when a little overdo it

      Чонгук нервно стучит пальцами по столешнице неправильной формы и смотрит то на стену, то в дверной проем. За окном было довольно темно — ночь, как никак. Чимина не было дома, телефон был разряжен, по всей видимости. Он не знает, где был его друг, не имеет представления, с кем он был и что с ним стало. Настенные часы заставляли ругаться про себя из-за тупого тиканья.       Из холла послышался громкий хлопок двери и странное копошение, затишье. Чонгук поднялся с места и размерным шагом пошел в прихожую.       Встав в коридоре, он увидел юношу, сидящего на полу, явно не имевшего малейшей капли сил. Волосы были растрёпанные, сумка с вещами лежала на пуфике. Лодыжки парня на удивление были стёрты. — Чимин?! Ты где был так долго? Ты… — Йа!.. — шепчет, откидывая голову назад, хныча.       Чонгуку хочется рвать волосы на голове за свое неуместное отношение к Чимину. Хочется корить себя за то, что не уследил и не смог переубедить своего соседа по квартире в обратном. Теперь же получают боль оба, а может быть и ещё кто-то…       Ничего более не говоря, Чон горько хмыкает в ладонь и подходит к юноше, поднимая его за подмышки и усаживая на пуф. Помогает снять обувь и смотрит внимательно в тусклые светло-зелёные глаза и пытается скрыть свою печаль. «Зачем? Зачем?!» — голос кричит внутри черноволосого. — Вечерняя тренировка, через, — парень показывает на пальцах число, —… дня выступление. — Чимина вырубает и он скользит руками по плечам Чонгука и пропадает во сне.       Чонгук поднимает того на руки и несёт в спальню, только у самого сон как рукой сняло. Он двигает стул к себе и садится напротив, устремляя взгляд в темные шторы. В носу щекочет от новой нахлынувшей волны эмоций.       Только зачем винить себя в чужой беде?..       Чонгук резко поднимается с кровати и кладет руку на сердце, выдыхая. Зажмуривается из-за яркого солнца, зевает. Выпрямив плечи, он осмотрелся и прислушался: на кухне что-то звенит. Ну и пошел прочь из спальни, успев открыть окно.       На кухне было холодновато, — Чон вздрогнул. Протерев заспанные глаза, темноволосый посмотрел в сторону гарнитура. У плиты стоял Чимин и помешивал кашу. Младшему, на самом деле, было противно смотреть на исхудалого парня. Одежда, любая одежда из чиминова гардероба теперь висела на нём. Конечно, нельзя было сказать, что до этого момента она сидела хорошо, ведь Пак имел пристрастие покупать что-то больше фактического размера, но теперь это не выглядело естественно. Доволен ли Пак теперь?.. — Хоть позавтракаем сегодня вместе, — потягивается сосед по квартире и проходит к столу. — Я не буду есть, — тихо произносит истощенный парень. — Что сказал? Ты себя видел в зеркале? У тебя одни кости торчат! Как ты вступать бу… — Меня сейчас вытошнит, заткнись.       На этой ноте Чимин обрывает их хороший, нет, «хороший» утренний диалог и выключает газ. Скоро перед младшим опускается тарелка с его завтраком и стакан воды, ложка. Пак желает тому приятного аппетита и, опираясь рукой о покрышку гарнитура, движется к выходу. — Ты даже идти нормально не можешь теперь, — замечает Чонгук, — может, к врачу лучше сходить? — Я тебе что сказал? — Чимин останавливается и поворачивается к парню.       Тот закатил глаза, — Мне приснилось много крови сегодня, и ты на операционном столе, представь себе? — Да иди ты… — уходит от нудного Чона в сторону ванной.

