Пощадить

      Дауд ревновал его к Чужому. Нет, даже не так. Дауд ревновал внимание Чужого. Это стало ясно по нескольким фразам, словно бы и вскользь сказанные асасином. Но я заметил. Хотя и не верил в это… Чужой никому не покровительствовал, он «заинтересовывался», он не мог и не стал бы по-настоящему вмешиваться. Иначе, Чужой не допустил бы смерти Джессамины. Она — последнее, что удерживало разваливающуюся, гниющую изнутри Империю. Или, быть может, это и было его замыслом? Сердце Джессамины пело мне мелодию Бездны; я спрашивал ее о Чужом, на что ее истомленная душа лишь отвечала: «Чужой и колыбельная, и хруст костей под зубами…»*. Я уже начал забывать, каково это — услышать голос моей любимой Джессамины, заключённый в странное устройство. Я бы хотел забыть, но так приятно снова поговорить с ней. Джессамина… Теперь Эмили. И я не успевший всего на миг. Оно повторяется. Должен ли я винить и в этом Дауда? Я не знал. Притворствую; глава китобоев отказал мне в доверии, а я и сам не доверял ему. Я что-то упустил тогда, в месяц земли**, или еще раньше? «Что-то» — ставшее роковым для Императрицы. Знала ли Джессамина о заговоре? Подозревала ли, что очутилась в змеином гнезде? Город рушился, за стенами дворца бродили плакальщики, клубились под ногами крысы, процветали грабежи и убийства за гроши… Чума уже плясала за высокими воротами Дануолла. И как только мог упустить это? Моя милая Джессамина уже не увидит, как изменится ее Империя. — Ваше Величество? Я слышал, как Дауд вошел в покои, он не скрывал своего присутствия, но как и прежде его поступь была тихой. Его голос словно звучал и без издевки. Правда, видеть того, кто есть живой квинтессенцией его политического краха (или квинтессенцией стал Берроуз?), пожалуй, никогда особенной радости не приносит. Действительно ли Дауд видел во мне ошибку? Он и его китобои слонялись в Башне уже больше месяца, в ожидании указания — но так и не получили их. В глазах Дауда я видел только вопросы. — Мы уничтожили группу плакальщиков, — сухо отчитался китобой, — они стали забредать все дальше к жилым кварталам. Местные уже боялись выходить. Я оторвался от искусно вырезанного амулета, бросив его на стол. Дауд смотрел на меня прямо и холодно. Его лицо редко выражало какую-то эмоцию, кроме безразличия. Не уверен, что я вообще когда-либо видел нечто иное. Он хотел убраться подальше от Дануолла, мертвых императриц и предательств. Но что ждало его за морем? Такой же сырой Морли? Вина холодной Тивии? Или родные стены жаркого Серконоса? Может ли он отыскать свой дом, если его никогда не было? — Любопытную вещь мне удалось найти на развалинах, — я кивнул на оскверненный амулет. — Узнаешь? Дауд навис над столом, и в последний момент отдернул руку в перчатке, так и не коснувшись амулета. — Полагаю, что так. Я обнаружил несколько ведьм ближе к северу, на реке. Похоже, — развел руками китобой, — что ковен Далилы продолжает существовать. — Нужно отправится в Бригмор. — Ты хочешь, чтобы я послал своих людей? — Да, следует проверить это место… Почему нет? Асасин неспешно расхаживал по комнате, заложив руки за спину: — Для этого мы здесь? — почти нервно бросил Дауд. — У вас есть крыша над головой, твои люди получают жалование. Это недостаточно? — Нет, Корво, — он остановился и посмотрел на меня, — именно за «этим» я здесь? Потому что и я сам не знал. — Мы должны саботировать Аббатство Обывателей. Тига Мартина так официально и не признали Верховным смотрителем. Воспользуемся этим, чтобы ослабить их. — Хм… Я только слышал, как щёлкнула зажигалка и густой дым разнёсся по комнате. Наемник проследовал на балкон, затягиваясь. — И? Ты хочешь ослабить Аббатство, чтобы..? — отводя сигарету ото рта, спросил Дауд. — Я хочу знать о каждом шаге Смотрителей. У