XIV
26 января 2019 г., 21:07
Все дни Чана были схожими с предыдущими. Он привык находиться среди людей, быть душой компании и всё время идти с незнакомцами на контакт. Привык он также к лестным комментариям в свою сторону — все любят общительных и ярких личностей, каковым является он сам. У него почти никогда не возникали трудности с коммуникацией, и он был твёрдо уверен, что, благодаря правильному подходу, обширным знаниям и своей обаятельной речи, заставляющей людей обращаться к нему уважительно, он сможет найти общий язык с кем бы то ни было. Общение давалось довольно легко, но и оно же имело свои определённые уровни. Его требовалось усваивать, временами оттачивать, ведь оно и есть — навык. Изначально люди могут относиться с недоверием, но постепенно, если будешь покорно слушать их с интересом, и сам же раскроешься понемногу, то они привыкнут и даже станут искать тебя, находить в тебе своё утешение и восхвалять. Если на то пошло — благоволить и лелеять разного рода чувства. Психология человека устроена так, что, когда проявляешь к их слабым сторонам интерес или сочувствуешь по-настоящему в тяжёлое время, они начинают теплеть, нуждаться и считать вас своим лучшим другом. Забавно то, что в моменты радости такого не происходит. Это длится всего день, но чувство нужности в моменты грусти останется в душе человека навеки. Найдёт некий отклик даже у самого прогнившего, ужасного человека. Чану хотелось, чтобы так было всегда. Ему нравилось обсуждать проблемы людей, давать им высказываться. Ему не надоедало следить за их речью и внимательно прислушиваться к каждому их шёпоту или, наоборот, громким крикам, плачам, даже когда они без устали жаловались целыми часами, охваченные безумными эмоциями. Чан всё так же покорно их слушал. Из этого можно вычерпнуть, что Чан довольно мудр. Он питался чужим горем и впитывал в себя пройденное ими испытание жизни, знал теперь, как действовать в любых ситуациях, ведь решение всегда есть и будет. Любая дорога к сердцу человека лежит через душевную коммуникацию, но иногда это бывает невозможно. Бывает мало просто их слушать. Ведь есть типы людей, которые сколько бы ни ползай, прося рассказать, сколько бы ни уверяй, ни внушай надёжное доверие — всё равно не станут рассказывать бредни своих мыслей, искаженные в терзаниях. Не откроются. К этим категориям людей относился Чонин. Он не из тех, кто просто так раскроется, как книга, которую нужно всего лишь прочесть, закрыть и уйти. Он как сложная задача для Чана, которому предстоит её решить.
Чан не раз задавал ему щекотливые вопросы, разруливал ситуацию в выгодную для себя сторону. Он углублялся, открывал всё новое, давал ясно понять, что готов его выслушать. Если у каждого человека есть своя недосказанная история, то у Чонина, возможно, их навалом, раз он выглядит таким измученным. Любопытство брало над Чаном верх, ведь ему нравится этот мелкий. Да, именно этот мелкий, малявка, маленький, ей-богу, фенек, все время заставляющий его краснеть от стыда. С этими младшими нагребёшь больше проблем, намного больше и выше всяких ожиданий. Ведь все они запутанные, понурые, остро уделяющие внимание каждой депрессивной мысли. Они попросту состояли из них, принуждая строить догадки в голове похуже математических формул. И вряд ли бы нашёлся доброволец их решить. Несомненно, Чонин — тот ещё со странностями. Он очень, слишком, сверхгиперстранный, если можно так выразиться. Но даже это слабо сказано. Сам Чонин будто не из мира сего. Во-первых, он не любил о себе рассказывать. Люди, конечно, твердят подобное о себе при первой встрече, но как только слегка подтолкнёшь, выберешь идеальный момент и создашь атмосферу — тут же накинутся на шею, готовые излить все своё горе и наполненную якобы муками душу. Но Чонин… Этот, как и выражается в своей голове Чан поминутно, мелкий, раз сказал, что не хочет, так и останется упёртым до конца. Но старший не из тех, кто будет просить и умолять. Он всего лишь кивнёт, хотя в душе будет искренне недопонимать. Однажды Чонин ему точно выскажется. Скажет, почему он такой заёбанный, ведь Чан не припоминает, чтобы много заданий валили именно на первокурсников. Может быть, причина в другом?
— Если держишь в руках еду, — несколько раз потряс пончик в руках Чан, вглядываясь в глаза мелкого, — а девушка на неё часто поглядывает, то нужно ей это предложить, — обломил кусочек и улыбнулся так ярко, словно открыл Америку, — ведь сама она никогда в этом не признается, — и закинул в рот, начав жевать. Да, почти все разговоры у Чана о девушках. О том, как правильно и что нужно делать, каким подкатом воспользоваться, потому что больше он не знал, о чём можно с мелкими говорить, если не об опыте. Он думал, что Чонину важно такое знать. Ведь девушки — они как бомбы. Только таймер у них включался без лишней помощи. И пока ты осторожно, аккуратно, как хирург, пользовался своим скальпелем, отрезал какие-то там провода, они могли в любой момент взорваться. Не важно, даже если на дне моря, Сахары или ада. А это ужасно обременительно. О таких вещах нужно сразу рассказывать, иначе рискуешь остаться без жизни. Не буквально, но всё же близко. И кто же об этом осведомит, врата понимания распахнёт, если не сам Бан Чан? Да и скоро ему двадцать один стукнет, а Чонину только семнадцать. Так пусть наберётся опыта. Да, ему везло с Чаном. Жаль только, что так думал только сам Чан.
