XIII
5 декабря 2018 г., 19:30
«Ведь ты влюбил в себя…»
Потребовалась всего лишь секунда для того, чтобы лишить человека разума. Ровно пять секунд, чтобы вызвать тягучие чувства, и ровно шесть — агонию. Возможно, за ними сейчас наблюдала толпа людей, возможно, в эту же секунду Хёнджин искоренил жизнь Феликса, поставив огромный крест, но до тех пор, пока поцелуй оставался мягким, сладким и обволакивающим теплотой, словно в него вложили душу, он не будет останавливаться. Не грубо, не жадно, ведь влюбил в себя. Просто в самый последний раз. Необъяснимая вибрация прошла по всему телу, и стало невыносимо душно, жарко, а дышать фактически невозможно, но он не собирался отступать. Сердце щемило, истошно и раскатом билось, и чувствовалось, как горело тело Феликса. Скорее, от неожиданности или немного от… поцелуя? А веки Хёнджин не смел открыть, ровно так же, как и оторваться от него. Он знал своё дело, знал, на что идёт, и продлевал сей незабвенный момент чуть дольше обычного. И длилось это не более, чем шесть секунд. Большего он не выдержал. Хёнджин только теперь отстранился и медленно открыл свои карие глаза, сверкнувшие под ярким отблеском освещения. Провёл большим пальцем по алым губам и тихо прошептал: — Не забывай дышать. И не ожидал взаимности, даже если Феликс — его первая любовь. В следующую секунду он получил тяжёлый удар в самое лицо. Феликс ничего не произнёс: ярость внезапно вспыхнула и взбунтовала в крови, а он, грубо оттолкнув, повалил Хёнджина на холодный пол. Начал жестоко колотить кулаками по всем открытым местам. — Ублюдок, самый настоящий ублюдок!.. В такие игры Феликс не играл. На такие шутки он не подписывался. Признался в любви, поцеловал перед всеми, чтобы таким образом опозорить и выставить его жалким? Казалось, что вот-вот, и он окончательно затеряется в очередном порыве агрессии. Тело неистово болело, кулаки дрожали, и он бесчисленное количество раз задавался вопросами: «Что я сделал не так? Почему он обращается со мной, как с мусором?». Если захотел, то возьмёт, если не нужно, то оттолкнёт. Феликс — не вещь, но тем не менее Хёнджин пользовался им в свою угоду. Паршиво. И не только от этого становилось отвратительно на душе, но и оттого, что всё самое первое забрал у него Хёнджин: первый поцелуй, да и признание Феликс также получил впервые. Сколько это ещё продлится? Он продолжал жестоко бить, забив на боль в теле, и судорожно дышал. Джисон говорил, что нельзя позволять эмоциям одержать над собой верх, но разве можно такое терпеть? Минхо издалека видел, как Феликс отошёл от всего мира, как реальность его пошатнулась, и, воспользовавшись тем, что Джисон на время осовел в безмолвном удивлении, вырвал руку и яростно кинулся на ринг. Молниеносно перепрыгнув через канаты и не дав обоим опомниться, схватил за локоть Феликса и оторвал его от Хёнджина, пока тот совершенно не избил и без того искалеченного человека до полусмерти. — Феликс, успокойся, он уже выдохся! Феликс! — унося его подальше, повторял Минхо. Прежде всего стоило винить себя, что ввязал в пучину гнусных проблем своего лучшего друга, прямо сейчас не чувствовавшего пола под ногами, и только осознававшего весь ужас произошедшего. Каким нужно быть мудаком, чтобы опуститься до такого и поцеловать перед всеми? Это был университет, это люди, не принимавшие нетрадиционные ориентации; это люди, свыкшиеся с мыслью, что всякого выделяющегося нужно очернять и сильно давить. Минхо полностью убедился, что Хёнджин, как и выразился Феликс, — самый настоящий ублюдок. — Эй! — наконец приобрёл голос жюри. — За нарушение правил… Минхо не дал договорить и, не оборачиваясь, показал тому средний палец, затем закинув на свои плечи руки Феликса. — Пошли, нам больше нечего тут делать. А тот порывисто дышал и с трудом приподнялся. Бой давно завершён. Дойдя до металлической двери, Минхо толкнул её и захлопнул за собой. В зале висела всё та же могильная тишина, нарушить которую никто не смел. Джисон вздохнул, встал с места и зашагал к рингу. Непривычно для себя он был зол. Привыкший наблюдать со стороны, юноша на этот раз был серьёзно настроен вмешаться в «игру». Хёнджин переступил