Ад на двоих

Ходить с костылём по снегу было проблематично. Деревяшка тут же увязала в сугробе, и Клементина валилась на больную ногу, шикая от боли. Как бы Клем ни пыталась переносить свой вес, каким бы образом ни опиралась на свой импровизированный костыль, ничего ровным счётом не менялось — она снова, как и разы до этого, оказывалась в снегу. Поджав губы, Броди с неодобрением покосилась на Клементину, пропустив таким образом снежок, угодивший ей прямо в лицо. Луис счастливо расхохотался, прячась за сугробом от ответного снаряда и дуя на озябшие руки. Клем мрачно выбралась из сугроба и, стряхивая с рук снег, вернулась обратно в дом. В последнее время она всё чаще ловила на себе странные взгляды со стороны Броди. Они не особо ладили и вели себя друг с другом довольно отчуждённо. По сути, Луис был их связующим звеном. Если бы не он, они бы либо сразу разбежались, либо просто передрались. Эти взгляды не пугали, но заставляли напрячься. На всякий случай Клем никогда не расставалась с ножом, периодически проверяя, насколько удобно его выхватывать, когда по ней вновь скользил холодный взгляд Броди. Клементина не верила, что подруга Луиса действительно на неё нападёт, но привычка быть всегда настороже не раз её спасала. И изменять этой привычке Клем не собиралась. Странной была не только Броди, но и Луис. Возвращаясь с очередной совместной вылазки (которые с каждым разом становились всё длиннее и длиннее) Луис зачастую имел вид растерянный и виноватый. Предполагать, что Луису неловко из-за того, что он ничего не принёс со своего обхода, было бы наивно. Но узнать причину такого настроя Клем не удавалось — Луис только отшучивался и переводил тему. На Броди Клементине было откровенно плевать. А вот видеть, как от неё что-то скрывает Луис, было больно. Чувствовать, как с каждым разом растёт собственное недоверие к Луису, было ещё больнее. Клем ощущала отчуждение, витающее в воздухе, ощущала, как с каждым днём она становилась всё мрачнее и мрачнее. Понимала, что ещё немного, и она взорвётся от этой гнетущей атмосферы. С того момента, как они остановились в полуразрушенном домике, прошло примерно три недели. Большую часть этого времени Клементина занималась тем, что чертила карту с маршрутом от Вирджинии до Мичигана. Карта была фактически готова, но Клем из желания чем-то занять себя снова и снова обводила чёрные линии маленьким угольком, запоминая расположение ориентиров, населённых пунктов, крупных городов и того самого места в Мичигане, где, если верить в сказки, должно было находиться Убежище. Каждый раз, когда Луис с Броди оставляли её одну, Клементина доставала из шкафа припрятанную туда карту и углублялась в изучение переплетения линий. В этот раз карты не было. Удивлённая и озадаченная Клементина пошарила руками по деревянной полке, словно не веря своим глазам. Ничего. Как такое может быть? Она точно всегда клала газету с наброском карты на это самое место. Клем нагнулась, заглядывая глубже. С внутренней стороны шкафа на пересечении нижней полки и задней стенки торчал желтоватый кусок бумаги. Неужели газета завалилась за отошедшую от досок стенку? Клем попыталась подцепить кусочек бумаги пальцами, но ничего не получилось, и листок провалился внутрь. Клементина чертыхнулась и зло стукнула кулаком о жалобно скрипнувшую дверцу. У шкафа не было ножек и какого-либо свободного пространства под днищем, поэтому надежды, что достать газету можно лишь протянув руку или, в крайнем случае, что-то вроде длинной ветки, были напрасны. Оставалось только надеяться, что карта вывалилась с другой стороны, а не попала в какую-нибудь полость внутри бесполезного куска дерева. В любом случае, был только один способ узнать это наверняка. Желая во что бы то ни стало вернуть плод трудов своих, столь нагло приватизированный деревянным захватчиком, Клементина навалилась на шкаф. Надо было лишь немного отодвинуть его от стены, этого бы хватило, чтобы вернуть своё творение. Клементина навалилась плечом на деревянный бок. Шкаф был тяжёлым, и стоял он основательно. Но Клем была уверена, что она способна даже поднять этот шкаф на одном только упрямстве, что уж говорить о том, чтобы просто его отодвинуть. И Клементина, потвёрже уперевшись здоровой ногой в пол, вновь навалилась на шкаф. Сильнее, сильнее. Ботинок с неприятным скрипом заскользил по полу, но девушка, смахнув пот со лба, тут же вернулась в удобную позицию и снова упёрлась в гладкое дерево. И в тот момент, когда Клем в очередной раз толкнула шкаф плечом, с удовольствием ощущая, как тот поддаётся и смещается всё больше и больше в сторону, раздался громкий звук, похожий