Грязь

— Мистер Сквайр, Вы меня так напугали, — выпалил молодой человек, обращаясь к прокурору, едва коляска перестала двигаться. Ночь окончательно захватила поселение. Городские часы пробили полночь. — Да, прошу прощения за это. Мне необходим граф Вольф, — Сквайр, запыхавшийся, излил свое желание так же, как и дождь приступил изливать свое вечное горе. Глаза его горели, но он имел над собою полное самообладание. Это был мужчина среднего возраста, на чьей голове не виднелся ни один седой волосок. Лицо энергично, и лишь пара морщинок залегла на высоком лбу: человек этот был неглуп, однако размышлять ему приходилось мало. На широких плечах, под темным плащом, располагалась форма, которая имела довольно новый вид. Зная, что уже несколько лет ее не меняли, можно было бы только удивиться чистоплотности хозяина. Или настолько малой надобности сего одеяния. При последних произнесенных словах плотная черная материя за стеклом заднего окошка незначительно встрепенулась. Затем из-за нее показались тонкие пальцы маленькой женской руки. Они осторожно схватили шторку, слегка отодвинув ее, и что-то на мгновение ярко сверкнуло. Томный приглушенный говор едва различимо дошел до тех, кто находился на улице: — Отец, это к Вам. Вдруг отворилась с продолжительным скрипом дверь. Одновременно с ним где-то неподалеку выразил свою ярость Зевс, но даже она не прозвучала зловеще спокойствия этого тихого звука. Резким потоком тепло окатило Джона, точно дракон с зарождающимся в груди пламенем выдохнул ему прямо в лицо. Почти мертвый свет лампады слабо обволакивал своими объятиями двух персон: женскую и мужскую. Полумрак царил внутри кареты. Тени хмуро скакали по вине огонька, что уже терял силы и погибал в мучительных конвульсиях. На душе сразу сделалось тяжко. Невозможно находиться рядом с этими людьми, не испытывая давления прямолинейного доминирования. Семейство Вольф всегда славилось неисчерпаемым источником не только материальной, но и безмолвной моральной власти. Прокурор сглотнул вязкую слюну. Он чувствовал каждое движение жидкости в глотке, пока почтенно кланялся лорду Клиффорду и его дочери Джессике. Дождь усилился.