В ответ последовал кивок. Опять же, вялый, усталый. Да и мелкий, похоже, не сильно рад его обществу, как было в начале отношений.
— Хочешь? — протянул тому вкусную запеканку, от которой никто никогда не отказался бы. Но, получив недовольное покачивание головой, только сильнее изумился и начал острее к нему приглядываться. — А в субботу… не хочешь переночевать у меня в субботу?
Чан максимально осторожно спросил, всматриваясь теперь поглубже, мысленно делая анализы. Да, нужно самому догадаться и в томительности размышлять, что за чертовщина с ним приключалась. Вроде бы ничего, всё так, как и «должно быть», но у младшего на такие случаи находились очень-преочень странные реакции. И это во-вторых. Чан не делил людей. Он раньше об этом даже не задумывался, но с этим мелким — так хочется звать его всегда. Всё выходило на автомате. Ранее упоминалось, что Чонин — странный от слова совсем. Просто мегастранный. И люди бы придумали к этому слову синонимы вроде «необычный», «неординарный», но этот Чонин… просто странный до мозга костей. Без синонимов или определений. Ведь нормальные парни на подобные предложения не реагировали. Вообще никак не проявляли эмоций. Ну, придет на ночёвку. И что? Главное — есть еда и приятная компашка. А с Чонином всё не так. Например, сначала он замирал, будто задыхался, затем молча, с горящими, такими ярко-карими глазами, обескураживающими любого, смотрел, словно Чан предложил ему что-то недозволительное или сверхпошлое. Будто всё вместе и разом. Так не бывает.
— А где я буду спать? — улыбнулся Чонин, теперь уж обращаясь к нему, неугодливому ребёнку, меняясь ролями.
— В моей комнате, естественно, — Чана немного смутил подобный вопрос. Когда он предлагал парням потусоваться у него в квартире, первое, что у него спрашивали — это о выпивке, а уж потом в какие игры они будут играть на приставке. Никак не где они будут спать.
— В твоей комнате?.. — переспросил Чонин, замерев. Видите эту реакцию? Ещё одна причина, почему Чан считал его странным. Мелкий сжал кулачки, закусил губу, и один Бог знал, что у него на уме.
— Ага, в моей, — тем не менее, Чан продолжал испытующе на него смотреть, пытаясь догадаться, о чём он думал сейчас, раз внезапно переменился в лице. Но, сколько бы он ни думал, мозг отказывался подсказывать ему ответы.
— На полу? — невинно спросил тот, заморгав несколько раз.
— На полу будет холодно. Будешь спать в моей кровати, — сказал Чан спокойно. Возможно, это и касалось его самого, потому что всё вышесказанное почему-то его смущало. Он и сам не знал причину. Даже в последний раз, когда он обнимал Чонина по-дружески, всё больше понимал, что что-то тут не так. Либо с Чонином, либо с ним. — У меня огромная кровать, поэтому не волнуйся об этом, — и резко выпрямился. Действительно. Такое чувство, будто из уст вырывались только развратные слова, хотя в этом, казалось бы, ничего такого не было. — Может, у тебя завал с учёбой, и ты нуждаешься в помощи? Я мог бы помочь с этим.
Чонин опёр голову на руки и выжидательно посмотрел, обдумав, насколько заманчивой может быть эта идея, и не вымрет ли он к тому дню. Да, скрывать у него что-то получалось просто потрясно. Или он так думал, пока Чан машинально не выпалил:
— О, там Сынмин! — в самое неподходящее время приподнял руку, подозвав парня к себе. Давно он не общался с этим Сынмином. У Чана было на удивление хорошее настроение, что он даже на минуту позабыл о неприязни Сынмина к нему. Причина, конечно, оставалась загадкой, как и то, почему он внезапно перестал с ними общаться. Чан даже порой возмущался, когда Сынмин на его «привет» отвечал «пока». Вроде только недавно делали вместе презентацию, но тот уже относился к нему с такой враждебностью, какой не позавидуешь. Чан от природы не любил конфликты, и ему хотелось решить всё мирным путем. Для начала нужно воссоединить этих двух мелких. Вокруг Сынмина толпа парней, и он особенно выделялся среди них своей обаятельной мордашкой. На него приятно смотреть, если честно признать. Но, как всегда, стоит ему пересечься взглядами с Чаном, как у старшего мгновенно пробегались мурашки. Только что улыбавшийся всем Сынмин стал холоднее вьюги и продолжал пронизывающе смотреть на Чана. Чонин внезапно вскочил со стула, схватив руку Чана в свои и опуская ниже.
— Не надо, — прошептал Чонин.
