when a little overdo it

      В доме по-обычному холодно, на разобранной тахте смяты простыни и скомкано одеяло. На столе разбросаны зарисовки — эскизы, ещё не убранные в сумку. Мольберт выставлен в центр комнатушки, а залитый бирюзовой краской холст опирается о шкаф. С панорамного окна утренние лучи солнца попадают в помещение и яркими полосами освещают стены и потолок, а не высохшая краска на ковре переливается.       Также свет проливается на розоватое вымотанное лицо от срыва. Юнги сидит в кресле и обнимает свои колени запачканными руками. Пустым взглядом сверлит дырку в стене, его глаза кажутся ещё более светлыми, чем обычно. Он смаргивает последние слезы и оставляет глаза прикрытыми. Небольшой сквозняк, ветер, попавший в комнату, «стаскивает» незамысловатые каракули и вполне нормальные незаконченные портреты на пол. Бумага, что совершавшая свой шумный полет, опускается на пол и утихает. Повисает тревожная тишина.       Юнги смотрит через ресницы на беспорядок, который он устроил ночью в порыве некого гнева. И вздыхает, осознавая, что натворил. Голова раскалывается и все воспоминания о том времяпрепровождении забываются, и Мин не может выявить ту самую проблему, из-за чего и почему.       Он глубоко вздыхает и соскакивает с кресла. Бессонная ночь сказывается на его походке и действиях в целом. Заторможенно парень складывает мольберт и практически валится с ним на пол. «Лира» оказывается на своем месте и Юнги оборачивается. Встряхнув головой и потерев синими пальцами глаза и оставив следы краски на лице, он собирает потихоньку свои рисунки и кладет на стол, ставя поверх стакашку с ручками, чтобы не улетели больше.       А тот холст ведь ещё можно сохранить и написать на вроде бы испорченной вещи хорошую картину?

***

— Это тесто такое липучее-липучее, агрх! — Чонгук заламывает брови от воспоминаний с утра и хмыкает. Чимин же усмехается и поправляет рукава толстовки.       Они медленно движутся по выложенным плиткой дорожками в парке при госпитале. Чимина в первую очередь заинтересовал причудливый фонтанчик в самом центре парка и с широко распахнутыми глазами он упрямо шел к нему, хотя Чонгуку хотелось уже присесть на лавку. Чимин вытягивал руки вперёд, чтобы почувствовать, насколько струи воды холодные. Сейчас рукава отданной на время кофты сыроватые, а на лице красуется неширокая улыбка. — Разве в алгоритме приготовления хоттока не было сказано, что нужно смазать руки маслом? — Пак смотрит на черноволосого, который пытался сохранять невозмутимый вид. — Не помню, — он с облегчением прилетает на скамейку и вытягивает ноги, мышцы которых уже ныли от не короткого расстояния от дома до больницы. Розововолосый гогочет, когда его друг восхваляет всех богов за то, что он наконец-то сел, и садится рядом, поджимая ноги. — А сегодня как-то тепло на улице, — Чимин поправляет челку и кидает взгляд на Чонгука, который ищет салфетки в своей сумке. — Да, кстати, вчера было очень холодно, — и достает пару штук, шелестя. Проходя через некий ритуал, он, наконец, протягивает собственную выпечку сожителю и начинает выжидать чужой реакции. Ему хотелось слышать критику про свои навыки в кулинарии.       Пак недолго рассматривает оладью и даже нюхает, всё боясь откусить. Нервозно выдыхает Чон и скрещивает руки на груди, ожидая. Чимин перестает телиться и пробует практически остывшее лакомство, тщательно пережевывая. По лицу Пака не было понятно, нравится ли ему вообще. Флегматичное, отчасти. — Ну, ну? — потирает ладоши Чонгук, косивший на малыша, который весь день готовил подарок маме. — Ну что ты такой нетерпеливый-то?! — Чимин откидывается на спинку скамьи и откусывает ещё. Он не отвечает, дразня Чонгука своим поведением.       Чонгу теряет свой апатичный облик и куксится, застёгивая джинсовку на первые две пуговки. Решение подождать оказалось правильным. Парень смотрел на Чимина украдкой, дабы не «спугнуть».       Рядом прошла молодая мама с коляской, а рядом семенил ребёночек и все пытался схватить родителя за длинную юбку. Чону стало как-то тепло на душе и на лице появились узорчики умиротворения. Он умел радоваться чужому счастью и находить что-то удивительное в очевидных вещах. Даже ни капли не завидовал, повторяя про себя, что у него тоже будет, и даже не хуже.       Он решает тоже подкрепиться, поэтому достает это же угощение. Есть можно. Даже вкусно. Да, вкусно. Чонгуку нравится. Конечно, остывшие не такие классные, как только что приготовленные, но это серьезно стоило попробовать. Он вытирает руки и рот взятыми салфетками и подпирает голову руками, наблюдая за выходящим персоналом в зелёной униформе.       Выводит студента из транса хрипловатый голос: — Вкусно. — Серьезно? — Чонгук подпрыгивает на месте и с надеждой смотрит на Чимина. — Но на нашей улице за углом в кафе они вкуснее, — и не сдерживает смеха, когда Чонгук тычет того пальцем, называя неблагодарным и наигранно отворачивается. Но Чимин переваливается и обнимает того со спины, оставляя подбородок на плече. Младший теплый. — Я тебя не понимаю иногда, Чимин, — Чонгук вздыхает и даже не удивляется ожидаемому ответу: «я тоже», — не узнал, на сколько тебя оставили? — На месяц с чем-то, сказали, если что-то пойдет не так, то ещё прибавят, — с интересом наблюдает за людьми с других отделений, которых тоже поощрили недолгой прогулкой. — Сколько ты уже набрал? — Чонгук ловит взгляд друга и пытается смотреть ровно туда же, в ту же точку. — Где-то килограмм, может два.       Ветерок начал подниматься. Он встрепал черные волосы Чона и сухие розовые — Чимина. На клумбах цветы колышутся, обладатели капюшонов накидывают их на головы. Чимин глубоко вздыхает и снова откидывается назад, закидывая ноги на лавку. И поворачивается, чтобы можно было видеть дорогу, с одной стороны на которой была парковка. Машин немного, как и прохожих. — А на твоём этаже врачи в синих рубашках ходят? — Чонгук касается острого плеча Чимина и призывает к действию. — Вроде как, а что?       Парень разворачивается и встает, попутно отряхиваясь и выкидывая мусор в урну, стоящую сбоку от него. Чонгук щурится и морщит нос от нового порыва ветра, который стал более сильным.       К ним подходит медсестра — женщина с белыми волосами, средних годов. — Ваше имя, отделение? — Э, Пак Чимин, пятый «А» этаж, — немного не понимает, зачем. — С родственниками сидите? — и Чимин вянет, коченеет, кажется, его сейчас заберут, а ему не хотелось так быстро прощаться со своим другом. Было бы легче, если они велись на односложный ответ, а то с кем, да почему. — Да, — влезает Чонгук, уверенный, — я его двоюродный брат, — и улыбается женщине, у которой лицо такое устрашающее от скоро появившихся морщинок и нарисованных бровей.       Та лишь пожимает плечами и предупреждает об изменениях погодных условий и просит долго не находиться на улице. Уходит. Чимин горбится. Чонгук выдыхает и мотает головой, издавая неожиданный смешок. — Двоюродный брат, ещё лучше, — смеётся Чимин и нервно наматывает на палец шнурок от капюшона. — Почему нет? — встаёт Чонгук и подтягивает свои брюки под укоризненный взгляд Пака.       Чонгук берет свою спортивную сумку и перекидывает через плечо, подхватывает под руку Чимина и ведёт вокруг, дальше, по дорожкам, ближе ко входу в клинику.