границу, и то, что произошло минуту назад, — это слишком. Для него самого и для Феликса. И такого поворота событий он никак не предполагал. Он пролез сквозь канаты, вышел на ринг и, положив руку на плечо жюри, отобрал у него микрофон: — Напомним вам ещё раз, что всё происходящее здесь не должно выходить за пределы этих стен, — холодно проговорил, затем бросил на Хёнджина косой взгляд, — ведь за нарушение правил следует наказание, — и, вернув микрофон жюри, так и не проронившего ни слова, достал из кармана деньги, отдав ему: — Проследите за тем, чтобы это не выходило в сеть. — Но вас всё равно дисквалифицируют за это, — парень, посчитав деньги, с кивком положил их в карман. — Ладно, договорились, — и обернулся к зрителям, преподнеся микрофон к лицу. — Бой окончен! Расходимся! Не толкаться! И только сейчас начался шум. Все перешёптывались, неспешно, но толкаясь, выходили из помещения. Хёнджин также безмолвно встал с места, продержался рукой за талию и поморщился от лёгкого головокружения. — Мы ещё поговорим, — бросил ему Джисон перед тем, как уйти, но ответа так и не получил.***
Невключённый свет, линялые и мрачные комнаты, исчезнувший без вести Сынмин. С той самой поры даже не звонил и куда-то запропастился, прибавив ещё одну головоломку для него. Он зашёл в дом и еле затворил за собой дверь. Настроение было поганое, усталость давала о себе знать вместе с ноющим телом, ведь Феликс хорошо постарался с ударами. Переступив порог, он тут же оглушительно рухнул на пол. Хёнджин безмолвно обернулся и закрыл глаза, на миг пытаясь унять боль. Он не хотел отдавать себе отчёта в том, что натворил. Да, целовать не стоило, но волновало ли это его? Нет. Если хотел, то почему бы и нет? Какая разница, что подумают люди? Миллионы мнений, миллионы взглядов и ни одной минуты, чтобы следовать им всем, поэтому почему бы и не поставить своё собственное желание на первое место? И это далеко не эгоизм, просто он не хотел идти по стопам других людей. Сдерживать себя, потому что кому-то его действия могут не понравиться, потому что кто-то о нём «плохо подумает». Такая позиция в жизни ему не нужна. Когда Феликс смотрел на него во время признания своего проигрыша, единственное, что он понял, — это только то, что ему всё опостылело. Эти чувства, эта ревность и сам Феликс. В любой истории бывают свои концы, и их время пришло. И он поцеловал его. Просто так. Закончил таким образом, что сейчас не жалел. Хёнджин закусил губу и горько усмехнулся своей же мысли о том, что он был только рад избавиться от него. Ведь влюбиться — это не то, чего он хотел. До этого дня он, конечно, испытывал какие-либо чувства, симпатию и сладкое покалывание сердца, но то, какую химию вызывал Феликс, — другую, иную, не подлежащую описанию, — невозможно выразить простыми словами, если только не прочувствовать всем телом, ощутить, прижавшись губами, не боясь ими же обжечься. Он не такой, как все. Всё в нём не так устроено, словно природа наделила его специальными качествами, которые привлекли бы внимание и заворожили бы. Это вовлекло во что-то кошмарное, убогое, ведь Хёнджин попал в плен своих же чувств. Они затуманивали, омрачали разум и заставляли неровно биться сердце и пойти на самые отчаянные поступки. Ведь стоило Феликсу о чём-то попросить, как он тут же готов был бросить все свои дела и пойти к нему навстречу. Что-то внутри манипулировало им и заставляло потакать его капризам. Просто невозможно было отказать. Даже если бы Феликс в шутку попросил истребить весь Сеул, то он без раздумий согласился бы. К примеру, бестия хочет, чтобы тот сел на колени? Хорошо. Хочет, чтобы унижался перед публикой, признав в открытую свой проигрыш? Конечно. И это только доказывало его чрезмерную влюблённость, ведь никому на свете он не позволил бы так распоряжаться собой. Хёнджин раньше влюблялся, но это совсем не то чувство, что он испытывал, глядя на Феликса. В него он по уши, в него он всецело. А в такое грязное болото вряд ли хотелось бы нырнуть. Смотрел, как Феликс лежал побитым с опустошёнными глазами или наоборот, мило щурился, улыбался, ярче солнца сверкая, и понимал всё больше, что любит