И только сейчас Сынмин отвёл взгляд и вновь напялил маску «жизнерадостного» человека, улыбаясь своему приятелю. Недоумение Чана росло в геометрической прогрессии.
— Почему не надо? — вот, он наконец-то спросил это. Теперь Чонин не сможет от него отвертеться, как делал в прошлый раз.
— Я… — Чонин затупил взгляд в нерешительности. Он не привык, чтобы в его дела кто-либо вмешивался, даже если это Чан-хён, с которым он проводил огромное количество своего времени. Ему немного стыдно, что он так его обременял, что Чану приходилось с ним возиться, как с малым ребёнком. После разрыва с Сынмином у Чонина практически укрепилось мнение, что он только всем в тягу. Иначе чем объяснишь всё происходящее? Неужели он так надоел Сынмину? Чонин пробыл в небывалом ужасе от осознания того, что нужно будет Чану всё рассказать. Он не хотел этого. Он не хотел обнажать перед ним свою душу. Это несправедливо по отношению к Чану, который столько хорошего для него сделал, и, в отличие от него, смел в выражении, надёжный и самый-самый лучший. Чонин боялся выставить себя ничтожеством, ведь он не такой, как Чан. Он более закрытый, немного раздражительный, сентиментальный. Всегда пытался казаться сильным, но готов был сломиться перед любым поводом. Чонин думал, что потеряет Чана — своего единственного друга на данный момент, если откроет ему свою слабую сторону, своё безвольное и сломленное «Я».
— Чонин, — Чан накрыл его озябшую ладонь своей тёплой рукой и, преподнеся к губам, подул, пытаясь их как-то согреть. — Ты весь дрожишь.
Чонин медленно и кое-как уселся обратно, до сих пор удивляясь, как он смог простоять на ногах, думая о вещах, которые были для него невыносимы. Ведь в такие минуты сложно себя удержать. За эту слабость он себя ругал и проклинал всеми фибрами души. И, понимая, насколько безнадёжен, опустил голову на стол. Руки Чана согревали. У Чонина даже появились лёгкие и цветущие румянцы на щеках.
— Пообещай, что не отвергнешь, — еле слышно буркнул тот.
— Что?
— Пообещай! — чуть громче и настойчивей сказал Чонин.
— Хорошо-хорошо, обещаю! — Чан даже от волнения сжал его руку.
Ещё немного, и он положит конец его ночным кошмарам.
***
Сейчас он вовсю избегал тему о Сынмине, карая себя за мимолётную слабость и томя мучительными мыслями, которые сковывали цепью его каждое движение. Это было наподобие мрака. Чего-то бестелесно ужасного, с ног до головы его окутывающего. Это был бесконечный цикл повторяющихся мыслей. Но тогда… именно тогда всё было по-другому. Сынмин назначил им встречу в излюбленном им кафе. И вот после этого Чонин, будто бы позабыв обо всех своих кошмарах, мог говорить о Сынмине живо и упоённо, с таким огромным порывом и воодушевлением в голосе, забывая обо всём остальном, словно ничего не имело своего значения, кроме него. Чонин ходил бодрым — даже физкультуру больше не пропускал, — был кошмарно взволнованным и радостным. — Мы пойдём в кафе, представляешь?! Я очень сильно этого жду! — уже двадцатый раз за день напомнил Чонин. — Я так долго не выходил куда-то с Сынмином, что… — он слегка покраснел и оборвался на полуслове, заметив, как Чан внимательно слушал. Целых полчаса он твердил о Сынмине, говоря с необычайным для него энтузиазмом, и, поняв это, несколько смутился. — Я слишком много говорю?.. — Нет, — Чан улыбнулся ласково, пальцами поправив его каштановые волосы. — Мне нравится тебя слушать, — и медленно убрал руку, подолгу задерживая на Чонине взгляд. Ладно, у первого притворяться спокойным сводилось к ничему. Когда мелкий, да, именно мелкий рассказывал о чём-то так вдохновенно, будь хоть обычная встреча или незначительные моменты, только самое бесчувственное существо могло бы не улыбнуться и не среагировать в ответ. А Чан подавно расчувствовался, словно в сердце купидоны стреляли. — А Сынмин не дома? — интересовался старший, думая, что давно не видел их вместе. Обычно они приходили в универ вместе, а сейчас перестали даже разговаривать. — Да, — тяжело выдохнул Чонин. — Но… он скоро придёт, я в этом уверен. Понимаешь, у него часто случаются какие-нибудь дела. Приходится на время отлучаться, — порой складывается ощущение, что эти оправдания нужны для него самого, и что он старался утвердиться в их правоте, повторяя про себя. — Просто Сынмин занятой, — уже перешёл на шёпот младший, призадумавшись. Затем, вновь оживившись, улыбнулся во все зубы, обнажив брекеты, которые чертовски ему шли. — Да, именно. Он просто занят. А у Чана больше не возникло вопросов. Если Чонин был рад, то он тоже. Но неприязнь к Сынмину по-любому начинала нарастать. Не отвечал, когда Чонин ему звонил, уходил, когда хотел, и Чан сомневался, что тот вообще предупреждал об этом заранее. Но раз устроил Чонину встречу, то, может быть, младший прав? Всё