слышишь меня? Правда ведь?       Отталкивать собственную кровь и плоть, чтобы дать один-единственный шанс — и что в итоге? Коматоз? «Глубокий сон»? И ведь с каждым часом ей было все хуже. В больнице, насквозь пропахшей смертью, кровью, неизбежностью. Концом. Никаких гарантий.       Только рука врача на плече, молчание и тихие слова: «Вы отдохните».       И ударом в самое сердце: «Вам понадобится много сил».       — Сирша, как только ты очнешься, мы уедем, обязательно уедем. Куда захочешь — туда и полетим. Тебе нравилась Норвегия, помнишь? Будешь учиться там, заведешь себе много отличных друзей. И я каждый день буду провожать тебя в школу и ждать дома. Больше никакой работы… Только ты, я и папа, всё будет хорошо. Обязательно.       Слезы крупными каплями скатывались по щекам, оставляя мокрые пятна на покрывале.       — Я люблю тебя.       Внутри Хелен ломалось на осколки материнское сердце.

* * *

      Он пришел опять. Огромное, цветущее поле — сплошь красное. И — посередине — ветвистое дерево с мощной кроной. К одной из ветвей были привязаны качели — самая обычная доска на серых плотных веревках.       Сирша сидела на ней и раскачивалась из стороны в сторону, упираясь ногами в сочную траву, проезжаясь по земле ступнями, сминая только-только начинающие расти маленькие полевые цветы. Ее голова была запрокинута наверх. Она смотрела на проплывающие в закатном небе облака. Безмятежное лицо, украшенное сотней веснушек, полуприкрытые глаза, рыжие подрагивающие ресницы.       — Развлекаешься? — Он подошел со спины, кладя руки на бледные плечи. — Ку-фу-фу, ты решила меня игнорировать?       — Что тебе нужно? — Сирша не повернулась и не дрогнула. Продолжала смотреть в высоту, думая о чем-то своем.       — Может, мне просто скучно?       Молчание, запах опиума в воздухе. Вдохнуть полной грудью — и потерять ориентацию в пространстве на мгновения. Его гортанный смех, сдерживаемый, больше похожий на смягченный кашель. Скрип качелей. Горячая, обжигающая кожа, под подушечками пальцев.       Небо — закатное. Полное красок: оранжевые, красные, розовые, золотые, фиолетовые и голубые облака, плывущие, создающие живописную картину, нежно обнимающие диск Солнца.       — Хочешь, я тебя развлеку?       — И чем же? — Он внимательно смотрел на ее макушку.       — Ты умеешь играть в шахматы?       — Хм.       Щелчок пальцами — и в воздухе из тумана соткался стол и два аккуратных стула. И шахматная доска. Черно-белая — с резными фигурами, как из детской книжки — инкрустированные камнем, тяжелые.       Сирша поднялась одним движением. Несколько шагов, только измазанные в траве лодыжки мелькнули, — и уже села за доску.       — Не думал, что ты будешь играть за черных.       — Мне они нравились больше белых.       Мукуро, задумчиво проводив ее взглядом, застыл. Она еще сможет его развлечь. Пусть и недолго.       — Белые ходят первыми. — Он подошел к столу, взял пешку и со звонким стуком переставили ее на Е4. — Что же, повесели меня напоследок, Сир-ша.       На ее лице — безмятежность. Пешка на Е5. Усмешка и лукавый блеск гетерохромных глаз. Белый слон. Черный конь. Стук фигур, передвигаемых по доске.       — Оя, а ты смелая. Оставлять так пешку — очень недальновидно. — Белый слон словно бы ожил и разорвал стоящую перед ним по диагонали фигуру.       — Тебе никогда не казалось, что черные изначально в невыгодном положении?.. — Мукуро приподнял брови, заинтересованно вслушиваясь в тихую речь. — Даже в дебюте, чтобы выиграть, им приходится чем-то жертвовать. Тогда как у белых есть преимущество первого хода.       — Нет, никогда не думал о подобных глупостях. Потому что шахматы, — скучающий взгляд, покрывший доску паутиной, — бесполезная игра. Когда она заканчивается, король и пешка все равно падают в одну и ту же коробку. Разве это не иронично?       Ответом ему был отрывистый смешок и полузабытый блеск карих глаз.