и одновременно ненавидит. А ненавидит он за то, что заставлял чувствовать жар в теле, подобие лихорадки. Ненавидит всё больше потому, что любит. Ведь любовь всегда опьяняет и делает людей глупыми. Хёнджин с трудом добился всего того, чем он сейчас обладал, и не намерен был пустить всё под откос только потому, что любил его. Да и это не могло длиться вечно. Он должен на этом поставить огромную точку, выбросить Феликса из жизни, пока окончательно не потерял голову. Казалось, что уже, но пока были силы сдерживаться. Хёнджин также хотел, чтобы Феликс ненавидел его всем сердцем, испытывал отвращение при каждом упоминании его имени. Ведь если он привяжется, то для Хёнджина всё с ног на голову перевернётся. Нет, он в подобных переменах в жизни не нуждался так же, как и в любви для него нет необходимости. Пора с этим завязывать, ведь увлёкшись однажды наркотиком, можно проснуться наркоманом. Поэтому Хёнджин ждал момента, когда Феликс сделает такое, за что он мог бы с чистой совестью возненавидеть его и возжелать смерти. Расстилал стол деньгами, прямолинейно выражался, а в голове только: «Ну же, покажи мне свою настоящую натуру, обрушь на меня всю злобу. Дай мне причину ненавидеть тебя». Но Феликс ничего такого не делал, лишь угрюмо молчал, затем безмолвно вставал и уходил, чтобы позже вытворять на ринге невероятные вещи. И Хёнджин бы мог за это его возненавидеть, но он лишь сильнее влюбился. До невозможности, до ломоты в голове мыслями о нём. Всё время боролся со своими желаниями, искушениями и пристрастиями. И, стоя на коленях и смотря прямо в глаза, выворачивающие душу наизнанку, понимал, что проиграл собственный же бой. Хёнджин больше никогда не появится перед ним, никогда не станет к нему приближаться. Сдержит своё слово и исчезнет из его жизни. Обоим так будет лучше, пока, как выразился Сынмин, он не «запутался в игре». От Феликса сложно отказаться и перестать касаться, но он сможет противостоять своим желаниям. Нужно всего лишь время. Последующие дни уходили размеренно и плавно, и, к его счастью, не нашлось ни единой минуты для размышлений о Феликсе. Всё, как было нужно. Как он и планировал. Феликс хоть и медленно, но испарился из его жизни, а самое главное — освободил место в голове. Хёнджин целиком погрузился в свою работу, успешно выполнял обязанности и своё свободное время уделял инвестированию, расширению кругозора; часто посещал разные вечеринки и конференции. Больше не сидел дома как прежде, не выходил из своей компании. Побрился, волосы постриг, гардероб сменил и просто вернулся в те времена, когда его имя процветало и красовалось во всех газетах. А что Сынмин? Хёнджин не торопился отправиться на его розыски. Младший обязательно явится, как только убедится, что старший был прав. Опять же, нужно было время. Но самый трудный этап — университет. И тут он тоже не промахнулся, не забывал уделить времени и своей внешности. Безукоризненная красота, опрятный вид, прилежная учёба — всё держал под контролем. Хёнджину поначалу казалось, что он попал в другой мир. Всё получалось слишком легко, да и люди, обычно любители поднимать разные сплетни и прочий шум, смотрели на него только с широкой, но слегка натянутой улыбкой. Говорили елейным голосом, уж больно приторно-слащавым и понимающим. Странно. Никто ничего не писал в социальных сетях, словно того происшествия на ринге не существовало. А над Хёнджином никто не издевался, хотя должны были, и не вешали никакое клеймо «отброса», не приходили за деньгами. Всё было слишком странно, наигранно и жутко. Но Хёнджин испытывал глубокое безразличие к людям вокруг, что не стал углубляться в эту тему, глазами выискивая только рыжеволосую макушку, выделявшиеся веснушки, но Феликса так и не находил. Даже спустя неделю. Не то чтобы он волновался. Хёнджин просто хотел проверить, остыли ли у него к нему чувства. Но Феликс появился следующим же понедельником. Каким и был, таким и остался. Смеялся, улыбался, активно рассказывал какие-то шутки непонятные, только на Хёнджина внимания не обращал, мельком не смотрел и проходил мимо. И Хёнджин тоже отводил глаза и концентрировал своё внимание на других людях. А толку-то на него пялиться? Феликс ему больше не нужен, как и он — ему. Оба просто ходили, как ни в чём не бывало. Даже в спину не смотрели. Хёнджин перестал посещать его пары, перестал дышать им. Он сдержал своё обещание. Единственная нить, что связывала их, теперь оборвалась. Больше им незачем пересекаться.***