же, никто не знал, какие личные могут быть дела у человека или через что он проходил, поэтому Чан не хотел заранее предъявлять своё мнение по поводу него. Ошибочное осуждение всегда вовлекало в поспешные, необдуманные действия. Когда настал день их встречи, Чонин от переполнившего его волнения не слушал лекции профессоров, пропускал мимо ушей их замечания и ровно в полдень выбежал из универа. Он так сильно этого ждал, все уши Чану прожужжал. Ведь совсем скоро он поговорит с Сынмином. Чонин понимал, что истосковался по нему. Он никогда ранее не замечал, что невыносимо ходить в квартиру, где нет Сынмина, и есть стряпню, не приготовленную им. Ранее это было так обыденно, что он не обращал внимания. Но стоило рутине немного потрескаться, как всё мигом терялось и становилось до непривычности плохо. Чонин жалел, что не ценил те моменты. Больше ненавидел себя за то, что в те времена хотел и даже думал избавиться от Сынмина, взять от него отдых, ведь порой он бывал раздражающим и назойливым. Сколько неправильных слов и дерзостей высказал ему Чонин, что при одном воспоминании прошибал холодный пот. Теперь он понимал. Чонин всё понимал. Они должны поговорить по душам, чтобы посмеяться, чтобы забыть о совершившихся глупостях. Объяснить, почему Чонин так долго готовился к их встрече, невозможно. Он возился со своими волосами больше получаса, делая кудри, затем обдумывал трижды, какой цвет больше сочетается с той или иной одеждой. Сынмину нравятся цвета нейтрального оттенка. Он как-то говорил, что всё классическое сидит на людях одинаково гармонично. Чонин натягивает на себя клетчатый пиджак коричневого цвета и вглядывается в зеркало. Поправляет челку, ерошит и опять поправляет. Из-за всей этой возни с внешностью, пробкой и медленным таксистом, пришлось опоздать на целых десять минут. Для Чонина эти минуты удлинились в бесконечность. Он нетерпеливо дёргал ногами и считал каждую секунду. Ему не сиделось на одном месте, и, быстро заплатив за такси, он суетливо вышел. Несколько тяжелых выдохов и успокоительных слов в голове, ещё несколько больших шажков, и он стоял перед любимым заведением. Кафешка маленькая, но в ней было столько уюта, что Чонин готов был взорваться от счастья. И правда, он взволнован — все мысли стихли — и так обеспокоен. Сынмин выбрал его любимое место. Он помнил об этом. Он не забыл. Это никак не успокаивало и почему-то заставляло сердцебиение учащаться, пока его не окликнул знакомый голос. — Чан-хён! — радостно воскликнул Чонин, увидев приближающего к нему Чана в повседневной одежде. У хёна были растрепанные волосы и небрежный вид, но это делало его натуру более романтичной и притягивающей. — Что ты тут делаешь? — Да вот, хотел книгу сдать. Здесь неподалёку есть библиотека, — больше всего ошарашен Чан, который поневоле осмотрел младшего с ног до головы. «Купидон выстрелил в сердце», — слабо сказано. Очень даже слабо. Даже если бы и стрелял, то скорее атомным оружием, чтобы прям разорвать сердце в клочья. Кучерявые волосы. У Чонина, чёрт возьми, кучерявые волосы. С ним определённо что-то не так. Помимо того, что не реагировал, как обычные люди, так теперь и Чана в это втянул. — Чонин… — сглотнул старший, не то что смотря, а буквально впиваясь взглядом. — Мне кажется, что я немного переборщил, — смущённо выдавил Чонин, заметив пристальный взгляд. — Нет-нет, ты выглядишь потрясно! Неотразимо! — Чан больше всего любил делать комплименты, уделял острое внимание деталям и тем самым мог добиться расположения у любого собеседника. Но прямо сейчас, глядя на этого ребёнка, помимо этих банальных «неотразимо», в голову ничего не приходило. Ему хотелось повторять это слово раз за разом, испивая его до самого дна, пока оно не потеряет свой смысл. Неотразимо, неотразимо и просто неотразимо. Чонин неотразим во всей красе. Разве могут парни быть такими красивыми? Стоило огромного труда успокоиться и взять себя в руки. Ему не хотелось отпускать Чонина. Единственное, чего он желал — это насмотреться на него вдоволь. Младшего комплимент, похоже, растрогал, раз он выдавил еле слышное «спасибо». Чану пришлось напомнить себе трижды, что нельзя так долго кем-то восхищаться. Особенно если это парень. — Удачи тебе, Чонин. — И тебе, Чан-хен! — Ага, — Чан уже подумывал биться головой об стену из-за этого «Чан-хён». Он продолжал стоять, словно вкопанный. Только затем, несколько раз заморгав, добавил: — Ну, мне пора. Пока, — ещё раз попрощался старший и, обернувшись, поспешил к библиотеке. По дороге машинально поворачивался в сторону Чонина. Для убедительности, что перед ним самый настоящий и живой человек, а не сущий ангел или какое-то ярко сверкающее, святое существо. Чан, не наглядевшись, совсем затерялся в своих смешанных чувствах и