* * *

      Тсуна мялся у двери. Рядом с ним стоял уставший и знатно потрепанный после дневной тренировки Базиль, к которому прилип притихший Ламбо. Реборн был необычайно хмур и придерживал маленькой рукой федору. Решиться и зайти — почему-то слишком страшно. Но Ламбо очень просил, чтобы его привели сюда. Точнее — истрепал все нервы, размазывая сопли по лицу. Он не полностью осознавал глубину произошедшего дерьма, но все-таки догадывался о ней. В маленькой кучерявой голове точно сложилось представление: если бы не Сирша, то ему бы сделали еще больнее. В силу возраста ребенок не понимал, что такое «смерть». И что она все-таки может прийти неожиданно или вот так подобраться к тебе, пока врачи борются с нею за твою жизнь. Сам Тсунаёши понимал это очень смутно и больше в те моменты, когда рядом был Реборн. К огромному сожалению, рядом он двадцать четыре на семь.       После утренней встречи с отцом Сирши мурашки размером с кулак все еще бегали по спине. Этот человек был внушающим. И увидеть его лишний раз Тсуна не хотел ни в коем случае. Шутка ли! Он же обещал их убить! Прямо там — в коридоре — при всех!       Но не прийти, чтобы хотя бы посмотреть, что случилось и как Сирша себя чувствует, он не мог. Дино-сан выглядел непривычно хмурым, уставшим, измотанным. И молчаливым. Обычно он болтал без умолку, что-то рассказывал, шутил — а тут… Он был сам на себя не похож. Савада еще никогда не видел его таким потерянным.       И Тсунаёши просто безумно переживал, правильно ли он сделал, что вступился, проиграв кольца? И в ту же секунду гнал эти мысли подальше. Он не смог бы иначе. Просто нет. А почему так? Ему было тяжело сказать. Возможно потому, что кольца ему правда не нужны. Как и какой-то там титул. Конечно, временами, когда в доме становилось тихо и было время подумать, Тсуна понимал, что босс — это не только ответственность, а мафия — не только чернуха. Но еще и деньги. Много денег. Что это уважение. Статус и место в высоком мире.       Но Тсуна не интересовался подобными вещами - он не был амбициозен и поэтому не видел смысла стремиться к чему-то подобному. Ему просто хотелось спокойствия. Например, закончить школу, пойти на заочное — а там уже устроиться в какой-нибудь магазин компьютерных игр. Или продавать роботов. А еще Тсунаёши любил читать комиксы и ранобе. И работать в книжном тоже казалось ему неплохим вариантом. Но - не суждено. Каждый новый день все больше был похож на какой-то сумасшедший сон, стремительно переходящий в кошмар.       Перед глазами стояла Сирша, живая — как в те дни и вечера, когда она приходила к нему на тренировки и даже пыталась чему-то учиться сама. Вспоминались ее хмурые брови, вытянутые в задумчивости губы и тихие ругательства под нос. Пылкие слова и короткие объятия. И он понимал — не вмешаться было нельзя. И, наверное, Реборн прав. Пусть у них два поражения и одна победа — поступок Тсуны правильный.       «Вонголе не нужен босс, который отказывается от своих людей», — слова его личного сверчка Джимини.       Временами ему вспоминалась эта сказка Карло Коллоди из учебников по итальянскому, которые с собой привез малыш в черном костюме. И он был как ожившая угольная и неправильная совесть со своими заповедями и устоями. По нему никогда нельзя сказать что-то наверняка, он одобрял странные вещи. И не одобрял еще больше. Иногда Тсуне казалось, что Реборн не одобряет всю его жизнь.       Он замер у дверей, так и не решаясь надавить на ручку, чтобы зайти.       «Вот к чему приводит излишняя самонадеянность, Глупый Тсуна».       Гнусная усмешка на детском лице, неправильная и жуткая — прямиком из фильма ужасов — до конца времен будет сниться в кошмарах.       