Феликс захлопнул шкафчик и просунул спортивную футболку в сумку. Ничего не выражавшее лицо, невозмутимое, словно облинявшее, а из уст так и не вырвалось ни одного слова. Он уселся на скамейку, прикрыл лицо и вздохнул. Тяжело, со всей грудью, пока не стабилизировалось дыхание. Тошнило, а голова раскалывалась и ныла. Мысли сначала разлетались как дым, повторяя те же сцены и реплики, будто разум окутал непроглядный туман, что затем на мгновение стих. Вроде бы он всё отпустил после томительного размышления, но всё равно было непривычно с ним видеться, сколь бы Феликс подсознательно ни нажимал на кнопку «перезапуск» и в открытую игнорировал его существование. После того, как металлическая дверь, издав скрип, оглушительно закрылась, всё, о чём думал Феликс, — Хёнджин. Тот, кого он презирал, тот, кто вызывал невероятные эмоции. Ведь не прошло ни одного дня без думы о нём. Слишком часто прожёвывал единственную, отвратную для него тему и всё больше путался. Хёнджин буквально охватил весь его разум, без спроса занял всевозможные места в голове, и сколько бы Феликс не повторял себе, что ненавидит его, всё равно продолжал о нём думать. Но не сегодня. Происходило что-то не то. Сейчас, да и внезапно, случилось нечто необъяснимое, словно где-то щёлкнули, остановились, прекратили работать кое-какие вещества в голове, странным образом погасив чувства. Возможно, это та стадия, где настолько сильно гробил себя мыслями, убиваясь, что в один момент стало просто безразлично. Апатия. Феликс больше не понимал, зачем так сильно углубился в тему с поцелуем и почему это его так заживо задело. Всего лишь поцелуй. Некий способ выразить свою «любовь», так ведь? Это ведь не изнасилование, но Феликс чувствовал себя как раз таки жертвой насилия. Не покидала мысль, что Хёнджин просто воспользовался им в угоду себе. Насытил свои чувства, получил удовольствие, после унизил. Этого ведь он добивался. Феликс отверг его чувства, выиграл бой, но один отвратительный поцелуй изменил всю ситуацию, будто выиграл не он, а Хёнджин. Будто принизил перед публикой не он, а этот надменный ублюдок. Феликс ещё раз медленно выдохнул. — Он признался мне в любви. Минхо поперхнулся водой, которую жадно пил, чтобы угомонить свои эмоции. Прокашляв несколько раз и только затем с изумлением уставившись на него, потребовал продолжения. Ранее они не вели душевный разговор, как бы ему этого не хотелось. Обоим было не до этого. Если сначала он лишь обработал его раны и помог добраться до дома, то на следующий день Феликс не явился в университет. Минхо понимал его состояние. Понимал, потому и не спешил. Оставалось только ждать, когда он сам смог бы излить душу. — Он сказал, что влюбился в меня, — повторил тот, но как-то слишком уравновешенно для его состояния, откидываясь на стену. Минхо предпочёл обойтись без комментариев, давая ему шанс высказаться. — Это будет считаться странным, если я скажу, что ничего не почувствовал, когда он мне об этом говорил? Словно… — Феликс опрокинул голову и закусил на секунду губу, — не знаю, но я ожидал от него подобных выходок. Я думаю, будет неправильно, если я буду бурно реагировать на подобное. Мне больше не хочется ломаться по такому поводу, ведь мне сейчас так странно безразлично происходящее. Это же ведь нормально? — перевёл взгляд на друга, который в ответ только кивнул. Феликс помассировал свою шею и продолжил: — Поначалу я был взбешён, когда он меня поцеловал. В тот момент я понял, что да, он пользуется мною. Делает то, что взбредет в голову, и идеальной жертвой для этого выбрал меня. Ненавижу его. Я просто в очередной раз убедился, что парни — не моё, что поцелуй был для меня мерзким, и не более. Потом я подумал о том, что Хёнджин просто хочет, чтобы я разбился. Он играется… — Он ублюдок, — цедил сквозь зубы Минхо, прервав того на