ударился лбом о столб. Чонин продолжал за ним наблюдать и так мило захихикал, что просто чёрт побери. Чан, мысленно проклиная столб, ещё раз помахал младшему и суетливо ушёл. Теперь Чонин остался наедине со своими переживаниями и сделал тяжкий выдох. Сердце ещё громко билось. Сейчас он откроет дверь и увидит перед собой Сынмина. Ещё немного… Чонин открыл дверь кафешки, прозвенели колокольчики, и служащий тут же к нему подошёл. — Здравствуйте! Добро пожаловать в наше кафе! — бодро начал тот и перелистнул свой блокнотик. — Напомните, как вы записывались? — Ам… — задумчиво протянул Чонин, рыща глазами Сынмина, — Извините, а тут не был Ким Сынмин? То есть, не записывался под этим именем? — Записывался, — служащий с недопонимаем поглядел на парня. — Но он пять минут назад оплатил счета и ушёл.***
В эти дни входили все спектры эмоций. Начиная от легкого недоразумения, заканчивая ненавистью, грустью, глубоким презрением и вспышками ярости. Ни одного ясного объяснения тому, почему Сынмин продолжал его избегать, почему он вёл с ним так гнусно и паршиво, словно Чонин совершил преступление. Он негодовал, почему Сынмин просто так ушёл и после этого даже не старался искать с ним встречи. В чём он конкретно провинился? Неужели сложно хотя бы намекнуть? Что он сделал не так? Больше всего было больно Чонину, который непрестанно бегал за ним по пятам. — Что со мной не так? Ты больше не хочешь со мной общаться? Почему ты, не сказав, ушел? — Чонин поворачивался при каждом разе и суетливо шагал за Сынмином, по дороге ударяясь плечами о каждого студента. Сынмин не отвечал с самого начала, ускорялся, питая надежду раствориться в толпе. Давал всем своим видом понять, чтобы он пошел к чёрту. Но Чонин был настроен серьёзно и продолжал за ним следовать. Он хотел получить ответы. Ему они нужны. Он устал бороться, душить себя мыслями и догадками. Он хотел знать всю противную правду. Если Чонин действительно сделал нечто ужасное, должен же о нём знать, верно? Иначе как он сможет исправить собственную ошибку? Наконец-то они вышли на улицу. Сынмин чуть ли не бежал, но Чонин, совсем лопнув от нетерпения, схватил его за руку и сразу же развернул к себе. — Да подожди же ты! Чёлка прилипла ко лбу, пульс неровно бился, а Чонин тяжело задышал. Взгляд оставался хмурым, а руки плотно сжатыми. Он добьётся своего. Получит ответы. Ему важно знать. Но когда Сынмин обернулся и пересёкся с ним взглядами, Чонин моментально забыл о своей решительности. На удивление, смягчился во взгляде. — Скажи… — голос предательски дрожал. Чонин боялся правды. Боялся, что она придётся ему не по силам. — Прошу тебя, скажи, что я не так сделал? Тебе надоело моё общество? Ты… н-ненавидишь меня? — Чонину плевать, что он в данный момент создавал впечатление жалкого человека, плевать на мнение людей, взгляды которых застыли на нём. У него в душе всё горело и тлело. Дотла. Ему не важна гордость — она никогда и не играла особой роли в его жизни. Она была бы только помехой в их отношениях. Чонин был готов просить прощения, показать свои слёзы, обнажить душу, сделать всё, что угодно, чтобы вернуть Сынмина. У Сынмина распахнувшиеся от удивления глаза, будто он услышал что-то невозможное и сверхнепостижимое. Он старался. Он прикладывал все усилия, чтобы возненавидеть его, но это оказалось попросту нереальным. Легче возненавидеть себя, чем человека, которого ты искренне любишь. Сынмин сделал решительный шаг вперёд, но остановился на этом. Дальше нельзя. Всё опять повторится. — Не молчи, Сынмин, скажи мне, — Чонин приподнял руку, хотел дотронуться до его щёк, повернуть его голову к себе, чтобы посмотреть в его глаза, посмотреть в саму душу и разузнать в ней ответы на все вопросы. Не успел он и дотянуться, как Сынмин раздраженно отдёрнул его ладони. И впервые всё, что он произносил, несло в себе одну жгучую боль: — Я ненавижу тебя, Чонин. Чонин так и застыл на месте, совершенно потерянный, и смотрел с дикой болью в глазах. А сердце всё неугомонно громко билось. Но почему? Сынмин говорил больше не приближаться к нему, что его постигало отвращение от одного его взгляда, но Чонин просто не слышал. Лишь эхо фраз о ненависти стояло в ушах и звенело. Это ведь неправда. Чонин знал, что это неправда, но Сынмин и не старался оправдать свои действия. Он повернулся к нему спиной и ушёл подальше. Чонин внутренне просил, дрожал всем телом, молился бесконечной Вселенной, звёздам, орбитам и планетам, несуществующему Богу, чтобы Сынмин обернулся, сказал, что это всё неправда. Что происходящее — ложь, спектакль, да хоть жестокий розыгрыш. Чонин нуждался в нём. Чонин не хотел его отпускать. И он допустил грубую и повторную ошибку, позабыв, что звёзды не склонны выполнять людские желания, а несуществующий Бог оставался таким же несуществующим.***