***

— Не смотри на меня, — обижается Чимин, когда Юнги начинает подглядывать за парнем, — да дай же ты мне переодеться! — Ну, ну, не смотрю, всё, — и закрывает глаза руками, улыбаясь. — Но ты все видишь, я некрасивый, отвернись, хватит, — Чимин что-то бубнит себе под нос и расправляет свою старую худи с национальным орнаментом — ему бабушка это дарила.       Он все ещё надеется, что на него не смотрят. Стягивает через голову выданную санитаром ночную рубашку и складывает её аккуратно на тумбу, почесывая под не так уж и сильно выпирающими ребрами одновременно. — Я не хочу сравнивать тебя с шарнирной куклой, но ты очень худой, — говорит Юнги, стоящий на расстоянии полутора метров за спиной. — Но ты обещал не смотреть! — у Чимина голос ломается и тот фыркает, быстро натягивая на себя одежду. Он залезает на кровать и притягивает к себе ноги, молчит с минуту, а потом смотрит на гостя. Тот отвернулся, и стоит, и Паку кажется, что он обиделся. — Я все, Юнги, — Чимин кусает щеку изнутри. — Да, извини, — парень разворачивается и осматривает розововолосого, призадумавшись. — Твоя толстовка в тумбочке, можешь забрать и постирать её, — Чимин, поникши, кивает на белый «сейф» и вздыхает, опуская взгляд. — Все в порядке? — Юнги садится на кровать напротив парня и смотрит внимательно, изучая в какой-то мере.       Но тот ничего не говорит, а снова действует. Парень с розовой «пылью» на голове перекатывается и опирается на руки, скоро падая и, приземлившись на бок, устраивает свою головушку на коленях у художника. Юнги уже проходил через это: Чимин часто так делал, будто бы ему становилось спокойнее рядом с ним.       Мин укладывает робко свою ладонь на хрупкое плечо юноши и незамысловато начинает поглаживать. Чимин прикрыл глаза, устроив руку между бедер. — Все в порядке? — Юнги снова задаёт этот вопрос, — Как твоё пребывание здесь? — Дона уедет, мне снова нужно будет ходить к тому психологу, который больше упрекает меня, чем пытается помочь... — замолкает и вздыхает тяжело, сводя брови к переносице.       Мин нервно втягивает носом воздуха и начинает играться пальцами с интересными многочисленными кисточками на кофте парня, которые бусиной соединены со шнурками. Кажется, он уже слышал такую жалобу от Чимина.       Чимин продолжает после недолгой паузы: — В столовой еда вкусная, я ем хорошо, но я заметил, что многие любят обсуждать чужую внешность и сложение фигуры, особенно с терапевтического. Мне неприятно. — А нельзя носить еду в палату? — Юнги опускает взгляд на расслабленного Пака и дёргает уголками губ. — Мамочкам можно, я видел, — он трется носом о довольно гладкую ткань миновских брюк и переворачивается на спину, прогибаясь в пояснице. — Тебе неудобно? — беспокоится.       Чимин открывает свои глаза, в которых, кажется, начала зарождаться та самая искорка при первой встрече, жизнь? — У меня спина болит, — Пак укладывает руки на впалый живот и смиренно вздыхает, вновь закрывая глаза. — Может быть... — Юнги уже собирался приподнять Чимина, но тот хватается за чужие руки и с дрожью в голосе просит не уходить, на его лице сменяется уйма эмоций, в уголках глаз собираются капелюшечки воды, а Юнги крепко сжимает его руку, — О боже, я никуда не собирался уходить, — и улыбается, ничего больше не меняя в их положении.