секунду. — Да, — согласился с ним Феликс. — Ему плевать на чувства людей. Но мне действительно стало так на него плевать и даже немножко жаль за его чувства ко мне. Это тоже нормально? — А почему жаль? — Ну, выходит, что я отказал ему в чувствах, — Феликс потянулся за бутылкой Минхо и, получив, медленно отпил. Действительно ведь. Столько дней убивался, чтобы позже совершенно охладеть к ситуации. Для некоторых требовались месяцы и годы, а для него это не заняло и больше недели. «Я в первую очередь парень. Я не должен разбиваться из-за какого-то поцелуя, и я больше никому не позволю прикасаться ко мне без моего разрешения», — заключил он у себя в голове и твёрдо закрепил. Поцелуй ему ничего нового не принёс, только очередное доказательство того, что парни — не для него. Серьёзно, лучше с девушками тусить, дарить нежности, чем вся эта грубость и жесткость с парнями. Внутри стало так умиротворённо тихо и радовало, что Хёнджин исчез из его жизни. Не будет у него больше никаких путаниц и нервных срывов. Хёнджин оставил в его душе еле заметную опечатку, и она совсем скоро улетучилась, прекратив разъедать ночами, ведь ему было плевать. На чувства, на взгляды, на всё то, что произошло между ними. Так внезапно всё стихло внутри, рассеялись туманы, и забылось. Может только запомнится, как неудачный момент из его жизни, но не более. Феликс не даст этим чувствам возрасти и сковать его цепью. Он по природе силён, горд и крепок. Вся жизнь впереди и Феликс не позволит какому-то Хван Хёнджину разгромить её пополам. Оставалось проблемой только то, что это много кто видел. Сплетни будут несомненно, без них в жизни человека никак, но не ухудшится ли вся ситуация, приняв чудовищный оборот? — А в сеть это не попало? — через силу спросил Феликс. На этот раз больше полагался на положительный ответ. — Нет, этого не допустят. По крайней мере я — точно, — ярко улыбнулся Минхо. В сеть это не попало, но про Феликса ходили ужасные слухи, о которых он никогда тому не расскажет. Нет, не сейчас и не завтра. Минхо не мог допустить этого. — Всё тихо, Феликс, можешь не волноваться, — с трудом лгал, ведь не хотел нанести ему ещё один огромный урон. Прозвенел звонок, нарушив монотонную тишину между ними. — Приходи ко мне домой. Поговорим, потусуемся, ужастики посмотрим, договорились? — и в ответ получил одобрительный кивок. У Минхо всё больше сжималось сердце. Он надеялся, что эти слухи однажды не выскользнут наружу и не навредят ему. Нужно было сменить тему. — Какая у тебя сейчас пара? — Физкультура, — томно вздохнул юноша. — А я говорил, что стоит поставить её на субботу, — Минхо сжал бутылку в руках, бросил в мусорный бак и, не попав, хмыкнул. Наклонился, чтобы её подобрать, а затем тихо туда отпустил. Феликс только усмехнулся. — Сегодня просто не мой день, — оправдывал своё невезение, затем бодро закинул на плечо сумку. — Чтобы вечером был у меня дома, усёк? — щурился тот. — Да понял я, иди уже, — и Минхо ушёл. Пары парами, но поспевать за всеми — нереально, потому и Минхо ходил постоянно суетливым и нервным, как прямо сейчас. Для Феликса он всегда был готов притвориться энергичным и жизнерадостным, но раз его сейчас нет, то можно было угрюмым взглядом истреблять каждого встречного. Просто он немного уставший, немного раздражённый и немного измученный в край. Толком за здоровьем уследить не получалось, что уж там говорить о внешности. Всё время в сон клонило, а сейчас ещё и зачёты сдавать нужно было. Высший класс. Минхо, бойко побежав в сторону аудитории, по дороге задел плечами всех, наплевав на их косые взгляды в его сторону. Добежал бы за минуту, если бы не один балбес, ловко подхвативший его за локоть. Проклятье. Не то время, не то место. Хотя, Джисона это не волновало, как и учёба в целом. Минхо бы так, и при этом не быть вышвырнутым из университета. — Куда это мы так спешим? — с улыбкой потянул его к себе Джисон. И хорошо, что коридор пустовал, ведь все уже разбежались по парам, и, конечно же, везде должны быть исключения. — Джисон, отпусти, — велел Минхо, словно его станут слушаться. Его молча прижали к себе и зарылись носом в тёмную