Удиви меня, малыш

      Чан был уютным. Так и тянуло пообщаться за чашкой кофе в пасмурные дни и зарыться носом в мягкие волосы. Чан больше предпочитал романтику, нежели животную страсть, как и долгое общение и какао. Он из тех, кто не будет спать до самого утра, думая о человеке, о голосе и взгляде. Ему нравилось сплетать пальцы, нежно касаться их губами, и подолгу смотреть на спящих людей. Всем сердцем любил осеннюю грусть и игры на скрипке.       Он всегда трудился изо всех сил, чуть ли не до потери сознания, никогда не жаловался на усталость и не срывался на других. Чан готов делать первые шаги, идти на самые экстремальные поступки, готов ждать больше, чем кто-либо на свете, чтобы достичь своего.       Чан — коммуникабельный парень с приятными чертами лица, излюбленными всеми и созданными самим Солнцем, ведь во взгляде сверкавших глаз таилось нечто, что не в силах объяснить человечество.       Он мог завязать знакомство с первой же секунды и оставить прекрасные ощущения после недолгого общения. Но прекрасны не только сами ощущения. Прекрасен сам Чан. Чан, комфортный, как горячие объятия. Как сама любовь.       Телефон сверкнул, издав сигнал. Чонин написал ему мини-сообщение, где спрашивал, когда он придёт. Чан расплылся в улыбке, стоя на автобусной станции и ещё сильнее зарылся покрасневшим носом в шарф.       Погода холодела с каждым днём, а сердце Чана всё больше цвело.       Чан всегда хотел познакомиться с ним, он даже не знал, чем объяснить это чувство потребности в нём. Чонин такой невероятный, такой милый. А разве такие существовали?       Когда Чан выходил к доске, Чонин никогда не сводил с него взгляда и, наверное, думал, что он не замечал, хоть и, на самом деле, Чан сам боялся засмотреться на него.       У Чонина было что-то такое, что притягивало с первого взгляда, как магнит. Особенно эта улыбка, движения, излучавшие теплоту. Чану больше нравится ощущать на себе взгляд Чонина, ловить еле заметную улыбку, чувствуя себя более уверенным.       Но даже так он забывался и не сдерживался, в ответ смотрел на Чонина, проводя взглядом каждую обожаемую деталь, каждую искорку глаз, который почему-то от этого краснеет.       Это продолжилось бы больше месяца, целую бесконечность, если бы он не решился на первый шаг, заставив барьер между ними треснуть.       Ему нравился этот уют, когда они не отрывали друг с друга глаз, но Чан решил поставить на этом большую точку, чтобы начать новую главу с чистого листа. Он хотел видеть Чонина вблизи, держать рядом, попробовать прикоснуться к его чувствительной коже, а не смотреть, как их разделяла огромная дистанция.       Чан с тех пор безостановочно улыбался, хоть и младший был слегка не в себе. Его покорил нежный голос Чонина, который до сих пор стоял у него в ушах, и эти его странные выходки, из-за которых он почему-то умилялся.       Он встал перед дверью номера девяносто девять, вновь посмотрел на записанный адрес и постучал пару раз. Никто не открыл. Никто не издал ни звука. Дверь была не заперта, поэтому Чан набрался смелости и заглянул в внутрь.       — Чонин? Сынмин?       Ответа не было. Чан снял обувь и аккуратно положил в сторонку. Прошёлся по длинному, ярко освещённому коридору и понемногу стал распознавать тихие звуки, которые усиливались с каждым шагом. Он не мог в них разобраться, но в доме точно кто-то присутствовал.       Наконец Чан открыл дверь, которая, как он выяснил, вела к гостиной и заметил сидевшего на торсе старшего Чонина, который не прекращая бил того. Скорее даже несильно, не смог толком задеть своими сжатыми кулачками, а Сынмин всё громко смеялся.       Сынмин первым заметил Чана и притих сразу же, пялясь и не понимая, чего он тут забыл.       — Что? Заткнулся, наконец? А я тебе... — Чонин наконец заметил, что Сынмин смотрел куда-то вдаль и нерешительно обернулся. Стоило ему увидеть Чана, как щёки сразу же вспыхнули, и он вскочил с места. — Чан-хён!... — радостно воскликнул тот.       Да, блять, Чан-хён он тебе. Сынмин встал и пожал руку Чану. А Чонин, в свою очередь, чуть ли не задохнулся воздухом, когда прикоснулся к его пальцам. Сынмину хотелось это как-то прокомментировать, но воздержался.       — Мы в эту неделю презентацию сдаем, Сынмин, — уже более серьёзно произнёс Чан. — Надеюсь, Чонин предупредил тебя о моём визите? Ты так и не оставил мне свой адрес.       — Адрес? Точно. — Я ж специально забыл об этом. — Чонин меня уведомил, не беспокойся, — Сынмин даже бровью не повёл, когда солгал об этом. Не сказать же ему, что его никто тут не ждал. А хотя...       — Я... я, — Чонин не сводил своих глаз с Чана, мир бедного мальчика распустил свои корни, что дышать стало невозможно, — Х-хён, а ты не голоден? Может, мне приготовить еду?       — Но ты же сказал, что не... — хотел возразить Сынмин, пока Чонин тихо не ущипнул его за руку.       — О, Чонин, а ты умеешь готовить? — Чан перевёл взгляд на Чонина.       — Да, он и не такое умеет, — усмехнулся Сынмин, похлопав по плечу старшего. Чонин еле сдерживался от желания врезать Сынмину. — Пойду, заварю тебе чай, а пока устраивайся поудобнее, — и слегка улыбнулся, вновь посмотрев на Чонина.       