Чан злобно и торопливо ходил, поражая всех непривычно-угрюмым видом, словно его обуял сам дьявол. Он сделал несколько поворотов и огромных шагов, прежде чем дойти до двери и распахнуть её. У него горели глаза от ярости. Словно одно неправильное движение — и он рисковал замахнуться кулаками. Все толпившиеся люди при виде него расходились в стороны, пропуская и давая ему проход. Чан направился к главному центру внимания — Сынмину, улыбавшемуся своим приятелям со спокойным выражением лица. Будто его ничего не тревожило, а поведение блондина нисколько не озадачивало. Вот как, значит? Пока Чонин там убивался, Сынмин развлекался во всю катушку? Чана это ужасно злило. Настолько сильно, что он не сдержал своё обещание ничего не предпринимать. Он вплотную к нему подошёл и угрожающе сказал: — Нам есть что обсудить. — Не вижу в этом надобности, — холодно ответил Сынмин, даже не удостоив его своим вниманием. Чан схватил его за локоть и, был бы он поспокойнее, удивился такому враждебному настрою. Чан испытывал неутолимый гнев и не сохранял ясность головы — так сказывался на нём подробный рассказ Яна. Ошеломление толпы схлынуло, уступив место подобающей случаю реакции: заработали языки, тысячи глаз снова оживились. А Сынмин, отдёрнув свою руку, не стал бесноваться и протестовать. Не самая лучшая затея разыгрывать перед людьми скандал, а необычно рассвирепевший Чан привёл его в замешательство. Он встал с места. — Только на пару минут. Возможно, прошло все пять, а то и больше минут. Атмосфера была той же напряжённой, кой была вначале. Чан всё глубже его уводит, предоставляя больше повода сетовать. Второму было трудно за ним поспевать, даже если стараться максимально быстро ходить. Они вышли за пределы университета. Мысли в голове роились и бунтовали одни за другими. Тело Чана постепенно мякло. Кажется, что он постепенно успокаивался, приходил в себя с каждым шагом. Он не застрахован от повторения мучительного припадка, только что накатившего на него, а Сынмин не был любителем лишних проблем. Потому он и следовал за ним молча. Скоро Чан объяснится, а пока его действия оставались непонятными. Когда они остановились возле, как полагал Сынмин, машины Чана, накопившаяся злоба стала прорываться наружу. — Мы ведь вполне могли поговорить и внутри, — возмутился тот, но Чан, открыв ему дверь заднего сиденья, мягко попросил сесть, объясняясь тем, что это якобы необходимо. Сынмину, что бы он там ни затеял, это не нравилось, и он продолжал хмуро смотреть. — Я не собираюсь садиться в твою машину. — Это срочно. Сынмин, это важно, — Чан пытался сформулировать свои мысли в точности и не разгневаться сильнее, но ничего не удавалось, кроме обрывчатых фраз. Это всё, на что он способен. Он знал только, что обязан довести своё дело до конца. Тревога начинала нарастать, а атмосфера душила в буквальном смысле слова. Сынмин выглядел перепуганным от собственных мыслей. — С Чонином что-то не то? — Да. Сынмин тут же уселся, а Чан и не собирался медлить. Через десять минут машина стояла возле одного дома. Лицо Сынмина кардинально испортилось, он содрогнулся при виде собственного, прежнего дома. Он не был рад видеть его. Он успел возненавидеть его окна, дверь и маленькую площадку, где когда-то был счастлив с Чонином. С этим местом было связано многое, оттого становилось настолько невыносимо на душе, что закружилась голова. Усталость неожиданно одолевала над ним верх, и Сынмину захотелось поскорее уйти отсюда. Он не желал находиться здесь ни секунды. Однако же, ноги по себе неслись за Чаном. Он даже не возразил и не проявил удивления, когда Чан достал из кармана ключи от их дома. Да, Чонин ему всё рассказал. Чан не смог бы спокойно это перенести и закрыть глаза, зная обо всём. Он бы карал себя за бездействие и за тот упущенный шанс. Чонин рассказал ему всё. Описывал хладнокровно обо всём случившемся: начиная с душения и угроз, об историях с Сынмином и заканчивая на произнесённых фразах. Чонин разрывался на части и не чувствовал себя облегчённым даже после длительного рассказа. Он продолжал так много извиняться, что Чану пришлось его выслушать, словно это было обременительным делом. У Чана всё больше сжималось сердце. Он понимал, несомненно, что это никоим боком его не касалось — он был чужим и лишним в их жизни. Но прямо сейчас, чувствуя важность всего момента и неравномерное биение собственного сердца, он думал, что был обязан привезти сюда Сынмина и открыть ему глаза. Он был обязан. Нет, он сам хотел этого. Чану не стыдно за несдержанное обещание и за то, что пришлось тайком одолжить на время ключ — Чонин бы ни за что его не дал. И, воспользовавшись его временным отсутствием, прибежал за Сынмином. Но всё это было