макушку. Проклятье, проклятье, проклятье. Джисон побрызгался любимым одеколоном Минхо. Специально. И запах так разил, окутывал с головой, что он на миг забылся, пока не всплыли мысли о зачёте. Ему не дали времени на размышление. Минхо моментально вздрогнул, когда ощутил джисоновские пальцы у своей талии. Тело лихорадочно реагировало на каждое его движение, обдавало жаром, а когда губы прикоснулись к шее, и Джисон на секунду замер, опалив дыханием, в голове проносился только громкий мат. «Всё время требует к себе внимания. Какой малыш», — всё же Минхо умилялся, пальцами сжимая рукава его рубашки. Соскучился. Особенно по прикосновениям. — Джисон, люди могут увидеть… — тем не менее продолжил, внутренне проклинав весь университет. — Поцелуй меня, пока они не пришли. Минхо тяжело вздохнул и быстро чмокнул его в щёку, затем машинально развернулся, воспользовавшись нужным моментом. Джисон как был на месте, так и стоял до сих пор, держа того за руку, не думая отпускать. — В губы, — и заново повернул к себе. — Джисон, — тихо возмутился тот. — Я же опаздываю! — Тогда тебе стоит поспешить. Не отстанет теперь, в этом Минхо был уверен. Джисону, каким бы спокойным тот на внешний вид ни казался, трудно удавалось скрывать свои эмоции. Они на автомате отображались на лице, в сверкающих глазах. Как прямо сейчас, он словно цвёл от каждого прикосновения Минхо и неожиданно грустил, показывая, как сильно скучает по нему. Ежесекундно. И просто трудно было устоять перед этим. — Ты меня заебал, — проворчал Минхо и, схватив за воротник, притянул его к себе, поцеловав в губы, затем сразу же отстранился, пока тот не начал своевольничать, пустив в ход язык. — Я приду к тебе ночью, — прошептал Джисон, пока между тем Минхо думал, как отмазаться от преподавателя и в первую очередь от него. — Будешь ждать? — Я не хочу заниматься с тобой любовью, — отрезал, глазами прожигая дверь аудитории. Опаздывал. Сколько минут прошло? — А кто сказал, что мы будем ею заниматься? — и теперь наконец перевёл на Джисона удивлённый взгляд. — Никто, ты ведь всё равно уложишь меня в постель, — сказал Минхо, хотя своим видом будто бы просил об этом. — Нет, не уложу, — отпустил его Джисон. — Что? Это ещё почему? — неожиданно нахмурился Минхо, а в голове только: «Скажи, что хочешь меня, скажи, что хочешь меня…». — Тебе же зачёты сдавать надо, разве нет? — и улыбнулся. Просто огромное, протяжное «блять». А ведь Джисон младше его на два года, но дразнил-то как. Минхо жалел, что купился на его грустные глаза и поцеловал. Нужно было сразу уйти в качестве наказания, чтобы и тот дальше убивался по нему. — Да, ты прав, у меня же есть зачёты, — недовольно пробурчал и, хмыкнув, вырвал свою руку, злобно направившись в сторону аудитории. А Джисон только усмехнулся в спину, сильнее его подбешивая. «Запру дом, удалю его контакты и сменю номер», — заключил у себя в голове Минхо, хотя глубоко в душе был уверен, что будет постоянно проверять список пропущенных.***
«Запру дом», — твердил он себе когда-то, а теперь смотрел на Джисона, сидящего на его комфортабельном диване и что-то печатающего на ноутбуке. «Ладно, в следующий раз точно не впущу», — утешал себя и одновременно думал, что Джисон, вообще-то, не солгал. Любовью они и вправду не стали заниматься, как бы он этого ни хотел. С тех пор как младший явился, тот только и делал, что писал доклад. «Однажды он точно захочет, вот тогда я ему не дам», — мысленно добавил и, чуть наклонившись, поставил на кофейный столик миску с едой. — Я приготовил твой любимый рамен. Джисон слабо кивнул, но взгляда от ноутбука не отвёл. Минхо так долго возился со своей внешностью и прибирался в доме не для того, чтобы тот просиживался и делал уроки. Даже все задания Минхо выполнил за час до его появления, так старался, а в качестве вознаграждения получил открытый игнор. «Похвали меня», — жалобно на него смотрел, но Джисон с сосредоточенным видом продолжал печатать, не обращая внимания. Минхо тяжело вздохнул и привстал. — Ладно, иди сюда, — Джисон мягко коснулся его локтя и мигом потянул к себе. Старший плюхнулся на его колени, будучи уже готовым ворчать. — Эй, чего ты так?.. А он лишь