***

      Хосок разминается в студии и ждёт Пака. Уже сегодня вечером они смогут показать отработанный танец. Хоби долго ждал этого дня и надеялся, надеется на все самое лучшее. Периодически поглядывает на дверь и снова устремляет взгляд в зеркало и оттачивает движения, бубня себе под нос счёт.       В помещение заваливается Чимин и небережно опускает сумку в угол, а сам съезжает по стене на пол. — Чимин? — Все в порядке, — выдыхает парень, а Чон выгибает скептически бровь, скрещивая руки.       Подходит к парню с волосами цвета фуксии и опускается на корточки, — Мы сегодня выступаем, я вижу, что тебе нехорошо. Ты сможешь? — Смогу. Успокойся, пожалуйста…       Пак поднимается и упирается холодной ладошкой в стену, прикрывая глаза. Лёгкое головокружение, думает Пак и вскоре натягивает улыбку, показывая этим, что все лучше некуда, и выходит в центр студии. — Давай начнем, пожалуй.       Хосок пожимает плечами и встаёт напротив юноши и опускает корпус вперёд, запрокидывая руку. Чимин останавливается в полуприседе и делает выпад в сторону, морщась от мышечной боли. Хосок не видит эмоции — и слава богу. Музыка начинает играть, парни начинают работать телом, двигаться по площади зала и рисовать конечностями узор, картинку, как и всегда.       Становится труднее и жарче. Чимину становится труднее и жарче. Кидая мимолётный взгляд на Хосока, тот лишь легко и энергично выполняет все движения и не испытывает трудности в чем-либо.       Сам парень выпадает в сторону и в такт музыке оттанцовывает свою партию. Пытается делать более грациозно, успевать и проделывать все, вкладывая в репетицию все силы. Прогибается и выталкивает с каждым битом плечо, опускает подбородок и делает глубокий выпад назад, опираясь пальцами о пол и совершает что-то невероятное вопреки состоянию и головной боли. Отмахивается рукой и делает прыжок, становится в позу и отходит назад, производя последнее движение, передавая «статус актива» рыжеволосому. А скоро, на завершение, снова присоединяется.       …Только падает на колено и вскрикивает от судороги.

***

      Они предпоследние. Чимин перетягивает эластичным бинтом ногу и качает головой. Хосок снова повторяет некоторые движения и отвлекается на одного из участников. Тот был красив и изящен. Также худ, но это была естественная худоба. Его серебристое одеяние блестело от смены освещения, спина была открыта и края выреза были украшены лепестками цветов, пайетками и бисером. Пак, когда юноша обернулся, смог взглянуть на лицо и разочароваться ещё больше — свежее и здоровое, яркие выразительные глаза. Не то что Чимин…       Но завидовать, по сути, некогда. — Чимин, ты в порядке? Нам через человека, — Хоби опускается на стул перед зеркалом и смотрит на Чимина. Ярковолосый кажется угнетённым. — Всё пучком, — Пак отмахивается и встаёт с кресла. Бисерные подвески на его тёмно-синей рубашке взболтались. — Кстати знаешь, — рыжеволосый поднялся и подбежал к другу, движением заставил наклониться, — как лучше за руку взять, так, — с тыльной стороны ладони переплетает пальцы, — или так? — аккуратно обхватывает запястье того пальцами и делает пару движений. — Вот так, — Чимин встаёт ровно и касается подушечками пальцев этой же части тела Чона.       Парень одобрительно кивает и улыбается, позже обратив внимание на спускающихся со сцены ребят. Они были не столь радостные, но надежда в их глазах ещё была. Девушка, спустившись, упала на коленки и заплакала, сгорбившись, портя себе фигуру. Юноша скоро поднял ее за плечи и что-то спросил — не слышно через экран телевизора. Они ушли из зала, а не через гримёрку, как все остальные участники.       Красивый парень попросил пожелать ему удачи и ярко улыбнулся, дрогнув. Он по просьбе менеджера пошел на сцену. Дальше — его чудесное исполнение контемпа. Чимин не смотрел. Хосок стоял у зеркала и прогонял некоторые движения.       У Чимина, ох, как не вовремя, закружилась голова. Он закрывает глаза и пытается сохранить свою трезвость. Некоторые ребята, которые ещё не танцевали, да и те, чьи номера были уже отыграны, кидали непонимающие взгляды на того.       Хосок обернулся и обвел взглядом комнату. Посмотрел на каждого из присутствующих. Посмотрел на Чимина, который казался ещё более болезненным. — Чимин-а, — Хоби касается коленки юноши с волосами цвета фуксии, — нам сейчас идти на сцену, тебе плохо? — в голосе промелькнуло чувство тревоги и разочарования, — Если тебе плохо, я пойду один, ты-ы… — Я в порядке, — Чимин поднимается и заправляет рубашку в брюки, которые держались на ремне.       «Сейчас, к вашему вниманию, на сцену выйдут Чон Хосок и Пак Чимин с номером «Want»!» — их уже ждут на сцене.       Хосок идёт первым, Чимин за ним, собирая свои мысли и закидывая куда-то далеко. Зал залился аплодисментами, свет погас, парни приняли исходную позу и, когда освещение стало другим, мелодия вырвалась из динамиков, ребята начали восполнять свою отредактированную до дыр в балетках идею.       Если бы читатель сидел среди зрителей, то ему бы казалось, что все идёт хорошо. На самом деле это не так. Со стороны Чимина не так.       Незаметно пролетела большая часть танца, остаётся полминуты заключения. Но с каким-то движением Чимин чувствует острую боль в бедре и стук в висках. Он падает на колено, и, понимая, что сейчас будет провал, надеется на импровизацию, как и Хосок. За секунд пять Чимин поднимается на ноги и спешит за Хосоком, касаясь его плеча. Их тела соединяются в одно целое руками и взглядом. Раз, два, три — последний счёт музыки, последние трудные изгибы и заключительная поза.       Теперь зал заливается бурными аплодисментами. Хосок улыбается, Чимин тоже, только натянуто, потому что лицо сводит, все тело сводит и, если они сейчас не уйдут, Пак превратится в камень и упадет. Но они спускаются в гримёрку, и Хосок уже хотел было поделиться ощущением, как Чимин бессознательно валится на пол. Танцор подхватил под мышки парня и уложил на кресло. Он был напуган не меньше остальных. Чимин стал плохо дышать. Хосок дёрнулся в сторону двери. — Вызовите скорую! — практически надрывая голос, Хосок закрывает глаза и крепко сжимает губы. Он может разрыдаться в любую секунду.       Чимин доигрался.