Открыв дверь в палату, Тсунаёши замер на пороге. За окном уже сгущались сумерки, но около больничной койки продолжала сидеть мама Сирши — он так и не запомнил ее имени. Она откинулась к стене, смотря в небо через окно, напевая что-то под нос и крепко сжимая в своих руках ладонь дочери. Эта картина дергала чувство вины внутри Савады, не позволяя думать. Ужасная, пугающая, неправильная. В горло будто вставили огромную пробку, мешающую дышать и говорить. А ведь она даже не обернулась на звук открывшейся двери.       За спиной завозился Ламбо, а потом и вовсе протиснулся мимо его ног в палату.       — Нья-ха-ха, Рыжая, ты здесь? Мы пришли играть! — Звонкий, чужой в этой тяжелой атмосфере смех Ламбо заставил обернуться задумавшуюся женщину. Легкий напев прекратился в то же мгновение.       — Ламбо! — Тсуна прикрыл его рот ладонью, хватая на руки неугомонного мальчика, зашикав на него: — Сейчас не время! Ты что, совсем глупый?       Базиль так и остался стоять с той стороны коридора, почему-то не заходя внутрь. Реборн же, хмыкнув, уселся на небольшую жестяную скамью напротив.       — Извините?.. — Слабый голос, усталый и измученный, просто принуждал краснеть до кончиков ушей. Было ужасно неловко. Впрочем, с Ламбо постоянно так. — А, я вас помню. Вы тот мальчик, Савада Тсунаёши, не так ли?       Она говорила на английском. Внутри Тсуны все смялось. Он не умел говорить на нем! Пусть и понимал почти всё, — выбитые у Реборна часы за приставкой с английской речью и субтитрами не прошли даром. Да и английский был хоть немного живее скучной математики, отчего учить его было приятнее. Но все же…       — А, да… Это я. А вы мама Сирши? — неловко подбирая слова, начал он.       — Да, меня зовут Хелен. Хелен Ким.       — Приятно с вами познакомиться, Ким-сан! — Тсуна официально поклонился и заставил поклониться Ламбо, надавив ему на голову. Мальчик заныл, надулся, но сдался и тоже согнулся.       — Все никак не привыкну к тому, — она растерянно провела рукой по лбу, поправляя прическу, — что вы, японцы, привыкли кланяться.       — Что?.. — Неуютное чувство поглотило Саваду. Он всегда ощущал настроение собеседника. Происходящее ему не нравилось. — Что вы имеете в виду?       — Только то, что сказала. Зачем вы пришли?       — Мы просто хотели навестить Сиршу.       — Сюда уже приходил Такеши и тот мальчик, шумный. У него еще сломана рука, вроде бы?       — Так значит, Ямамото-кун и Старший Брат уже были здесь? — он спрашивал больше себя, чем эту пугающе холодную женщину. От той трогательной картины не осталось и воспоминания.       — И что, навестили? Можете уходить. — Резкий и сухой ответ обдал щеки красными пятнами.       — Послушайте… — Тсунаёши начинал немного злиться: такое отношение было слишком… Слишком грубым. И очень, очень пугающим. Черт, да он бы уже убежал отсюда, но Ламбо!       — Рыжая! — Молчавший до этого мальчик не выдержал, кинулся к больничной койке, обставленной аппаратурой. Маленькие ладошки схватили покрывало, сжимая его. Он жадными зелеными глазами смотрел в умиротворенное лицо. — Эй, эй, тётя, а почему Рыжая до сих пор спит? Она так шутит? Ламбо-сану хочется играть! Рыжая, хватит шутить! Просыпайся скорее!       Мальчишка взялся тормошить тело девушки, сминая пальчиками покрывало. В комнате словно подул ледяной ветер. Тсуна с ужасом, подступающим к горлу, смотрел на исказившееся в отвратительной гримасе прекрасное лицо… Ненависть. Злость. Страх.       Он видел это движение — стремительное — но не успел сделать ничего. Звонкий шлепок прилетевший Ламбо по рукам.       — Не смей прикасаться! — Взвившееся к потолку громкое шипение. Женщина, не выдержав, встала. И уже обращаясь Тсуне: — Уведи его.       