Младшему почему-то стало не по себе из-за этого странного взгляда. Сынмин смотрел чуть больше положенного, словно хотел своим печальным глазом сказать что-то, но, оставив их наедине, удалился.       Сынмин, по правде говоря, не хотел, чтобы они были вместе, как бы эгоистично это не звучало.       Сердце безумно стучало, а глаза налились кровью, стоило ему представить, как они вместе, как Чонин улыбался рядом с Чаном, а не с ним.       Он стоял на кухне, запрокинув голову. Понимал, как сильно хотел выпить чего-нибудь крепкого, чтобы успокоить внутреннее цунами, вызванное одним влюблённым взглядом Чонина. А больно лишь оттого, что Чонин никогда так не посмотрит на Сынмина.       Сынмин вновь прокрутил у себя в голове свои мучительные фантазии. Воображение его не имело ни начала, ни конца. Было готово длиться целую вечность. И сколь бы богатым ни было оно, Сынмин представлял лишь одни нежные касания. Такие робкие, совсем не в стиле Сынмина, но наполненные совершенством, согревавшим изнутри, как опавшие осенние листья. Они наполнялись, переплетались вместе с утренними капризами Чонина и до лёгкого вдоха, неловких объятий, становились спутниками Венеры. Они были прекрасны, как первая любовь. Разрушались ею же. Ведь там, где любовь, находилась и боль. Они нераздельны, словно инь и ян, но к Сынмину крепко прикрепилось лишь второе чувство, которое губило его медленно и верно. Столь же безмолвно, он питал в себе весь яд.       Сынмин прикасался губами к каждому миллиметру тела Чонина, такого маленького и сладкого, ощущая на губах дрожь его тела. Пробовал на вкус ощущения всего прекрасного на свете, пробовал такой райский, терпкий вкус своей любви, дарил ему всего себя, не жалея ни кусочка.       Как же сильно он любил Чонина, что сердце разрывалось при каждом лёгком касании. Сынмин не хотел спешить, он боялся представлять нечто большее, чем нежные поцелуи. Сердце от счастья не выдержит, ведь всё, что нужно ему, — это робкие поцелуи, длинные улыбки и кулачки, сжимавшие простыни.       Сынмин мог даже вообразить, каким нужно быть везунчиком или самым счастливым человеком на свете, чтобы однажды утром обнаружить рядом с собой подлинное искусство в виде солнечного котика, чья улыбка заставляла сердце биться в сумасшедшем ритме.       Нет, Сынмин больше боялся, что не выдержит, ведь от одной фантазии всё его тело брал озноб, а кожа покрывалась воздушными мурашками. Сынмину лишь хотелось шептать на ушко Чонина: «моя принцесса, моя любовь, моя гибель и спасение» и видеть, как щёки медленно краснели. Ведь от этого можно умиляться. Ведь от этого можно и умереть.       Агония Сынмина таилась в месте, где стоял сам Чонин.       Но всё это всего лишь фантазии, пустые воображения, скомканные в мозгу до боли влюблённого юноши и не имеющие ни малейшего значения и смысла. Они распадутся, как карточный домик, а Сынмин так и останется в кромешной тьме, наблюдая тенью за светом Чонина.       Сынмин хотел, чтобы Чонин был счастливым. Ведь Чонин любил Чана. Чан тоже в скором времени влюбится, это лишь вопрос времени, ибо при взгляде Чонина невозможно глаза оторвать. Хотелось лишь целовать, шептать слова о любви и вновь так медленно, так бархатно касаться губами, чтобы потом верно погибать…       Сынмину ужасно больно, как никогда прежде. Душа всё ныла, хотела найти покой в любви к Чонину, но если она не взаимна, то какой в ней толк?..

***

      Чан улыбался. Как-то странно было находиться рядом с Чонином, с которым он больше двух недель пересекался лишь взглядами. А сейчас он видел его рядом. Вблизи Чонин намного милее и крохотнее, чем мог себе вообразить Чан.       Он снял с себя куртку, а Чонин всё смотрел на него и молчал. В доме довольно жарко. То ли из-за Чонина, то ли дело в самом доме.       Чан больше не нуждался в удушающем свитере. Он снял его, находясь теперь в одной футболке, обнажающей его рельефные руки. Он повесил на крючок одежду. Младший даже не моргал в это время.       — На улице холодно, да? — решил первым заговорить Чан. Знал, что от Чонина вряд ли добьёшься чего-нибудь. Но даже при этом Чонин ничего не отвечал. Лишь стоял, словно вкопанный.       Чонин слишком долго молчал, какой-то весь затихший, словно парализованный от всего мира, что Чан обернулся к нему и заметил покрасневшие щеки. Он сначала не понял, куда Чонин смотрел. Только затем отметил с усмешкой:       — Что, нравятся? — Чан посмотрел на свои бицепсы, после вновь перевёл взгляд на Чонина, который медленно кивнул. — Хочешь потрогать? — он уверенными шагами приблизился к нему.       А сам бедный мальчик весь дрожал. Поднял пальцы в нерешительности и вскинул глаза на Чана, словно бы искал поддержку. Чан в ответ одобрительно кивнул. Рука Чонина уже покрылась мурашками.       Он прикоснулся к мышцам Чана, и внутренний мир его взорвался.       — Чонин, всё хорошо? — шёпотом спросил Чан, немного обеспокоенный видом младшего, хоть и шёпот твёрдого голоса ещё больше сводил с ума Чонина.       Они стояли так близко, что ещё бы чуть-чуть, и тела бы соприкоснулись. Чонину было так неловко, воздуха всё не хватало, и было как-то стыдно за свои развратные фантазии, но он не мог их остановить. А Чан лишь с любопытством рассматривал нежные черты младшего, ласково улыбаясь.       — Хён...— шумно сглотнул Чонин, не убирая пальцы.       — М?..       — Ты прекрасен.       Это было так неожиданно, что Чан за мгновение ока облился пунцовой краской.       Чан не мог объяснить, что с Чонином не так, но с ним точно было что-то не так. Слова прозвучали настолько искренне, с такой огромной любовью, словно Чонин проговорил это у себя в голове по тысячу раз, прежде чем их произнести, чтобы они смогли затронуть струны души.       Он не знал, что ответить на такой открытый комплимент. Ему такого раньше не говорили. Ему вообще не делали комплименты.       Чан застыл на месте. Прислушивался к своему сердцебиению. Немного успокоив его, только затем добавил, снизив голос до шёпота:       — Не думаю, что настолько, как ты.       Чонин даже смог поднять глаза. Весь мир был чем-то чужим, со своими шумами и суетами, и только для Чонина время ходило в медленном темпе. Он не верил своим ушам и даже не понимал, что ответить ему.       Чонин никогда не чувствовал такое сладкое покалывание сердца, будто Чан читал и понимал бредни в голове младшего. Сердце разрывалось, хотелось на весь мир крикнуть, как же он чертовски счастлив.       — Чай готов, — разрушил их уединение Сынмин, который уже давно наблюдал за ними, прислонившись к стене. Оба сразу же вздрогнули и отстранились. Сынмин был нахмуренным и выглядел каким-то злым, что удивило Чонина.       — Я... — Чонин машинально перевёл взгляд с Чана на Сынмина, пребывая в замешательстве. — Мне пора приготовить еду. Сынмин, пошли, поможешь мне отнести чай,— улыбнулся Чонин, пытаясь разрядить обстановку.       Чан оставался стоять на месте, не понимая, откуда в глазах Сынмина столько ненависти, прожигающей душу, будто бы тот наступил не на те грабли, затем опять перевёл взгляд на Чонина и мягко улыбнулся.       — Мне помочь?       — Нет-нет, хён, мы сами всё сделаем, — Чонин продолжал счастливо улыбаться, качая головой. Затем потоптал в сторону кухни и увёл за собой Сынмина.       Они вошли в кухню, и Чонин медленно закрыл дверь, чтобы Чан не смог их услышать. Не успел он повернуться к Сынмину, как тут же оказался прижатым к двери.       Сынмин выглядел злобным, что вызвало волну мурашек у Чонина, ведь он не привык видеть его таким. Обычный Сынмин любил издеваться и обязательно прокомментировал бы его действия, чтобы затем долго смеяться, но прямо сейчас, когда Сынмин выглядел яростным со сжатыми кулаками, Чонин словно открыл для себя новую сторону старшего.       — Сынмин, всё в порядке? — немного обеспокоенно и с ноткой испуга спросил младший.       Сынмин нахмурился и молчал, всё не сводя с него взгляда. Эта тишина была мучительной для одного и губительной для другого.       — Сынмин?.. — Чонину было неловко. Он не знал, как вести себя в подобные моменты. Сынмин непривычно близок, буквально дыхание его ощущал на своём лице. Ему страшно посмотреть в эти глаза, которые десять минут назад искрились нежностью к нему, а сейчас от них и следа не было. Потускнели намертво.       — Не молчи, — шёпотом говорил Чонин, а руками попытался отпрянуть от себя старшего, но не получалось. Сынмин даже не шелохнулся.       — Почему до тебя всё не доходит?       Чонин таращился на него. Всё не понимал, что он имел в виду. Даже если Сынмин говорил шёпотом, он внятно выговаривал все слова, что невозможно было ослышаться, как бы ни хотел этого Чонин.       — О чём это ты? Что не доходит?       Чонин поднял руку, хотел Сынмина оттолкнуть, но старший грубо схватил того за оба запястья и резко вытянул их вверх. Не дал возможности оказать, а крови к рукам поступать. Чонина застонал от боли.       — Сынмин, отпусти, мне больно! — Чонин задёргался. Начал не на шутку злиться.       — Заткнись, — прошептал Сынмин с сильной болью в голосе и печалью во взгляде, что Чонин замер на месте.       Сынмин чуть наклонился. Хотел показать ему, что он действительно чувствовал, как сильно и желанно его любил. Дать губительным губам соприкоснуться, чтобы душу ему показать, которая обливалась кровью изо дня в день.       Но планы его опять разрушились. Чонин не сдержался, приподнял ноги. Резко пнул того в живот. Не дал ему толком высказаться. Сынмин схватил обеими руками свой живот и поморщился от боли.       — Сынмин, я не знаю, что на тебя нашло, но прекращай это, — Чонин тяжело вздохнул и помассировал свои запястья, на которых уже виднелись синяки. А Сынмин лишь гуще помрачнел и плюхнулся на стул.       Сынмин хотел рассказать ему о своих чувствах, заполнить ими эти паузы, но слова так и застыли на кончике его языка.       — Я...       — Отнеси это Чану, — перебил его Чонин. Не желал слушать и мимолётного писка Сынмина. Он давно налил в бокал горячий чай и поставил его на поднос вместе со сладостями.       — Чонин...       — Сынмин, давай не сейчас? У нас в доме гость. Поговорим потом.       А «потом» уже не будет.       Сынмин безмолвно взял в руки поднос и вышел с кухни. Дверь захлопнулась. Только сейчас Чонин стал тяжело дышать, закрыв лицо руками.       — Он был слишком близок. Что за придурок... — Чонин даже не хотел отдавать себе отчёт в том, почему он не двигался при виде него и дал ему приблизиться на неприличную дистанцию. Если бы не сознание, своевременно пришедшее к нему, они бы... Чонин резко потряс головой. Нет, этому не бывать.

