Воля случая

      Казалось, что только что они безустанно и кровожадно впивались друг в друга, разрушая все препятствия на своём пути, гордо и смело борясь за непостижимую цель, а сейчас, как два школьника, которые подрались на перемене из-за неподеленной ручки, стояли перед медсестрой с пристыженным видом, упирая взгляд в пол и избегая посмотреть в лицо отчитывающей их.       — Совсем уже с ума сошли! Ладно, себе мозги повышибаете, но другие то при чём!? Вы хоть понимаете, что могли задеть кого-нибудь? А если бы вышла не я, а сюдзи*? И его бы отпинали!?       Парни не находили достойных аргументов, оправдывающих их, поэтому могли лишь тихо лепетать что-то в ответ, толком не объясняя ничего к совершенному.       За время пребывания в кабинете, пока их боевые ранения обрабатывала ворчливая, но ответственная каноси*, они не перекинулись ни одним оскорблением и грубым словом. Возможно в них взыграла совесть, а может благодарность за доброту к ним, как к нарушителям правопорядка, или же страх, что их честь будет безвозвратно утеряна, если эта история дойдет до чужих ушей.       Джихи* вдруг оторвалась от кропотливой работы и с непониманием потрясла бутылёк в своих руках. Посмотрев туда, словно в глазок, она тяжко вздохнула и недовольно процедила, — «Скоро вернусь», — торопливо удаляясь за дверь.       Повременив немного, чтобы справится с неловким натяжением между собой, воители всё же решили воспользоваться моментом и оглядеть урон, который они нанесли друг другу. Неловкости порыву добавило то, что эта «гениальная» мысль посетила их одновременно и они отупело уставились друг на друга. Разумеется, они не сумели справиться со стеснением, поэтому живо понурили головы и вновь уставились в пол, бестолково исследуя вкось положенную плитку.       Так и просидели два фофна до самого прихода милосердной сестры с батлом, заполненным Бадягой*.

***

Действия уже происходят не в помещении, пропитанном зловонием спирта и микстур, освещаемом белым, как пилюли и пациенты, которым их выписывали, светом многочисленных ламп, вмонтированных в потолок, а около дорожного пути, где витают едкий запах резины и вонючего бензина, соседствуя с вкривь скошенной травой и грубо подрезанными ветками несчастных деревьев, стоявших, по усмотрению лесников, слишком близко к обочине, тем самым угрожая свалиться на мирно дрейфующие по тракту авто.

Наши герои были вынуждены покинуть предыдущую локацию по настоятельной просьбе их же спасительницы, которая более походила на угрозу судебным разбирательством.

Теперь они ковыляли по обе стороны пустынной дороги, на которой встретить транспорт — равносильно узреть то же самое в средние века — невероятное чудо и событие, грозящее техническим переворотом всей округе.

В таком расположении они могли незаметно шпионить один за другим, поочередно, не осознавая сами того, меняясь ролями жертвы и следователя.

Начал эти игры красноволосый агрессор, первым лишившись гордости и воткнув взгляд в соперника.

      — Посмотрим, что ты из себя корчил перед медсестрами, — не по-доброму ухмыляясь, процедил он.       Белая кожа преследуваемого полностью была покрыта тёмными кляксами гематом, пара порванных мест на рубашке раскрывала багровые, еще не затянувшиеся, порезы, а на оторванном рукаве, хлипко висевшем на оставшемся куске ткани, виднелись свежие кровавые пятна.       Ознакомившись с этим, вампиреныш недовольно цокнул. По всей видимости он был огорчен проделанными изменениями во внешности своего дуэлянта. «Стилист», погрузившись в размышления об имидже «кровавого месива», которым он должен был вознаградить своего клиента, обратил свое внимание на сгустившиеся в небе тучи, поскольку более нечего было разглядывать рядом.

И вот, по записи в очереди на обследование к многоуважаемому и поседевшему от буйных посетителей терапевту в воображаемый и не существующий кабинет прошел повредивший черепушку и окрасивший свои локоны в цвет, аналогичный ранению.

      В глуби сознания Субару происходила немая дискуссия. Его «ангел» в лице совести и заботы о брате приводила давящие на жалость аргументы своей противоположности, — упрямству и гордыне, — нагло стоявшей на том, что этого «павшего честью и доблестью гопника» [Аято] не стоит даже осматривать, поскольку тот и без того привык кулаки поднимать на всех без разбора. Казалось бы, сентиментальность против логики и шанса на успех не имеет у очерствевших за века существования тварей, однако в этот спор с очевидным исходом вступил еще один повествователь — любопытство, которое взяло верх без каких-либо трудностей.       Боковым зрением садовод наблюдал за вразвалку топающему за ним огненным демоном*: под глазом фингал, на носу пластырь, разбитая губа, бинты, крепко сдавившие шею и развивающиеся концами на ветру.       «М-да, видок такой, будто не насмерть дрались, а во дворе с ребятами подурачился за сгнившую в песочнице конфету» — поиздевался про себя он над своим некудышным родственником, в душе, сам того не зная, добро усмехаясь от такого сравнения из детства — беззаботной и травмоопасной поры.

Прекратив на том внегласное изучение, парочка продолжила путь.

Через пару часов брождения по дырявому шоссе, они все же добрались до заветного жилища.

Проходя внутрь, они оставили вражду на улице: застывать на прохладном ветерке хладной и жалкой местью, скрывающейся в повседневных мелочах.

Еще пару дней они будут в гордом отсранении навещать в больнице свое больное эго, а после забудут от чего вообще перестали разговаривать друг с другом, если даже не начинали. Когда-нибудь, возможно, они вспомнят этот инцидент в своих рассказах о том, как «кого-то знатно поколотили», до невозможности преувеличивай свою значимость.