на хруст костей. Шкаф накренился и завалился набок. Под ногами Клементины пропал пол. Крик девушки прозвучал синхронно со звоном разбитого стекла. С улицы потянуло морозным воздухом. Первым рухнул шкаф. Затем, царапая бока об острые деревяшки, на промёрзшую землю повалилась Клементина, закрывая предплечьем глаза от брызнувших в лицо осколков. Падать было невысоко, едва ли пару футов, но даже такой короткий полёт с последующим приземлением на спину выбил из неё весь воздух. Когда грохот, наконец, стих, Клем приоткрыла глаза и, кряхтя, приподнялась. Огляделась в попытках понять, какого чёрта только что произошло. Пол провалился. Шкаф, рухнув на землю рядом с Клем, застрял верхней частью в выбитой оконной раме. Стекло слегка оцарапало ей лицо и руки, что в сложившейся ситуации было абсолютно не критично. А вот потревоженная нога болезненно заныла. Клементина сцепила зубы, стараясь переждать вспышку боли. Клем оглянулась в поисках костыля. Он лежал на полу и, к счастью, был не сломан. Видимо, она выпустила его из рук, когда падала. Едва Клем приподняла таз, чтобы встать и начать карабкаться обратно, раздался скрип. Это был не скрип повисшей на петле дверцы, к которому она успела привыкнуть за несколько недель, — та оставалась неподвижна. Но на том месте, где ещё минуту назад стоял шкаф, медленно открылась дверь с дырой вместо ручки, словно её вырвали с корнем. Клементина опешила. Она вообще не подозревала, что в этой малюсенькой коморке может быть ещё одна комната. Затем её носа коснулся смрад. Пахло гнилым мясом и застоявшейся кровью. Дверь полностью открылась, и в проёме с утробным ворчанием возник ходячий. Он ступал нетвёрдо, но упрямо шёл вперёд, ведомый громким звуком и запахом человеческой крови. — О нет. Твою мать, твою мать, — зачастила Клементина, понимая, что ещё секунда, и мертвец, навернувшись с края, свалится прямо на неё. Рука метнулась к ножу. Мертвец зарычал и повёл слепыми, подёрнутыми мутной пеленой глазами, не видя свою добычу, но чувствуя её запах и свежую кровь. Следующий его шаг пришёлся в пустоту. Ударившись о неровные края сломанного пола, истлевшее тело рухнуло прямо на девушку, повалив её обратно на спину. Клем успела достать нож, но не успела прицелиться, чтобы ударить точно в голову, поэтому наточенное лезвие воткнулось в худое горло мертвеца, пробивая трахею и не доставляя ему никаких неудобств. Звонко защёлкала жадная челюсть в надежде отхватить от свежей плоти кусок побольше. Её обдало новой волной вони. Клементина упёрлась ладонью в серый подбородок, отстраняя от себя чужую голову с почти полностью слезшими светлыми волосами. Сухая мёртвая кожа неприятно холодила пальцы. Её правая рука дрожала от натуги, пока левая отчаянно дёргала за рукоятку, пытаясь выдернуть нож, застрявший где-то в хрящах гортани. Ходячий, издавая жуткие, присущие только живым мертвецам звуки, навалился сильнее, мотнул головой, клацнув гнилыми зубами в опасной близости от пальцев Клементины. Его руки нашарили плечи девушки и заскребли когтями по куртке, пытаясь изодрать её кожу в лоскуты. Клементина, наконец, выдернула нож из худого горла. Мёртвая кровь брызнула на её лицо. Клем в отвращении скривила губы и, коротко замахнувшись, привычным движением вонзила лезвие в висок мертвеца. Ходячий дёрнулся и затих, грузно скатившись с её тела. Клем стёрла с ножа кровь. Её взгляд задержался на мёртвом лице. Хоть оно было стёрто и обезображено временем, в нём всё равно угадывались детские черты. На то, что это ребенок лет восьми-девяти, также указывало маленькое, худое тело, завёрнутое в какую-то грязную простыню. В голове Клементины проплыл заголовок газеты, гласящий: «В штате Вирджиния пропал восьмилетний мальчик». В конце статьи была приложена фотография с изображением серьёзного белокурого ребёнка, лицо которого Клем в процессе создания карты равнодушно перечеркнула углём. Мог ли это быть тот самый ребёнок? Сердце Клем кольнуло сожалением. Она ещё раз окинула взглядом труп, пытаясь посмотреть на него не как на монстра, но как на человека. На неё, однако, пустыми глазами глядел всё тот же безобразный ходячий. Хотя его лицо, утратившее голодный оскал, приобрело даже как будто умиротворённое выражение. Покачав головой, Клем неуклюже вскарабкалась наверх, обдирая живот острыми дощечками. Первым делом Клем выбралась на улицу и стёрла с себя кровь ходячего. Она щедро зачерпывала липкий снег и возила им по лицу, чувствуя, как он больно дерёт нос и щёки. Когда лицо потеряло чувствительность, а снег окрасился в грязный тёмно-красный цвет, Клем вернулась в дом, вновь втягивая тошнотворный запах