***

      Прошло больше часа. В гостиной стояла гробовая тишина, что сильнее насторожило Чонина. Еда была уже готова, и он выключил огонь на плите. Неуверенно зашагал в сторону гостиной и заметил двух парней.       Оба сидели на диване с серьёзными лицами, глядя на монитор ноутбука. Сынмин что-то на нём печатал, а Чан указывал пальцем, где и как будет лучше и правильнее. Сынмин в ответ лишь вздыхал и вновь безостановочно печатал.       — Сынмин, а ты удивительный. Сразу подхватываешь, — улыбнулся Чан. Хотел погладить младшего по голове, но Сынмин лишь уселся подальше. Чан в ответ только посмеялся над его выходками. Парни не сразу заметили Чонина, пока тот не кашлянул в кулак.       — Еда готова, приходите в кухню, — и во все зубы улыбнулся. Сынмин застыл, точно в сердце умерло, а Чан также не отрывал с младшего взгляда и только затем, несколько поморгав, произнёс:       — Да, мы сейчас пойдём.       Чонин любил домашние заботы, ведь от них веяло только теплом. Сейчас он стоял и понимал, насколько был он счастлив, что с трудом вмещал в себе всю любовь к Вселенной.       Совсем скоро Чан попробует его еду. Чонин, возможно, слишком остро реагировал на такие мелочи, но он не мог ничего с собой поделать. Он забыл про случай с Сынмином, стоило лишь на готовый стол, набитый едой, посмотреть.       Парни ужасно изголодались. Всё съели до крошки. За это время Чонину показалось, что Чан с Сынмином сблизились, хоть и Сынмин до жути его ненавидел. Даже не старался скрыть этого.       — Хотите годный пикап, который поможет вам завоевать сердце девушки? — с улыбкой заговорил Чан, а оба парня смущённо опустили глаза. Чонин — подавно. Ведь он же гей. — Ну, валяй, — как-то безразлично сказал Сынмин, пожав плечами.       — Сынмин, твои родители случайно не миллиардеры? Выглядишь на все сто, — подмигнул Чан младшему. Сынмин лишь раздражённо охнул и повернулся к нему.       — Чан, а твои родители случайно не садовники?       — А что, выгляжу, как цветок?       — Нет, выглядишь, как овощ, — и, раскинув руки в обе стороны, победоносно встал с места. Громко захохотал. Лицо бедного Чана испортилось.       — Давай теперь ты, Чонин, — с болью в голосе и с надеждой в глазах, решил сменить тему Чан.       — Что? Я?       — Да-да, ты. Представь, что мы девушки, и ты должен как-нибудь взять у нас номер, — улыбнулся Чан. Сынмин подумал, что в этом даже надобности не было. И так всё сойдёт.       Сынмин обратно плюхнулся на стул.       — М-м, будет как-то трудно. Будь я девушкой, я бы не стал давать номер каждому встречному, — помассировав свою шею, сказал Сынмин.       — Ага, — подхватил его старший. — Тебе нужно постараться, Чонин. Ведь я мастер пикапа и со мной довольно трудно флиртова...       — Можешь больше не продолжать, Чан, — Сынмин сочувственно похлопал по его плечу. Самооценка Чана как никогда снизилась.       Затем оба парня выжидающе перевели взгляд на покрасневшего Чонина, который лишь смущенно выдавил:       — Вы очень красивы...       — Даю свой номер! — одновременно выпалили они.       Уже близилась ночь. Чонин и Чан ушли в комнату для гостей, чтобы застелить кровать, а Сынмин остался на кухне. Прибирался за парнями и думал о последних событиях, хотя девяносто пять процентов его мыслей занимал один Чонин. Остальные пять уходили на учёбу.

***

      Чонин до чёртиков взволнован. Он не знал, куда глаза деть. Был не в силах даже их оторвать.       В комнате, освещённой только лунным светом сквозь распахнутое окно, белоснежное лицо Чана и пыл в карих глазах заставляли сердце Чонина ходить в сумасшедшем такте. Сзади кровать, а перед ним Чан. Он слишком долго мечтал об этом. Даже если Чонину нужно было только показать комнату для ночлега без лишней романтики, он даже этому был рад.       Чан дотронулся пальцами до выключателя. Раздался гулкий раскат грома. Чонин вскрикнул, резко прикрыв трясущимися пальцами свои уши. Именно сейчас ему было ужасно стыдно за себя, за свои страхи. У него их слишком много, и он не мог с этим ничего поделать. Чонину оставалось лишь дрожать и жадно глотать ртом воздух. Очередные звуки грома заставляли тело покрываться холодными мурашками. Чонин сильнее зажмурился, будучи не в состоянии пошевелиться.       Чан сразу подхватил, в чём дело. Резко закрыл окна. Затем приблизился к Чонину и, мягко прикоснувшись к его рукам, обвил ими свою талию. Теснее прижал к себе.       — А я не знал, что ты боишься грома, — прошептал тот, успокоив бурю эмоций внутри Чонина.       — Мне страшно, — а Чонин и не думал врать. Его голос звучал куда более низко, а руками он крепче обнимал Чана.       Раздался грохот. Послышался слабый вой ветра и то, как ветки стучали об окно. Затем снова нагрянули оглушительные вопли грозы.       Чонин уткнулся носом в грудь Чана и забыл на миг, как правильно дышать, как ужасно дрожали колени. Он не слышал ничего. Даже про свой страх на миг забыл и не думал ни о чём. В голове ясно произносилась лишь одна мысль. Мысль о том, что он сейчас в обнимку стоял рядом с парнем своей мечты. Со своей манией.       Бешеное сердцебиение отстреливало пулемётом. Чонин боялся, что в такой тишине и ночи, Чан мог его услышать. Ему вновь было стыдно за свои страхи, за свои недостатки и за всё, что связано с ним.       — Всё нормально, Чонин. Тебе незачем стесняться своих фобий, если ты подумал об этом, — продолжил говорить шёпотом Чан, словно прочитав его мысли. И это всё, что было нужно Чонину сейчас. Он глупо улыбнулся от этого и медленно кивнул. У Чана такие крепкие руки, в которых можно растаять, как кубик льда. Он вновь словил себя на мысли, как же чертовски он влюблен.       Чонин был настолько счастлив и одновременно смущён, что хотел тихо визжать в подушку. Вся душа горела ярким огнём, который разжигал всё внутри. Или, скорее, превращалась в тайфун, губивший всё на своем пути. Пробуждал некую эйфорию. Чонину хотелось сказать, как же Чан прекрасен, когда улыбался, как глаза его мило щурились, как он превосходил своей красотой все живописи великих художников, как мир Чана безупречен со всеми его шрамами и недостатками. Но все слова отразились на нежном лице и в глазах Чонина, которые сверкали ярче разбившихся орбит. Он заполнил крохотное сердце Чаном. Его взглядами, его движениями. Каждым его вздохом и биением сердца.       Руки Чана чуть поднялись, затем вновь крепко обхватили. Не желали отпускать. Эти паузы между ними длились целую вечность. Чонин впервые в жизни мечтал о том, чтобы весь мир замер.       Ведь в душе Чонина билось цунами, вызванное одним лишь дыханием Чана, который влюблял в себя с каждой секундой до невозможности.       Чонин поднял глаза и увидел покрасневшие уши Чана.       — Хён, у тебя уши покраснели… — прошептал Чонин, продолжив по-детски улыбаться.       — Наверное, из-за холода, — на автомате ответил Чан, даже если атмосфера была жаркой, и у обоих сердца скакали, адреналин переливался, а мозг отказывался принимать реальность.       Чонин продолжил глупо улыбаться, вновь зарывшись носом в мягкую футболку, дрожал всем телом и хотел надышаться сладким запахом Чана. Запахом своей любви, что так трудно было вместить в себя всё это.       Раздался очередной раскат грома. Чонину стало намного спокойнее, хоть он и продолжил, как беспомощный котенок, крепко прижимать к себе Чана.

***

      Сынмин, ушедший в раздумье, мыл посуду, пока не услышал грохот грозы и вскрик Чонина. Он сразу же помчался, совсем позабыв о посуде и о включённом кране.       Ничто не имело значения, ведь Чонин боялся. Нужно было его обнять, утешить. Чонину нужна помощь.       Чонин нуждался в нём.       Каково же было его удивление, когда он застал их обоих. Стоял возле полуоткрытой двери и наблюдал, как два силуэта в темноте находили друг в друге покой. Сынмин увидел Чонина, впервые такого радостного, с цветущими румянцами на щеках. И Чана, не менее смущённого. Вместе они обнимались, оба не в силах думать больше о другом.       Сынмин плотно сжал кулаки, медленно развернулся и ушёл в кухню. Выключил кран и чуть ли не разбил всю посуду вдребезги.       Чонин обнимал Чана.       Сынмин накинул на себя чёрную куртку и быстро зашагал в сторону выхода. Когда он начал обуваться, то ощутил, как за спиной стоял Чонин. Тот обеспокоенно на него посмотрел.       — Сынмин, ты куда?..       Сынмин завязал шнурки кед и привстал с места. Открыл дверь, чтобы рвануть от этого чёртового места подальше, пока не ощутил, как пальцы младшего беспомощно сжимали край куртки.       — Сынмин, что случилось?       — Ничего не случилось, — нашёл в себе силы Сынмин говорить более разумно. Не дал своим эмоциям выползти наружу. — Скажи Чану, что презентация готова. У меня есть дела, поэтому мне нужно уйти, — сухо ответил старший, вовсе не обернувшись. А Чонин продолжил стоять на месте. Не держал, но и не отпускал Сынмина. Во многих смыслах.       — Сынмин, ты будешь пить? — уже тревожился Чонин.       — Если да, то что?       — Ты же придёшь утром, да?.. — Сынмину не нравилась та нотка в его голосе, которая заставила его на время забыться. Не сейчас. Сынмин был слишком зол. Ему было слишком больно. Много чего было с этим «слишком». Список попросту не заканчивался.       — Не знаю, — вздохнул тот. — Отпусти, Чонин, мне пора.       — Я...       — Чонин, отпусти, — уже раздражался Сынмин. Чонин нехотя отпустил.       — Хён, — неожиданно произнёс Чонин, заставив Сынмина обернуться к нему и увидеть печальные глаза. Чуть ли не влажные. Ведь Чонин знал, что Сынмин напивался лишь в крайних случаях. Когда хуже просто было некуда. Он беспокоился за него, хотел, чтобы рассказал, а Сынмин всё отталкивал, не давал ему душу свою увидеть.       Чонину было страшно. Сынмин за рулем и пьяный, а его в это время не будет рядом. Он не сможет его успокоить, если тот вздумает душу излить, что вполне редко случалось. В горле стоял огромный ком, и Чонин не нашёл слов, чтобы сказать ему об этом. — Хён, пообещай, что придёшь завтра целым и невредимым.       Сынмин опустил свои глаза и медленно похлопал ресницами. Солгать ли ему или сказать всё в лицо?       — Мне пора... — Сынмин сделал ещё один шаг вперед.       — Хён! — Чонин не сдержался. Всё непривычно, ведь Сынмин даже его не обзывал, не реагировал на его «хён». Что с ним было не так? Что с ним стряслось? — Я буду ждать тебя.       Дверь громко захлопнулась, вновь оставив Чонина в одиночестве наедине со своими мыслями.