мелочью. Картина, открывшаяся перед ними, была с ничем не сравнимой, вызывающей панический ужас. Разгромленный дом заставил обоих на минуту стихнуть. Напряжение достигло своего предела. Чан боялся посмотреть на Сынмина. Ему не приходилось раньше сталкиваться с подобным. Увидев, что на свете может твориться подобное, он почувствовал подобие удара молнии в самый ясный день. Но всё же Чан бросил нерешительный взгляд на младшего. Сынмин не двигался. Его глаза безумно блуждали и падали на каждый острый предмет, на дыру в стене, и весь тот кошмар, что он пережил, возник в его памяти. Он забыл о мрачных предчувствиях и мыслях, терзавших его бессонницами. Это было незначительной, какой-то мизерной вещью, по сравнению с этим. Всё будто побелело у него в глазах, а внешний мир стал чернее чёрного. — Извинись перед Чонином, — сказал ему Чан, но его голос оставался за пределами разума. Недосягаемым. Сынмин медленно сел на колени. Его глаза пробежались по каждому сломленному кусочку посуды. Преодолевала дрожь, и тело начинало знобить. «Сколько… сколько ему пришлось вытерпеть?» Как некий отвратительный яд, страх проникал в самую глубь. Сынмину и не нужно догадываться, чтобы понять, кто это сотворил и кто за этим стоял. Всё тело будто в параличе. Сердце забилось громче, и он почувствовал, как кровь в жилах вскипела. Будучи сломленным, человек имеет мудрость сломаться снова. Разбитая посуда останется разбитой и ненужной, но человек склеит себя обратно. Медленно и по кусочкам, чтобы затем вновь разбиться. Цикл жизни и неопровержимый факт. Несправедливость его таилась в том, что второй процесс занимает всего долю секунды. Сынмину хотелось кричать. — Я-я… — он закрыл лицо руками и захотел очнуться или ударить себя за глупость. Он не прощал себе этого. Он винил себя. Чан положил свою руку на его спину. Они так и просидели в безмолвии около пяти минут, но длилось это мучительно долго. Сынмину хотелось застрелиться. Он чувствовал себя обманутым и виноватым во всём, что свершилось. Он позабыл о своей боли. О том, как сильно она терзала ночами, как ему становилось плохо только от мыслей о Чонине. Всё это теперь казалось таким ничтожным. Сынмин возненавидел Хёнджина за его чёрную душу, за подлость. И себя — за слепоту. Каким же он был дураком. Какие ужасные слова сказал Чонину. Так паршиво он себя никогда не чувствовал. Вся боль собралась внутри него, и даже самая незначительная часть билась в агонии. Требовала к себе внимания. В нём бились все чувства мира, каких и не сосчитаешь пальцами. И никто бы не мог подумать, что за пять минут может произойти столько всего. — Мне нужно с ним поговорить.***
Джин выпивал свой кофе за рулем и умиротворённо следил за происходящим через окно машины. В отличие от своего дёрганного приятеля, у него было хорошее расположение духа. Скоро на свет придёт его первая дочь — маленький комочек счастья, которая осветит ей все пути. У него появится новый смысл жизни, и он давно готовился к этой ответственности. О том, сколько забот и хлопот им прибавятся с её рождением, вызывало в нём только чувство отрадного и опьяняющего счастья. Джин насмешливо посмотрел на своего коллегу, которому не суждено было всё это испытать. Дунг до блеска прочищал своё холодное оружие, но мыслями был занят проклятием себя. Он допустил серьёзную и непростительную оплошность, позволив себе на минуту расслабиться. Если бы тогда они не задержались в кафе за едой, то бы вполне поспели за Сынмином и не позволили ему войти. Теперь открывать огонь средь белого дня было небезопасно, а вломиться прямо сейчас было невыгодным — Дунг заметил рядом с Сынмином какого-то блондина. Он приметил, запомнил его внешность и уже предавался мечтаниям о мести. Дунг не сомневался, что всё это затеял он — кудрявый мальчик с небрежным видом. Дунг подумывал его прихлопнуть, а чёртового Сынмина засунуть в заднее сиденье, как только они выйдут. Хоть босса менее опечалил бы, ведь разгневанного Хёнджина успокоить довольно трудно. Дунг долго размышлял над тем, какой приём будет использовать против этих юношей. Сразу же или дать себе насладиться пару минут? Ему нравилось наносить увечья, и одна мысль об этом доставляла небывалое удовольствие. А Джин думал только о том, что бы съесть на обед. — Мы не должны потерять их из виду, — предупредил Дунг, а коллега кивнул и, приоткрыв окно, выбросил свой кофе. Первому никогда не нравилось, что Джин всегда и везде мусорил, да ещё столько хлопот за собой приносил, но пришлось об этом на время умолчать. У Дунга сработал его охотничий инстинкт: загорелись глаза, кровь в жилах застыла, и он остолбенел на время, словно прочуяв приближающихся жертв. Он исподтишка посмотрел в окно, надеясь застать тех двоих, но обнаружил только Сынмина. «Где тот