мертвечины. Опираясь о костыль и осторожно ступая по полу, чтобы вновь не провалиться, Клементина приблизилась к спрятанной комнатушке. Та была совсем мала. Настолько, что Клементина едва ли бы смогла усесться здесь, вытянув ноги. Комната была абсолютно пустой, не считая маленького спального мешка и ведра в углу. Пахло здесь так же отвратительно. Даже более отвратительно, чем от самого мертвеца. Переместив взгляд на дверь, девушка заметила, что та вся исцарапана с внутренней стороны. Она совсем не удивилась бы, обнаружив на руках мёртвого мальчика обломанные ногти. Что же здесь произошло? Клем сложила в уме одинокий дом в глубине леса, газетную статью, фотографию, вырванную дверную ручку, забаррикадированный шкафом проход, ходячего ребёнка — и пришла к единственному заключению. Этот дом в прошлом был убежищем маньяка и, вероятно, любителя маленьких детишек. Он похитил ребёнка, держал его в маленькой каморке под боком и… возможно, что-то с ним делал. Судя по газете, он знал, что мальчика ищут. Может, даже показывал ему статью, чтобы поглумиться. А когда началось нашествие ходячих… Или, может быть, даже ещё раньше, когда он понял, что его ищут, больной ублюдок не стал тащить с собой мальчика, а просто запер его в этом домишке, подперев для надёжности шкафом. Чтобы никто не нашёл. Маленькому ребёнку, конечно, было не под силу сдвинуть такую махину. Даже Клем с этим едва справилась, а уж восьмилетний мальчик… Кто знает, сколько времени ребенок провёл в темноте, голоде и одиночестве, прежде чем превратиться в живой труп. Клементина яростно протёрла ладонью заслезившиеся глаза. Она бы ни за что не пожелала такой участи для Эй-Джея. Она бы загрызла зубами того, кто посмел бы его тронуть. И всё же воображение продолжало подсовывать ей образы запертого в малюсенькой комнате Растяпы, грязного, оголодавшего, свернувшегося калачиком на холодном полу. Кулак Клементины глухо врезался в дверной косяк. Костяшки заныли, но боль помогла отогнать навязчивые картинки. Где бы сейчас ни был хозяин этой сторожки, Клем искренне пожелала ему долгой и мучительной смерти. Она закрыла дверь в комнатушку и обернулась на трупик. Возможно, её рассуждения были неверны, возможно, она ошиблась во всём. Но факт оставался фактом — ходячий мальчик, заживо погребённый за стенами покинутого дома. Клем почувствовала комок в горле. Несмотря на то, что неразумное существо лишь десять минут назад пыталось её сожрать, ребёнка было чисто по-человечески жаль. Это была ужасная смерть. — Я сожалею, — пробормотала Клементина, чувствуя неясную вину. Ей потребовалось время, чтобы вспомнить, чем она занималась до появления мертвеца. Карта. Точно. Ей нужно достать карту. Тот кусок газеты, который она пыталась выковырять из-за шкафа, лежал на уцелевшем островке пола у самой стены. Но это был действительно лишь кусок газеты. Не то, что ей нужно. Не карта. Клем едва удержалась, чтобы не схватиться в отчаянии за голову. Ну как так? Она облазила всё. Осмотрела все углы, перетряхнула все тряпки и одеяла, заглянула под матрас, поискала под обвалившимся полом. Даже перевернула мертвеца, надеясь непонятно на что. Карты не было. Окна тоже не было, поэтому холодный воздух гулял по комнате, задувая внутрь клочья снега. Помимо этого, отсутствовала часть пола, поэтому мороз от ледяной земли также наполнял помещение. Клементина устало зарылась лицом в ладони. Она чувствовала холод, растерянность и злость. Клем не знала, на кого злится, поэтому злилась сразу на всех. На себя, на Броди, на Луиса. Особенно на Луиса, хотя сама не смогла бы ответить, почему. Гнева девушки избежал только мёртвый мальчик, тихо покоящийся под рухнувшим полом. Этот бедолага и так настрадался. Время до возвращения Луиса и Броди тянулось как жвачка. В доме было холодно и нестерпимо воняло трупом. Решив, что ей без разницы, где мёрзнуть, Клементина вытащила одеяло на улицу и, свернув его в несколько раз, бросила на крыльцо, затем приземлилась сверху. Весь её вид выражал сердитость. Сама Клементина чувствовала себя кровожадным ежом, готовым проткнуть руку любого, кто попытается до неё дотронуться. Спустя полчаса, по мере замерзания, желание поругаться угасло, но вот желание пригвоздить кого-нибудь к месту тяжёлым, многозначительным взглядом осталось. Потому вернувшегося наконец-то Луиса Клементина встретила в весьма скверном расположении духа. — Луис, где моя карта? — прямо спросила она, буравя друга хмурым взглядом. Тот растерянно почесал рукой затылок и беспомощно огляделся по сторонам. Только сейчас Клем заметила, что рядом с ним не хватает ещё одного человека. — Стоп… А где Броди?