***

      В городе, наполненном яркими красками и любовью на каждом углу, Сынмин впервые за три года не знал, куда себя деть.       Всё без Чонина казалось каким-то далёким, холодным и чуждым для него. Словно Вселенная высосала из него все краски. Сынмин даже не в силах разобрать, сколько за час он смог опустошить бокалов виски в шумном клубе. Музыка здесь буквально грохотала, все люди, счастливо улыбаясь, танцевали и влюблялись. Столько всего происходило вокруг, и лишь Сынмин сидел возле бара, не в силах оторваться от искушения выпить ещё один бокал. В попытках завоевать твоё сердце, я любил тебя целых три года, но пришёл какой-то парень и украл тебя за одну неделю.       Сынмин, вскидывая голову, вновь опустошил бокал. Приходили какие-то люди, садились возле него, спрашивали номер, а Сынмин всё не слышал их. Он мысленно разбивал всю посуду, кричал, что есть мочи, ведь ему было больно. Больно, как никогда на свете. Больно так, что душа тлела, а огонь тускнул. Он чувствовал себя так паршиво, так злобно, что был не в силах говорить с кем-либо. Ком в горле стоял, всё проходу не давал, и лишь сжигающий горло алкоголь заставлял Сынмина ненадолго расслабиться. Но даже это выходило весьма неудачно. Чем больше он пил, тем больше перед ним расплывался образ улыбающегося Чонина, готовившего Чонина и просто Чонина. Сынмину стало невыносимо тяжело.       У него мысли затуманились, сознание терялось в пучине ненависти ко всему живому, а Чонин всё стоял перед ним, не давал ему дышать. Обхватывал пальцами его горло и крепко сжимал.       Сынмин был не из тех парней, что искали азарт на каждом пути или приключения на одну ночь. Он слишком сильно любил Чонина. Даже не мог на других мельком посмотреть.       Сынмин заполнил сердце движениями Чонина, каждым словом и вдохом, из-за которых он умирал. Сколько же было таких случаев? Почему Сынмин давал ему разрушать его так беспредельно? Почему он не кричал, а сковывал всё в себе?       Говорят, любовь — самое прекрасное чувство на свете. Так почему она приносила Сынмину лишь боль?..       Глаза покрасневшие. То ли от спиртного, то ли он где-то прослезился. Да и имело ли это значение?       Я влюбился в саму Смерть. Я влюбился в тебя.       Я был тем, кто был рядом с тобой, когда никого не было. Я был тем, в ком ты нуждался, и тем, кто приносил свет в твою жизнь. Так почему ты дал какому-то парню заполнить сердце цветами, когда твой личный садовник стоял перед тобой? Ты дал другому свое сердце, когда я бережно старался хранить его для себя, для тебя, для нашего будущего...       Хотелось лишь громко кричать, дать волю своим эмоциям. Вместо этого он лишь бездыханно сел в машину. Пьяный на всю голову, забил на дорожные правила. На всё, что двигалось и имело смысл.       Ведь сам Сынмин уже потерял свою краску. Свой смысл жизни.       Сынмин ускорился, машина ехала всё быстрее, а ветер охватил его лихвой. Он находился на краю города, где полицейские не ошивались. Даже если бы они его и нашли, ему было бы глубоко плевать. Если смысла не было, то зачем жить, дышать дальше? Что есть существование, когда ты мёртв внутри?..       Хотелось закурить. Хотелось паршивым дымом лёгкие наполнить, чтобы сердце перестало ныть. Сынмин продолжал тянуться к очередной бутылке, даже если сидел за рулём, даже если разум и без того затуманен.       Что Чан даст тебе такого, чего не могу дать тебе я?...       Сынмину не хотелось даже плакать, он лишь медленно моргал. Чувствовал с каждой минутой, как гасло сердце, как мир перестал быть тем миром, который он привык видеть в своих буднях.       Он любил всё, что было на свете. Так трепетно и нежно. А сейчас разлюбил всю материю, включая самого чёртового Чонина, его улыбку, что заставляла сердце ожесточаться в муках, его руки, которые он целовал каждый день в своих фантазиях. А больше всего он возненавидел себя.       Неужели я настолько жалок? Неужели я недостоин тебя?..       Если все в мире заслуживали любви, так почему Сынмин везде становился исключением? Музыка рвала душу, не успокаивала. Заостряла оставшиеся чувства. Пейзаж за окном сменился. Сынмин не понимал, что он уже давно находился за пределами города.       Столько часов ездил, а душу всё успокоить не мог. Словно час длился всего минуту, а сутки уравнялись с часами...       Хёнджин вышел из конференц-зала ослепительно красивым. В своём чёрном смокинге и с яркой улыбкой, с помощью которой умудрился испортить всем настроение одним своим присутствием. Даже великого Квона он загородил своей изысканной внешностью и харизмой, из-за чего все прониклись к нему глубокой ненавистью. А Хёнджину нравилось это чувство. Чувство зависти.       Мир так ужасен. Мир так погряз, что смотреть становилось тошно.       Хёнджин сел в свою машину и посмотрел в окно. Думал о своём, пока не заметил проезжающую мимо машину с знакомым номером. Хёнджин улыбнулся шире. Наконец он сможет поговорить с Сынмином, который в последние времена вовсе забывал хёну звонить. Наглым таким стал. Да и куда мальчик решил отправиться в столь поздний час? Хёнджин не думал, что Сынмин решил пошалить. Животная страсть совсем чужда романтической натуре Сынмина.       — Куда едем, господин Хван?       — Поезжайте за чёрной машиной.       Хёнджин барабанил пальцами по шершавой поверхности и в мыслях прокручивал варианты, куда Сынмин мог бы отправиться. Клуб, бар, ресторан… Может, к девушке? Хёнджин точно помнил, как Сынмин однажды говорил о каком-то Чонине. Он не мог его заткнуть — тот с таким энтузиазмом продолжал нахваливать младшего, что Хёнджин быстро откинул мысли о девушке.       Машина всё ехала, и Хёнджин начал мрачнеть. Далее — глубокий лес. Зачем туда Сынмину? Город остался позади. Попросту исчез.       Хёнджин заметил, как Сынмин постепенно ускорялся. Его машина ехала слишком быстро. Не по прямой дороге, будто Сынмин разворачивал руль на каждом пути.       Обычно он всегда ездил спокойно, умеренно. Постепенно прибавлял скорость, мягко разворачивал. Сегодня — совершенно другой случай.       Хёнджин приказал шоферу ехать побыстрее. Когда машины сравнялись в скоростях, он приоткрыл окно машины. — Сынмин, убавь скорость! — повысил голос Хёнджин. Сынмин всё не слышал. Окна его машины были плотно открыты, волосы Сынмина взъерошились, а поганая песня оглушила бы слух нормального человека. Хёнджин заметил покрасневшие глаза. Рядом с Сынмином лежали пустые бутылки.       Хёнджин повернул голову и увидел, как за две мили отсюда на дороге раскинулась огромная яма. Наверное, в том месте решили построить какое-нибудь здание. И если Сынмин вовремя не остановится, то Хёнджин уже никогда не сможет увидеть его.       — Сынмин, блять, останови машину!       Но Сынмин не реагировал. Лишь включил музыку погромче. Даже свои пальцы, державшие руль, не ощущал. Совсем ушёл в свои мысли.       Хёнджин не на шутку разъярён. Он почувствовал, как вены бешено бились в руках.       Он впервые в жизни накричал на своего шофёра, чтобы тот распахнул люк машины. Предупредил, если посмеет хоть пискнуть, то он заживо сожжёт всю его семью.       Хёнджин даже забыл на миг о репортёрах, о постоянных работах. Ему было безразлично, если полиция обнаружит опрометчивый поступок и начнёт докапываться. Или, что хуже, сошлёт в тюрьму.       Он чувствовал апатию. Что бы ни произошло, Хёнджин не даст Сынмину умереть.       Пока Хёнджин жив, и гроб ему не вознесли, он не позволит Сынмину выйти из игры. Даже если он проживёт всю оставшуюся жизнь в одних муках. Даже если будет жить в тёмной глуши, каждый день пытаясь убить себя. Нет, Хёнджин никогда этого не допустит.       Люк машины открылся нараспашку. Хёнджин приподнялся и ощутил, как ветер яростно перебирал его волосы. Не давал толком разглядеть дорогу из-за бешеной скорости.       Хёнджин не медлил. Вынул из кармана чёрный револьвер и пустил ровно пять пуль. Они эхом отдались и пощекотали кости своим громовым звучанием. Четверо из них вонзились в шины машины, испустив газ. Сынмин, потеряв бдительность, резко развернул руль. Гулко врезался в дерево.       Хёнджин даже не перевёл дух. Машина остановилась, а он впервые в жизни ощутил самые ужасные чувства на свете. Тревога, злоба. Все они переплетались, образовывали огромный поток негативных эмоций.       Он лично бы застрелил этого Сынмина, знай он, что младший мог поступить так эгоистично, так безрассудно.       Хёнджин на минуту чуть ли не потерял голову, представляя, что было бы, если бы он не увидел его.       Он рывком вышел из машины. Сжал до крови кулаки. Открыл, чуть ли не со всей силой, поганую дверь и обнаружил агонию на лице Сынмина, который выглядел таким опустошённым, таким потерявшим надежду, погрузившись в своё отчаяние, что Хёнджин не выдержал. Грубо вытащил из сиденья и вдарил.       — Совсем сдурел?! Что, жизни захотел лишиться? Ты хоть смотрел, куда едешь?! — Хёнджин ещё раз вмазал со всей силой, другой рукой вцепившись за куртку.       Только сейчас Сынмин перевёл взгляд с покоящейся пустой Вселенной на разъярённые глаза хёна. И он совершенно не узнал его.       Хёнджина с потрепавшимися волосами и тревогой в голосе, что мурашки обхватывали тело целиком. Сынмин не ощущал больше физической боли, лишь глаза распахнулись сильнее. Он чувствовал, как солёные слёзы стекали по щекам.       — Хён...— Сынмин закрыл лицо руками. Ему было стыдно. Ему было больно. Как же можно быть настолько жалким? Слёзы прожгли его щёки. А Хёнджин даже не вздохнул. Ничего не произнёс. Накинул на плечи руку Сынмина и направился в машину. Усадил его рядом с собой и лишь гуще помрачнел.       — Кто так с тобой? Кто это сделал? — Сынмин уловил нотки ужасной ненависти в голосе Хёнджина, а дьявольские глаза сверкнули опасным пламенем. — Это тот парень, с которым ты живёшь, да? Это он с тобой такое сотворил? — Хёнджин был не на шутку зол. Он достал из кармана свой револьвер и зарядил его.       — Хён, нет...— тихо в испуге прошептал Сынмин. Впервые в жизни он видел его таким страшным. Впервые в жизни он боялся его. Хёнджин ужасен в своём гневе.       