блондин?» — нахмурился темнокожий, сидя тихо и неподвижно, как охотник, выжидающий подходящий момент, чтобы схватить свою жертву за самое горло. Дунг терпеливо ждал. Нужно сначала увидеть, что Сынмин собирается сделать, и уж потом действовать. Но весь план пошёл крахом. Он не успел даже опомниться, как локти Сынмина врезались в окно машины, и он молниеносно оторвал от Дунга оружие. Но слабо, очень слабо. Дунг реагировал на такие вещи быстрее и резко попытался ухватиться за край ствола. Сынмин быстро отпрыгнул назад и направил дуло револьвера в их сторону. — Вон из машины! Живо! Иначе я стану стрелять! — Сынмин повысил голос для убедительности, но всё его тело неистово и предательски дрожало. Ему никогда не приходило в голову, что оружие может быть настолько тяжёлым, и что он когда-нибудь станет держать его в руках. Он смотрел пронизывающе на этих громил, что посмели вломиться в их дом. Сынмин не хотел их щадить. На улице безлюдно. Район у них располагался так, что здесь никто находиться не мог. Сынмин с самого начала пути заметил, что за ними ездила эта подозрительная машина. Уже несколько дней он замечал её за собой. Марка была знакомой, как и суровые лица мужчин, поэтому пришлось приложить много усилий, чтобы вспомнить об их последних встречах. Он понял, что это парни Хёнджина, которые всегда находились в его компании. Нетрудно это заметить и по телевизору. Получается, он им поручил его выслеживать? На лбу Сынмина образовались маленькие капельки холодного пота. Он не знал, как поступать дальше. Они его не оставят в покое. Так же, как и Чонина. Будут мучить до конца его дней. И полагалось что-нибудь предпринимать. Но что именно? Сынмин даже в младшей школе ни с кем не дрался, а сейчас впервые держал оружие в руках. Конечно, он был взволнован, но полон решительности закончить всё на этом. Пришлось уговорить Чана оставаться там, пока всё не уладится, хоть и тот нарывался участвовать. Пришлось согласиться с тем, что он придёт ему на помощь, если дело примет ужасный оборот, на что Сынмин не рассчитывал. Футболка неприятно липла к спине, а неуверенность начинала сковывать действия, но Сынмин продолжал твёрдо стоять, прицелившись на парней. Оба молча вышли из машины. Определённо Сынмин проигрывал им во всём, учитывая внушительную фигуру тех мужчин, поэтому вся надежда возлагалась на оружие. — Сынмин, отдай мне оружие, — спокойно сказал Дунг, сделав шаг вперед. — Не подходи, — велел Сынмин, отстранившись на шаг, — не то я застрелю тебя, — ему даже казалось, что его слова звучали угрожающе, ведь Дунг на время остановился. Сынмин старался выглядеть пугающим. Очень сильно старался, сжимая крепче в руках револьвер. Не сводил глаз с Джина, который опирал всё самое грязное на Дунга. Сам он даже не шелохнулся и, не сопротивляясь, продолжал стоять на своём же месте. Мимолётного взгляда Сынмина в другую сторону было достаточно, чтобы Дунг молниеносно рванул к нему. Сынмин, сильно зажмурившись, резко опустил руку и на автомате нажал на курок. Выстрел. Звук был настолько громовым и обдающим эхом, что Сынмину пришлось закрыть уши. Дунг истошно крикнул, в бессильности упав на колени. И как только Сынмин открывает глаза: — О боже, прости меня, пожалуйста! — почему-то выпалил тот. Чуть было не побежал за аптечкой, пока, не поняв, что жертвой являлся он сам, не ударил себя по лбу. Сынмин вовремя взял себя в руки. Выстрел был удачным, если можно так говорить. Пуля вошла только в области икр. Вроде серьёзных последствий быть не должно. Сынмин, переведя дух, стал медленно обходить Дунга, который старательно пытался остановить кровь руками, стороной. Сынмин теперь прицеливался на Джина. — Я признаю проигрыш, только убери, ради бога, оружие! Я не стану тебя трогать, — уверял Джин, отойдя на пару сантиметров. — Джин, забери у него оружие! — шипел сквозь боль Дунг. — Да ты совсем спятил, он же в меня выстрелит! — ворчал тот, подняв обе руки вверх. — Видишь? Я пас! Сынмин продолжал целиться то в одного, то в другого, пока не сел в машину. Он завёл мотор и ни на секунду не расслаблялся, ожидая очередных трюков от тех парней. Но Джин с Дунгом стали между собой ссориться, совсем позабыв о нём. Это ему только на руку. Сынмину нельзя было медлить. Но всё портил Чан, о существовании которого он чуть ли не забыл. — Сынмин, подожди, ты меня забыл! — Чан бодро бежал в сторону машины и, спокойно обходя тех громил, уселся рядом с ним. Дунг закричал Джину его поймать, но Сынмин со всей силой надавил на педаль, и машина мигом рванулась с места. Чан засмеялся, но, увидев мрачную физиономию младшего, умолк. — Куда мы направляемся? — Мне нужно кое с кем встретиться, — в глазах Сынмина горел опасный огонёк. Следующий этап самый важный. И это — встреча с Хёнджином.