***

      Юнги ставит холст на мольберт и присматривается к давней работе. Краска утеряла свой цвет, фуксия уже была чем-то другим, лицо выцвело полностью. Юнги закусил изнутри щеку и задумался: краска такая плохая, или он забыл покрыть работу специальным слоем? Мужчина вздыхает и разворачивается к рабочему столу, выдвигает ящик и ставит его на пол. Садится на корточки и выбирает себе кисти и смотрит ворс — пригоден ли? Решает взять новую упаковку красок и ещё нераспакованный бутылек с раствором.       Мин выдавливает краску на палитру и начинает смешивать кистью цвета, превращая их в другой, более яркий. Оголяет запястье и пробует на своей коже. Кивает самому себе и двигается в коридор, затем на кухню, а потом и в ванную, где набирает воду в непроливайку.       Теперь, полностью подготовившись, Юнги подвинул мольберт так, чтобы свет от лампы падал ровно. Мин разминает пальцы и схватывает щетину, захватывая массу нужного ему цвета. И касается холста, старого слоя краски.       И так два часа: берет один и накладывает на другой. Сменяет кучу поз, наклоняется, приседает, ставит странно руку или вообще кладет кисть в противоположную. Каждые пятнадцать минут ногой двигает мольберт, запоминая места, которые трогать не нужно. Регулярно смотрит в окно, наблюдает за закатом, который меняется каждую минуту. И только когда он оставляет последний мазок на полотне, остаётся удовлетворенный результатом, замечает, что город перешёл в ночной режим.       Он подходит к столу и смотрит в экран телефона, конечно, уже измазанного в краске. JHs «Ты где?»

MYg «Сейчас закажу такси и приеду»

      …Мин проникает в паб и осматривается. Хосока можно было с особой лёгкостью обнаружить среди людей, но не в этот раз. Сегодня заведение было через чур заполнено, а может быть он прибыл а такой неудобный час. Пробиваясь к барной стойке, он замечает опущенную рыжую макушку. Хоби пьет что-то крепче пива, и это удивляет. Юнги опускается на стул рядом и заказывает похожую гадость, что и у друга. Они завели разговор. Он был странным, сумбурным. Хосок в перерывах бранил напиток и шикал. Юнги залпом осушил ещё один небольшой стакан и звучно поставил его на стойку. — Знаешь, с Чимином вместе сегодня выступали, хорошо… — Хосок крутит свой стаканчик в руках. — Чиминни, — смотрит на Чона и улыбается, кажется, не ждёт больше ничего, но… — Его увезли на скорой с зафиксированной потерей сознания, — как-то монотонно и апатично, будто смирившись. — Почему? — Анорексия.