"Я" в команде

***       На столе лежали две папки: для него и для нее. Внутри находились билеты на самолет в оба конца и глянцевый, словно обложка журнала, буклет программы. Под его пристальным взором двое агентов ерзали на своих местах, сидя с неестественно прямыми спинами и всем своим видом демонстрируя, что что-то не так. Что-то в их отношениях разладилось, и они со скрипом двигались вперед, словно машина с неисправным двигателем. Их беспокойство было результатом не покорного недовольства, как он ожидал, а искренней паники при мысли о необходимости ехать куда-то вместе и вновь думать как одна команда.              Он прочистил горло и подвинул папки в их сторону.              - Это требование, а не просьба. И на этот раз я рассчитываю на то, что вас не отвлекут мутанты, заговоры и четырехсотлетние люди-мотыльки. Вы примете участие в этом семинаре. – «И вы вернетесь обратно теми агентами, которых я знал», - хотелось добавить ему. На его глазах они снова беспокойно заерзали. Они вели так себя уже несколько месяцев. Что-то внесло разлад в их отношения, и он слабо представлял себе, что нужно сделать, чтобы все вернулось на круги своя. Их задание под прикрытием закончилось полным фиаско. По правде сказать, после него все стало только хуже, и последующая совместная работа лишь сильнее вбила между ними клин.              Малдер наклонился вперед и взял свою папку.              - Что-нибудь еще?              Скиннер покачал головой, крепко стиснув зубы, и проводил взглядом вышедшего за дверь агента. Скалли забрала свою собственную папку и поднялась, чтобы последовать примеру напарника.              - Агент Скалли, - продолжил помощник директора, вынудив ее остановиться. – Дана, - куда более мягким голосом добавил он, - не для протокола… все нормально?              Она поколебалась какое-то мгновение и затем чуть заметно покачала головой.              - Все… - она сделала глубокий вдох, - в порядке. Все в порядке.              И вышла за дверь. ***       Разумеется, все было совсем не в порядке.              Вот он стол, вновь вернувшийся к своему законному владельцу. Вот угол, который она занимала вместе с другими ненужными предметами обстановки. Вот телефон, в который он шептал слова, которых она не слышала. Вот мусорное ведро, куда она выкинула свой ланч, когда поняла, с кем именно он говорил. Вот его предательство, давящее ей на грудь тяжким грузом. Все эти объекты наполняли комнату до предела, не оставляя места ни для спора, ни даже для возможности свободно вздохнуть. Она играла свою роль, но делала это совершенно безучастно. Она видела, что он лишь терпеливо выносит ее присутствие. Она видела, как он сбегает украдкой, чтобы трахать другого «истинно верующего».              Она хотела сказать: «Как ты смеешь, с НЕЙ?», но опасалась, что он ответит: «Это не твое дело», что окончательно разбило бы ей сердце. Она хотела сказать: «Как ты смеешь не любить меня?», но опасалась, что он ответит: «Но я люблю – как сестру, как друга, как лучшего напарника, что у меня был». Она хотела кричать, что отдала ему всю себя, потеряла все ради него, сожгла за собой все мосты ради него, но опасалась, что он ответит: «Такова специфика нашей работы – ты знала, на что подписывалась», и будет совершенно прав. Он был прав.              Она обманывала лишь себя, думая, что он другой.              Ступая в носках по ковру спальни, она упаковывала в свою дорожную сумку совершенно неподходящие вещи. «Наденьте повседневную одежду для пеших прогулок и долгого пребывания на воздухе!» требовал буклет, но как она могла предстать перед ним без своей привычной «брони»? Как она могла стоять рядом с ним, будучи настолько ниже его ростом, в кроссовках, леггинсах и футболке с эмблемой ФБР? И он, и она – они оба – вспомнят об их первом совместном деле, когда она еще не была отягчена ни багажом, ни безответной любовью – лишь оптимизмом юности - и смеялась вместе с ним, словно впереди ее ожидала долгая и счастливая жизнь. Как она могла воскресить это воспоминание сейчас, когда видела, что собой представляет мир на самом деле?              Она каталогизировала каждый предмет, посчитала каждую пару нижнего белья и мягких хлопковых лифчиков, а также купальник, кроссовки и вибратор. В настоящее время она крепко держалась за скромный комфорт, за маленькие удовольствия, которые доставляла себе сама. В темноте ночей, вытянув вверх колени под одеялом, она мстительно трахалась с ним в своем воображении искусственным членом между ног. Она кончала три, иногда четыре, раза, представляя его пальцы и рот и зная, что он не любит ее. Это было одновременно наказанием и облегчением, отдушиной для ее стыда – слабым отмщением за его вероломство. Если бы у нее только было больше времени, думала она, может, она бы трахалась с незнакомцами. Будь она проклята, если откажется от этого слабого облегчения в этой чертовой поездке в страну башен из мебели и улыбающихся казенных психологов. Как и не откажется от своей «брони» дольше, чем это абсолютно необходимо.              В туфлях на каблуках и черном деловом костюме Скалли медленно приближалась к выходу на посадку в аэропорту. Она бросила свою сумку на обшарпанный линолеум у его ног и села, повернувшись в противоположную сторону.              - Ты готова? – спросил он. На нем были джинсы и свитер цвета овсянки с закатанными до локтей рукавами, и она возненавидела его – совсем чуть-чуть – за то, что он так хорошо выглядел.              - Как всегда. – Она достала книгу в мягкой обложке из бокового кармана сумки, и открывала ее в нужном месте с помощью счета, а по совместительству закладки, не глядя на напарника.              - Скалли… - начал он, но был прерван объявлением чужого рейса. Он посмотрел на изящный изгиб ее перекинутой через колено ноги, пяткой которой она постукивала по сумке. Между ними пролегали многие мили океанов, гор и полей невысказанных слов. Казалось, она постоянно злится на него. А если не злится, то грустит. Ее непостижимость расстраивала его и в то же время причиняла боль: он знал, что сам был тому причиной. Он понимал, что она разочарована в нем, что она хотела от него большего, и ее ожидания злили его. Он злился на самого себя.              Их дезориентированная пара поглощалась анонимностью пространства аэропорта: приглушенными объявлениями прибытия и имен пассажиров; топотом множества ног, спешащих к воротам отправки; смешанными и несколько тошнотворными запахами разнообразной еды на вынос; безликими улыбками персонала, берущего билеты и смотрящего на часы. Это пространство поглощало их конфликты, их обиды, их ужас перед поездкой в безвременное нигде пути в никуда. Когда их рейс объявили, они встали в очередь на посадку и затем поднялись на борт без единого слова или взгляда. Никто вокруг не подумал бы, что они вообще знакомы. *** Станция «Макмурдо» Антарктика Август 1998 года       Они практически в буквальном смысле смерзлись к тому моменту, когда прибывает помощь. На самой станции тамошний персонал размораживает их, однако их холодные тела отрываются друг от друга с большой неохотой, когда их разделяют, чтобы обернуть в спасательные одеяла. Доктор лечит их обморожения и легкую гипотермию, после чего помещает в теплую ванну, где они по-прежнему сплетаются конечностями из-за потребности в тепле и друг друге. И после они остаются в таком же положении, обнимаясь под вафельным хлопковым полотенцем; он сжимает ее холодные ладони, держа их прижатыми к коже на своем животе, которая наконец отогрелась. Именно так они и плюхаются на постель, согретые супом и чаем, едва одетые под ворохом одеял. Они засыпают.              Несколько часов, а может, дней, спустя он чувствует ее губы на своей груди, тогда как ее пальцы по-прежнему покоятся на его животе, и что-то внутри него переворачивается. Он вспоминает свою инстинктивную потребность в ней – вспоминает, какая нежная на ощупь кожа ее щеки под его ладонью; ее влажные глаза смотрят на него с таким доверием, такой надеждой и облегчением, что он нуждается в ней. Он нуждается в ней. Он вспоминает свои признания и то, как хотел совершенно невинно ее поцеловать – просто чтобы напомнить ей, как много она для него значит, - но с каждым миллиметром опускал губы все ниже, и невинность испарилась, будучи замещенной чем-то более глубоким и темным, поднявшимся из его мятежного, упорно дающего о себе знать естества. Какая-то примитивная пульсация сердца подталкивала его губы вперед, пока мозг пытался сказать: «Друг. Напарник».              И теперь, в этой замороженной жопе мира, где время снова замирает, и он в полной мере ощущает ее тело рядом со своим собственным, чувствует, как она потягивается, и ее глаза медленно открываются в окружающих их тяжелых тенях, этот низкий рокот возвращается. Именно он направляет его пальцы к ее спине, заставляя выписывать маленькие круги под слишком большой футболкой, взятой ею из его сумки. Они просто тела, думает он. Они нигде, думает он. Они никто в этом темном замороженном месте вне времени.              Здесь они могут быть кем угодно, не собой – просто двумя людьми, которые выкарабкались, находясь на грани гибели, и оказались вдалеке от своих привычных жизней. Они едва не упали с края света, исчезнув с лица Земли, пропав навсегда. Так что это место – их преимущество, дар отстраненности от того, кем они являются. Он говорит себе, что причина в этом. Он говорит себе, что это просто бездумное действие, лишенное тяжести последствий, когда целует ее и они трутся друг о друга в кромешной темноте земли без солнечного света под ворохом одеял, предоставленных им незнакомцами.              Он не произносит ее имени, даже не позволяет ему сформироваться в мозгу, не говоря уж о том, чтобы дать сорваться с губ. Она судорожно втягивает воздух, прижимаясь грудями к его торсу; все ее тело словно бы оживает, влажное и исполненное желания, и она трется скрытой под слишком большими спортивными штанами промежностью о его болезненно пульсирующий член. Она направляет его пальцы под мягкий хлопок своих штанов, мимо жестких лобковых волосков в бездонную влажность ее потребности в нем, и всхлипывает от его прикосновений. Они трахаются, как последние люди на Земле: как одинокие незнакомцы, как лучшие друзья, как безымянные существа, цепляющиеся за жизнь, когда солнце гаснет. Он говорит себе, что это не они, но совсем другие слова рвутся из его горла, когда он кончает. Он загоняет их назад, проглатывает их, и они обжигают его внутренности, словно огнем. «Я люблю тебя», - не произносит он вслух.              Огонь полыхает внутри него, сжигая заживо. Он удерживает ее на расстоянии вытянутой руки, страшась своего испепеляющего прикосновения и ее мягкой кожи, что действует на него, как воспламеняющая жидкость. К своему возвращению в Вашингтон они оба вновь замерзают.