них нет права пользоваться своими возможностями «так»; город живет в страхе, они вырезают целые семьи, в поисках несуществующих еретиков. Я видел, — переведя дыхания, я погрузился в короткое воспоминание, — тогда я был мальчиком… как женщину запытали до смерти за китовые кости, что принесло в их лачугу с берега… То же ждало других. Затем ее муж выхватил пистолет, застрелил ребенка, а последний патрон разрядил в собственную голову. Я не смог им помочь. Но сейчас у меня достаточно власти, чтобы держать Аббатство под своим контролем. — Понятно, лорд Аттано. Дауд оперся о перила, докуривая сигарету. Я снова покрутил между пальцев амулет и взял его, спрятав под одеждой. Раздался негромкий, но настойчивый стук, двери распахнулись: — Ваше Величество? Прибыл Антон Соколов, по вашему указу, — отчеканил слуга, не скрывая ужаса, с которым всматривался в фигуру, затянутую в красный макинтош, — велите проводить гостя в его покои? — Распорядитесь принести нашему гостю все, что ему… потребуется. Слуга развернулся к выходу, осторожно прикрывая тяжелые двери. Никто во дворце не доверял ни Дауду, ни его китобоям. Люди еще были напуганы. Они потеряли еще одну императрицу. — Почему ты не убил меня? Лицо асасина почти скривилось, и он продолжил разглядывать то, что осталось от города. Я приблизился к нему, повторив вопрос: — Почему ты не убил меня, Дауд? На его губах заиграла кривая улыбка. Он отвел от меня взгляд, и, наконец, начал говорить. — Я не получал заказа на твое имя. Если бы я убил тебя, то на кого бы они повесили… Смерть Императрицы? Он до последнего хотела использовать тебя — сглотнул наемник, — я верю, что Берроуз попытался бы и меня швырнуть в камеру, случись так. Он даже послал отряд марширующих идиотов к Затопленному кварталу. Хотел уничтожить моих людей. — Но ты все равно мог это сделать. — Возможно. Я убил твою Императрицу, а ты назначил меня временным главой службы безопасности. И только Черноглазый знает… Цена оказалась слишком высока. Для всех нас. Но я жалею только об одном — что когда-то согласился убивать для Берроуза. — Я тоже. Разговор был окончен. Когда я вновь повернулся, Дауд уже растворился в полупрозрачной дымке. Я думал про слова, сказанные когда-то душой Джессамины: «Его руки творят зло, но в душе он мечтает о другом». Пора было наведаться к своему гостю, нельзя заставлять его так долго ждать. Когда я подошел к Соколову, тот уже успел распробовать две чудесных бутылки выдержанного гристольского вина. — А, мой друг Корво! — поднявшись, и чуть склонив голову в знак уважения, поприветствовал ученый. — Правда, при таких обстоятельствах… Разрешите принести свои соболезнования, мне очень жаль молодую наследницу Эмили, она была весьма одаренной девочкой, — заметив мой короткий кивок, Соколов подобрался, беззвучно чертыхнувшись. — Ну, что же! — он насилу переминился, улыбнувшись. — Готовы создать портрет? Я был рад нашему давнему знакомству с главой натурфилософии. Антон пригодится мне в борьбе с чумой, хотя и вел себя, как тивианский свинопас, но был настоящим гением***. Он не страшился меня, но в его глазах я видел сомнение и тоску. Дануолл не пощадил никого. Бесконечный мрак города захватил и величайший ум Империи. — Да, Антон, разумеется. Не желаете еще чего-нибудь? — О, нет! — его темные глаза загорелись от желания, — ну разве что немного бренди? Я сидел около часа, пока Антон делал штрихи углем. Он велел надеть мне церемониальный бледно-синий наряд, вышитый золотыми нитями, предложив изобразить меня на темном фоне. Опустошив пол бутылки бренди, Соколов, однако, казался удивительно трезвым. — Ну что за удовольствие писать ваш портрет, Ваше Величество! Воистину вы стали бы лучшем натурщиком для нашей Академии. Но разумеется делится совсем не намерен, и