безмолвно обвил руками его талию, слегка прижал к себе, и, уткнувшись носом в его шею, щекотал, вызвав волну мурашек. Белоснежную и чуть горячую шею целовал своими мягкими губами, заставив того мелко дрожать и со вздохом запрокинуть на плечи голову. — Джисон… — нашёптывал Минхо и ведь знал, что у Джисона на такое фетиш. — Феликс скоро придёт, — он прикрыл веки и поудобнее устроился на его коленях, игриво задевая пах своим задом. Минхо всегда был таким. Всегда делал эти необъяснимые, развратные вещи, с ног до головы меняясь, стоило им оказаться наедине и в тишине. Ворчал, возмущался поначалу, но после, расслабившись, становился покладистым, тихим, как маленький котёнок. «Чертовски привлекательным и возбуждающим», — думал Джисон. Минхо дрожал, таял под каждым его движением, и, чувствуя это, можно было только обезуметь. Слегка повернув голову, он медленно целовал скулы, задерживаясь на них, чтобы поглубже вдохнуть аромат клубничного геля, так сладко разившего от старшего. — И когда ты успел принять душ? — тихо усмехнулся в ухо Джисон, одной рукой крепче прижав, а пальцы другой запустил под футболку. Неторопливо погладив горячее, желанное тело, чтобы позже остановиться на груди. — Минхо? — подушечками пальцев задев затвердевший сосок, покручивал и игрался с ним, что старший чуть выгибался, подавшись вперёд и зажмурившись. Чувствительное место. Джисон знал, как тело старшего пылало, как он мгновенно реагировал на его касания и как мурашки по всему телу приятно елозили. В ответ Минхо лишь молчал, руками вцепившись в бёдра Джисона. — Минхо, я ведь предупреждал, что не стоит рыться в моей сумке? — продолжал тот и властно сжимал чувствительное место, вызвав у того тихий полустон. Джисон даже не начал, а Минхо уже весь горел, и в джинсах становилось тесно. Ненавидел. Просто ненавидел его, особенно за прелюдии, заставляющие сходить с ума. Джисон никогда не спешил, осторожно и аккуратно всё начинал, вплоть до завершения оставался таким же. И нельзя было назвать его романтиком, когда он вытворял такие вещи. — Я не рылся, — неуверенно ответил, повернув голову в его сторону и горячо дыша в губы. — Тогда где смазка, предназначенная для тебя? А ведь взгляд у него был испепеляющий. Минхо закусил губу, чуть привстал, повернувшись к Джисону лицом и обвил его шею руками, прижимаясь всем телом. — Выбросил, — с усилием ответил тот, завороженно на него смотрев. — Зачем? — а Джисон усмехнулся, ведь знал, почему он так поступил. Плавно скользил пальцами по спине, изучая изгиб, что у Минхо уши краснели, а лицо он прятал, прижавшись носом в плечи того. Да, Джисон даже не начал, но он уже был на грани. — Я хочу, чтобы ты взял меня грубо. Похоже, громогласный мат теперь проносился только в голове Джисона. Он не мог этому противостоять. Не хватило бы сил отказать. Минхо потянул парня за шею, игриво и мокро целовал, сминая губы, затем усмехнулся через поцелуй, когда ощутил джисоновский стояк. Он окончил поцелуй коротким чмоканьем и привстал, чтобы повалить того на спину и заново бодро усесться на его пах. Теперь была очередь Минхо дразнить. Пальцы Джисона касались ремня парня, желая его снять, но Минхо не дал, убрав его руки, только слабо улыбаясь. — Я сам. Ты только смотри на меня, Джисон, — снимал с себя футболку, обнажив белоснежное и худое тело, изгибы и рёбра, приковывающие внимание, что юноша поневоле засмотрелся. — Смотри только на меня. Безумны. Эти касания, эти длинные минуты, они были безумны. Минхо раздевался ужасно медленно и неспешно, а взгляд оставался до одури возбуждённым. Джисону хотелось разорвать одежду по швам: она только мешала смотреть, подогревая интерес, — но вместо этого он лишь терпеливо наблюдал. Минхо говорил, что хотел грубо, но Джисон-то знал, каким нежным и чувствительным он становился в постели, вздрагивал, выгибался и царапался, как котёнок, и какие бывали у него сладкие стоны, доходившие до срыва голоса. Это сводило с ума. А у Минхо, в свою очередь, влюблённость в Джисона возрастала до бесконечности. Особенно в постели. — Мне нравятся твои губы, — тихо шептал Минхо, расплывшись в усмешке, а затем опустив взгляд. Вот каким он