Тсуна замешкался, не зная, что именно ему сделать: оттащить Ламбо или прикрыть собой, чтобы он не разревелся.       —Немедленно! — Хелен уже кричала, ее глаза метали ледяные шипы.       Ламбо, испуганно хлопающий огромными глазами, в которых собирались слёзы, попятился. Тсунаёши насколько мог быстро перехватил его и уволок в коридор под мышкой. И там же передал на руки подпирающему стену Базилю. И там же на него смотрел Реборн. На дне жестоких глаз осела насмешка, густо смешанная с удовольствием. Конечно, ведь он, как всегда, оказался прав.       — Я же говорил, что так и будет. Не нужно было тащить сюда раздражающего ребенка. Все еще хочешь навестить её?       Он слишком часто оказывался прав. Пробормотав, что вернется через несколько минут, Тсуна зашел обратно и тихо прикрыл за собой дверь.       Хелен, поджимающая губы, стояла рядом с больничной койкой. И Тсуна нехотя признал, что эта женщина очень красива, даже сейчас — когда она измотана и зла. Идеально прямая спина, расправленные плечи, гордо поднятый подбородок — все это напомнило о Сирше. Она тоже так стояла. Почему-то в голове крутилась только паника. Просто сбежать — нельзя.       — Я… Можно мне поговорить с ней? Всего несколько минут.— Она смотрела на него словно голодный аллигатор на подошедшую к водопою косулю.       Долгое молчание. На лице у Хелен борьба с самой собой.       — Только пара минут, — наконец раздался вымученный и усталый шепот, опущенная голова.       Шумно сглотнув, Тсуна переборол себя и подошел к койке поближе, наконец всматриваясь в лицо лежащей на белых простынях Сирши. Нельзя сказать, что они с ней близки. Были или будут. В голове у Тсунаёши что-то истошно кричало, вопило и умоляло держаться от нее подальше. И в то же время тихий щебет уговаривал, ласково просил — присмотрись. И он все еще боролся сам с собой, не зная, чему верить. Смотря на безмятежное лицо, он хотел бы послушать первый голос. Потому что такие проблемы — не для него. Такие жертвы — он не просил. Зачем она это сделала? И зачем он сам пошел туда защищать ее? Странную и пугающую девчонку. Не такую милую, как Киоко-тян, не такую добрую, как Хару. Тсуна не понимал.       Вот так стоять — и смотреть. Бледная, истощённая… Умирающая. Невозможно поверить, что она и правда умрет. К горлу подступала тошнота всякий раз, стоило задуматься, что чувствуют сейчас Ямамото-кун и Старший Брат. Ведь они были близки.       — Прости, — прозвучали первые слова, упавшие тяжелой добью. — Мне жаль.       В ответ — тишина. Вечное молчание. Холод.       — Мне жаль, что это все случилось из-за меня. Прости, это я виноват.       Говорить перед внимательным, изучающим взглядом матери Сирши было тяжело. Родной язык застревал в горле. Эта женщина давила. Тяжелый запах ладана, удушающие пионы в воздухе. И он готов был поклясться, что если бы задержался еще на мгновение — ее пальцы сомкнулись бы на его шее. Он так и не решился дотронуться до кожи или хотя бы покрывала. Но даже на вид руки — холодные.       — Я приду завтра, если вы не против, — он сказал это на английском, наверное с самым страшным акцентом, и тут же, не дожидаясь отказа, вылетел за дверь. И так остался стоять, прижимаясь затылком к дереву, стискивая кулаки и жмурясь до темных пятен. Тяжелое дыхание оседало на пол.       —Пошли, Тсуна, — голос Реборна отрезвил. Казалось, происходящее его не трогало. А может, так оно и было. Все-таки Савада Тсунаёши на собственном опыте знал, что жалость и его репетитор — вещи несовместимые.       —Да, Реборн.       Нужно идти в среднюю Намимори. Их ждал еще один бой.       Он станет сильнее. Чего бы это ни стоило. Больше его друзья не будут умирать.