Сынмин раньше не понимал, когда другие люди постоянно шептались и опасались его хёна. Теперь он осознавал страхи этих людей, как никогда прежде. Хёнджин в последний раз был таким злобным десять лет тому назад. На похоронах. С тех пор они не касались этой темы.       Сынмин тихо ужаснулся. Даже не решился спросить, почему хён всегда носил при себе оружие.       Правда — острее лезвия ножа.       — Я убью его, слышишь? Я уничтожу его, сожгу весь его дом, не оставлю и пепла за ним. Он чуть ли не погубил тебя, — тихо и спокойно сказал Хёнджин. Младший почувствовал всё больше эмоций. Всё сильнее кричала его душа. Сынмин накинулся на него, попытавшись оружие отобрать. Но Хёнджин сильнее, упорнее. Не отдаст ему просто так.       — Нет! Хён, прошу, не надо! Он не виноват! — даже если Сынмин был пьян, одного жестокого взгляда Хёнджина хватало на осознание всего того, что он совершил. Сынмин шумно сглотнул, ощутив, как слёзы непрерывно лились, как душа разрывалась вновь. Причиняла колючую боль. — Хён, пожалуйста...— уже перешёл на шепот младший, чуть ли не взмолившись. — Я лучше повешусь, чем стану причиной его смерти, — тихо добавил, понурив взгляд.       Хёнджин подолгу смотрел на Сынмина, а вены всё безумнее стучали. Он самолично разрушил бы пол населения мира, убил бы всех до единого за слёзы своих близких, но стоило ему лишь увидеть, насколько Сынмин был печален, насколько он внутренне убит, и Хёнджин забыл обо всём на свете. Ничего не возразил. Вновь спрятал в карман пиджака оружие, тяжело вздохнув.       — Ты завтра же переезжаешь ко мне. Посмей только возразить, и я сдержу своё обещание, — Хёнджин вынул из кармана зажигалку и сигарету. Зажёг ее край, затем перевёл взгляд в окно, выдохнув серый дым. — Я больше не позволю тебе с ним видеться. Твоя любовь тебя погубила и посмотри, в какого человека она тебя превратила. Если ослушаешься меня и будешь действовать вопреки моим словам, я отправлю тебя за границу, а Чонина — в могилу, — грозный голос всё эхом отдавался в разуме Сынмина, который, только сглотнув, медленно кивнул.       Теперь он никогда не сможет увидеть Чонина. Что есть мука, жить со своей гибелью или жить без неё, но умирая точно так же?       Но хён в какой-то степени был прав. Сынмин не хотел ему перечить. Впервые в жизни он открыл для себя страшную, жестокую натуру Хёнджина. Он раньше всегда был добрым, всегда таким улыбчивым и милым. Или Сынмин был слишком ослеплён из-за любви? Событие, которое произошло десять лет назад, превратило его в такого монстра, или это люди сотворили с ним такое?       — Хён, — Сынмин накрыл горячей рукой озябшие пальцы Хёнджина, а тот и не двигался. Смотрел на лес задумчивым взглядом. — Прости меня, я больше не оставлю тебя. Прости, пожалуйста, я виноват, — Сынмин ощутил дрожь в своем теле. Хёнджин не убирал руки. Он безмолвно докуривал сигарету.       — Лиён, езжай к моему дому, — вновь твёрдый голос обрёл свой прежний оттенок. Хёнджин постепенно успокаивался.       — Как вам будет угодно, — и машина тронулась с места.

***

      Сынмин устало плюхнулся на огромную кровать Хёнджина. Ему никогда не разрешали и в комнату заходить, но сегодня — особое исключение. Он никогда не мог бы подумать, что Хёнджин каждую ночь ложился на такую большую, мягкую, но совершенно пустую кровать. Огромный дом без ярких цветов, где ты слышал только свой голос, только свои шаги и только себя. А ведь так с ума сойти можно.       Хёнджин помог ему переодеться, хотя он до жути ненавидел подобные заботы. Расчесал ему волосы, довёл до кровати и ничего до этого не спросил. Ни о том, как Чонин смог разбить ему сердце, ни о том, как Сынмин жил в последние месяцы.       Голова раскалывалась. Хёнджин продолжил безмолвно, как и Сынмин когда-то, заботиться о нём. Принёс ему таблетки со стаканом воды и окинул холодным взором. Он не собирался уходить. Сынмин по дороге заметил завалившиеся стопки сложенных бумаг, и ему стало неловко, что он отнимал столько времени у него.       Хёнджин сидел возле кровати на кожаном диване и смотрел на огни города. Каждый день, каждую ночь он повторял один и тот же процесс. Часами сидел, опрокинув голову на руку и закинув одну ногу на другую. Становился таким затихшим, что можно было перепутать с мертвецом. Впрочем, всё так и предстояло.       Хёнджин взял в руки какой-то предмет, ярко сверкавший бриллиантами, и не сводил с него взгляда. Глаза сверкали при лунном отблеске. Сынмин наблюдал за ним, пусть и голова зудела. Попытавшись рассмотреть смутную картину, спросил:       — Хён, зачем тебе ошейник?..— Сынмин правда не понимал, почему Хёнджин не купил обычный, а кожаный с множеством мелких бриллиантов и длинной цепью. Драгоценные камни позвякивали при каждом касании.       — Думаю собаку завести, — коротко ответил старший. Сынмин сильнее смутился.       — Но ты же их ненавидишь.       — Именно, — дьявольский взор, покусывание губ, и Хёнджин вновь стал совершенно другим перед глазами Сынмина. Он никак не мог понять, пугаться ли или восхищаться бледной красотой старшего. Хёнджин провёл пальцами по каждому бриллианту с такой бережностью и ласковостью, что глаза лишь ярче сверкнули алым пламенем. — Я их терпеть не могу.