не честь Лорду Аттано позировать для зеленых юнцов. — К несчастью, я не имел возможности учиться в Академии. Еще в 16 лет, я был выбран для службы герцогу Теоданису Абеле. — Да я наслышан об этом, Лорд Аттано, — мягко улыбнулся художник и в молчании он продолжил картину. Спустя некоторое время, Антон обьявил, что более он не намерен удерживать меня. Я хотел взглянуть, но он остановил меня: — Я бы хотел закончить набросок, прежде чем вы увидите. Удержать вас, конечно, я не смогу, — аккуратно убрал инструмент, стирая с пальцев угольный след. — Разве тебе не доводилося иметь дело с «неподвижным» натурщиком? — собираясь уходить, вдруг вспомнил я. — Хм… Дайте подумать. Ну чтобы совсем неподвижным — нет, — хохотнул Соколов, отбрасывая грязную тряпицу на стол. — А что на счет Дауда? Взгляд ученого забегал, он словно бы растерялся. — Ох, Дауд. Он не так терпелив, как Ваше Величество. Мне приходилось то и дело возвращать его на место, — Соколов сложил руки на груди и нахмурился. — До меня дошли слухи, что Дауд занимает должность главы безопасности? — Временный глава службы безопасности, — поправил я, — слухи не лгут, он действительно служит при дворе. — Что ж, — ученый сжал губы в тонкую полоску, и поклонился мне на прощание. — Доброй ночи, Ваше Величество. — Доброй ночи. Позади я оставлял Соколова в подобии недоумения. В полуночь я выбрался из Башни. Стояла влажная безоблачная ночь. Далекая луна скудно освещала улицы блеклым светом. Не зря я велел страже осветить хотя бы близлежащие кварталы, оттесняя чумных подальше к реке, где мы расставили световые столбы, чтобы загнать их в ловушку. Осталось только подвести питание. Теперь я очень хорошо знал, как отличается жизнь за пределами дворца. У воды тебя поджидали рассадники хрустаков, в темных переулках сновали головорезы, в катакомбах и подземельях — полчища чумных крыс и плакальщиков. Может, я и впрямь размяк, пока был подле Императрицы, нежась в хрустящих чистых простынях и питаясь с королевского стола; на ее день рождение мы выходили на ялике на реку, взяв с собой бутылку хорошего игристого вина — просто для того, чтобы вместе встретить рассвет, а в бедные районы уже проникла Чума. Но Чуму принесли не нищие, нет, а проклятый Берроуз. Чуму всегда приносят богачи и крысы. Я остановился на невысоком здание, забравшись на покатую крышу. Из стока показалась жирная блестящая крыса, она поводила носом и ринулась в другой конец улицы. Там догладывали кости какого-то несчастного. Крысы перестала нападать на меня. Я выслеживал только тех, кто сбился в стаи и начинал нападать на более крупных зверей. Большая стая могла заживо сожрать одного взрослого человека. Но были ли виновны крысы в смятение и хаосе, в который погрузился Дануолл? Столица давно умирала изнутри… но никто не хотел чувствовать гнилостный запах, не замечал, как Империя погружается в анархию. Я видел, как заползает плесень в дома аристократов, продажных политиков и чиновников, членов гильдий. Я такой же молчаливый наблюдатель, окруженный ласковыми объятьями дочери и Императрицы; думал, Чума за континентом, Чума за водой, за морем. Размышлял ли Чужой об этом? Знал ли он, что Джессамину пронзит Нож Даноулла? Сколько исходов видел Он? «Дымящиеся ли развалины, законная Императрица или Крысиный король на троне, хаос или мир… мне в любом случае будет интересно за вами наблюдать» — лились в голове слова Чужого. Он почти никогда не вмешивался, но мог подарить подсказку или даже указать пальцем. Значит, Чужой посчитал, что смерть двух императриц должна стать неотвратимой страницей истории. Медленная поступь китобоя вырвала меня из темных мыслей. Черепица натужно заскрипела. — Томас. Он носил нашивку на груди. На крышу поднялись ещё асасины. — Мастера с нами не будет.