***

Первое, что всегда захватывает ваше внимание, когда вы смотрите на любого представителя фамилии Вольф — это глаза. Поколения сменялись одним за другим, однако эти холодные оттенки серой мглы иль небесного льда оставались неизменны у каждого. Во взгляде десятками лет царствует вьюга. Равным образом их манера жизни заставляет люд считать, что и не исключительно в глазах. Клиффорд Вольф, а также два его ребенка тоже не являлись исключением из правила. Но предлагаю для начала, читатель, чуть более подробно остановиться на графе. Весь его облик в каждой мелочи соответствовал титулу. Клиффорду было около сорока лет, но статность, казалось бы, никогда не покинет этого мужчину. Волосы — чистое воплощение аспидного цвета, причем аспидом их обладателя назвать, значит допустить грубую ошибку. Личность графа устрашала, от единственного лишь упоминания о ней в жилах простолюдин и не только вскипала кровь, это верно. Однако описываемый человек ни разу не проявлял ни гнева, ни злобы, он не коварен, точно уж не подлец, а разум его всегда огражден от тумана маразматического бреда. Вольф отличался стойкостью, проницательностью, решительностью. Будучи немногословным еще с отроческих лет, вид, жесты, выражение лица являлись его языком. Когда он позволял, услышать сию речь удавалось многим, начиная от людей высоких сословий и заканчивая обыкновенным жителем деревни. Не то что бы он не умел управляться с тонкой системой словеса, наоборот, просто граф не считал необходимостью ораторствовать и разглагольствовать там, где возможно дать лаконичный, меткий ответ. Наверняка, он даже видел в этом свою красоту. Из сказанного вытекает предположение того, что все мысли лорда сосредоточены в одном месте — его голове. Наблюдая за ему подобными, я, сколь оскорбительно для них это не звучало, назвал бы данное, без утрирования, редкостью. Природа одарила его складностью, но время, как не печально, накладывает собственный отпечаток на все ее творения. Морщины принялись атаковать лицо мужчины донельзя рано, хмурость бровей закаменела, и вместе с ними глубокие складки. Острые скулы обрамляла натянутая накидка из несколько шершавой, сухой кожи. Под квадратной челюстью же она едва заметно свисала. Не смотря на это, он все еще оставался привлекателен, хорош собой, что извечно примечали относительно молодые леди и свободные дамы его лет. Тем не менее, за эту черту восхищенных взглядов да коллективного шепота с приторными улыбками никто еще зайти не решался. Многих вдовцов охраняет решетка равнодушного одиночества. Или, более вероятно, — запирает в себе. Но не ограждает от уже существующих близких людей. Граф пребывал в хороших отношениях со своими детьми — единственной семьей, которая у него осталась. Особенно отец был тесно связан с дочерью, Джессикой, что не могло показаться удивительным. Джессика Вольф довольно прямая, откровенная и упрямая девушка. Часто ее стремление перфекциониста отталкивает, однако позволяет ей тяжело трудиться, тем самым достигая результатов, и в течение долгого времени использовать свою силу воли. Не лишенная обаяния, Джессика, как и отец, многажды являлась предметом обсуждения противоположного пола, хоть и не обладала выдающейся, обязательно приметной красотою. Впрочем, она не нуждалась в ней, говорила Вольф. Тайком утешая себя по ночам тем, что прекрасным внешностью приходится платить за нее больше и плачут они от нее тоже, вероятно, вдвойне, чем сама барышня — от своей непривлекательности по меркам гнусного неидеального общества. Признаться, без пяти минут леди все же завидовала. По большей части, собственному брату. Они были во многом похожи: такой же цвет волос, глаз, кожи, длинные ресницы, чуть вздернутый нос, даже форма лица и та была практически одинакова, однако было в нем что-то по-причудливому изящное, запретное для облика девушки, да и в принципе многим людям эпохи. Возможно, он просто-напросто отказался от маски, пропуская ноты жизни чрез высокие ограждения души человека с фамилией Вольф, обыкновенно несокрушимые так же, как и те, что стояли вокруг мрачного поместья. До которого, к слову, держали путь уже четверо.

***

Виды объектов расплывались перед глазами, оставляя лишь смутные двойные очертания. Кажется, он делал чертов вдох и безнадежный выдох целую тяжкую вечность. Кровь стучала в ушах, а из черепной коробки словно вожделенно кто-то пытался выбраться, взамен огненная пульсация поселилась в голове. Шторм бушевал в груди, пыткой убивая сердце. Некрепкий шаг, еще один такой же: ноги еле держали бренное тело, которое не чувствовало своих конечностей. Крик застрял поперек вмиг иссохшего горла. В колени и запястья от падения стрельнула боль, что ничего сейчас не значила. Удушье шарфом повязало шею, в страхе сжавшимся легким не хватало воздуха. Водяная непроницаемая пелена глубокого омута затопила взгляд, после вышла из берегов. Соленая жидкость потекла вниз во силу гравитации. Прозрачные горошины упали стремглав на пол. Настала очередь пианиста ощутить гневную пощечину, издавая вопль, полный рези. Отрицание. Тьма медленно пожирала, внедряясь в нутро паразитом. Как слизкий червь выедает для себя ходы во внутренностях, зовя за собой еще боле опасных, гадких и тошнотворных вредителей. Это даже не противно, словно грязь запачкала новые ботинки и не хочет оттираться. Это тяжело, невыносимо. Непомерный груз с толикой ненависти нацепили искусством шибари к телу, он тянет наземь, придавливает юношу. Капилляры в глазных яблоках взрываются, нервная система искрится. Дремучий гул сопровождает густое чувство паралича, отключения сознания. Волны одна за другой накатывают сверху, бьются пеной о скалы. Пока он опускается глубже, еще. Встречает беспросветная темнота. Касания ее рук отдаются умиротворением. Жаркая кожа виска, щеки сталкивается с ледяным мрамором. Рот будто у выброшенной на сушу рыбы, пальцы так же подрагивают. Веки уже не выдерживают нагрузки и закрываются. Колыбельная боли тихо поется на ушко, в то время как яд терзаний расплывается по всему, до чего может дотянуться. Солнца светило окончательно скрылось за размытой линией горизонта. Да здравствует Ночь, таящая каторгу.