становился наедине. — И что ещё тебе нравится? — улыбался в ответ Джисон, не в силах от него глаза оторвать. — Мне нравится, когда ты на меня смотришь, касаешься и любуешься, когда ты подолгу целуешь… — Джисон приподнялся на локтях. Целовал рёбра, кусал, оттягивал кожу, чтобы оставить после себя засосы, — смотришь и дышишь только мною…— Минхо закусил губу, горячо выдохнув. — Чёрт, Джисон, я хочу тебя. — Минхо! Минхо! — разом кто-то не стучал, а долбился в дверь, заставив обоих невольно вздрогнуть. И по голосу можно было понять, кто этот любитель обрывать все моменты. — Тут темно! Ко мне пристают алкаши… — донёсся какой-то еле слышный шёпот, затем шуршание и слабый голос раздражённого Феликса. — Да не двенадцать мне, отстань, — отталкивал тот старикана в оборванной одежде, всё повторяющего: «Люблю детей, тебе ведь двенадцать?». Минхо тяжело вздохнул и, возможно, никогда ещё так сильно не хотел утопить Феликса. И почему именно в такой момент? Как прикажете быть со стояком? Джисон молча пытался встать, но Минхо вновь повалил его и думал, какой же он тормоз и почему ему всегда приходится выпрашивать всё. — Там Феликс, — сказал Джисон. — Будто я не знаю, — закатил глаза и опустился. «Только один поцелуй…» — тянулся тот к губам, пока Джисон не произнёс: — Мы всё равно не сможем этим заняться. И Минхо буквально одним рывком вскочил с места. Злобно схватил с пола футболку и быстро зашагал в сторону ванной. «Заебал, как же заебал», — мысленно того проклинал, сжимая в руках одежду. — Малыш, не злись. Мы можем оставить это на ночь… Минхо в ответ только послал его к чёрту, оглушительно захлопнул дверь и заперся там. «Никогда ему не дам», — и закрыв крышку унитаза, уселся туда. «Опять на него дрочить, ну сколько можно?» — пронеслось в голове. — О! Да тут под ковриком запасной ключик есть! — радостно воскликнул Феликс и не успел Джисон спрятаться, как мигом открыл дверь и широко её распахнул. Рот сразу же закрылся, в голове все мысли моментально стихли, а глаза устремились в сторону дивана. Джисон с укором пялился на Феликса, а тот, в свою очередь, на старшего, а именно на его стояк. У Джисона была привычка облизывать губы в напряжённых ситуациях, и это только всё усугубило. Феликс не знал, что сказать, ещё больше парализованным становился, когда старший закусывал нижнюю губу. Голова взрывалась. Как же неловко. — Это… — Джисон отвёл глаза, сгорая от стыда, — не из-за тебя. Феликс медленно кивнул. — Минхо в ванной, — всё продолжал юноша, словно бы это оправдывало происходящее. И Феликс опять медленно кивнул, затем молча обернулся и тихо закрыл за собой дверь. — Погоди, ты не так понял! Это не то, что ты подумал! — Джисону не стоило вставать, но он это почему-то сделал и суетливо направлялся к выходу. — Минхо… Он ждал тебя, — старший взял его за руку и лучше бы не брал, потому что мозг Феликса окончательно отключился. Джисон просто не хотел в такую морозную погоду оставлять его на улице. — Отпусти, — прошептал Феликс. — Феликс, говорю же, это не из-за тебя, — Джисон, опять же, понятия не имел, почему оправдывался. Тем не менее младший был единственным, перед кем он оставил о себе хорошее впечатление и не хотел испортить свою, так называемую, «репутацию». Феликс словно впал в прострацию. — Нет, всё в порядке, — Феликс сделал два шага назад, пытаясь вырвать свою руку, пока не ударился ступнёй о горшок растения. И в следующую секунду словно вся жизнь перед глазами пронеслась. Он больно и пронзительно громко упал на деревянный пол, машинально зажмурившись и невольно потянув за собой Джисона. Это вообще не то, чего хотел бы Феликс, вообще не то, где он хотел бы оказаться. Застонав от боли, он открыл глаза и увидел перед собой Джисона, от удивления на него уставившегося и застывшего. Слишком близко, слишком жарко. Его дыхание горячо ощущалось на губах, а стояк упирался в бёдра. Феликс забыл, как дышать. Только таращился на него. — Феликс, предупреждай в следующий… — в самый неподходящий момент открылась дверь ванной, а за ней вышел Минхо, почесав затылок. Полнейший пиздец. Просто огромный, невнятный и самый грешный пиздец. Минхо окаменел от вида.
