XVIII
12 февраля 2020 г., 21:29
Высоко на небе возвышалась белоснежная Луна, и жемчужные литеры на мокром асфальте мерцали в её лучах. Дул влажный, холодный ветер, слабо подымая с земли пожухлые листья, тихо проносившиеся томной мелодией в ушах и игравшись с воротничком чёрной рубашки. Подобно назойливому шёпоту звучали взрывные биты клуба с неоновой надписью «A tout prix». Трудно запоминающее название, но надолго застывающее во рту. Как горечь, наступающая после сладкой трапезы. С французского оно означало «Любой ценой». Желание можно достигнуть, отдав что-то взамен; желание достигается путём неровным, тернистым, извилистым и нелёгким, ведь не обходятся без свеч в играх, как и в бою — без жертв. Поэтому Хёнджин в любой борьбе, как в физической, так и в духовной, видел завершение дела любой ценой. Чувство острой жалости, унизительного всепрощения — всё это, как пожелтевшую библейскую бумагу, он скомкивал и вышвыривал. Каждое название заведений несло в себе оглавления из переломных моментов в жизни преуспевшего человека. Хёнджину было по нраву именовать свои собственности на других языках. Всё иностранное, неведомое ему, виделось родным. Всё запретное — доступным. Всё неправильное — закономерным. Сигареты японского бренда, итальянская одежда, клубы и бордели с французским названием. За дизайн компании брался нашумевший, популярный американец. В окружении Хёнджина преобладали иностранцы, поэтому многие его знакомые, в том числе Аделия, секретарь Ричард, темнокожие телохранители, имели успех в карьере.
Хёнджин чувствовал себя донельзя лучше. На губах, застывших в полуулыбке, по-прежнему ощущал блаженный, еле уловимый вкус тех желанных, пухлых губ. Хёнджин был бы не прочь содрать с них кожу. Непрерывные скачки адреналина, жаркое дыхание на шее, трения тел и остальное, что произошло с ним недавно, всё ещё воскресало перед ним, словно время отмотали назад, и он заново перебирал эмоцию за эмоцией, переживал те пылкие чувства и невесомые мгновения. В мыслях — сотая прокрутка плёнки с мольбой сладкого феликсового голоса, требующего продолжения. Но плёнка оборвалась после приглушённого рёва мотора и звука хлопнувшей двери машины. Золотистые фары осветили лицо Хёнджина, и он поморщился от резкого света. Впрочем, не только из-за этого. Он не видел человека из-за света, режущего глаза, но догадывался, кому принадлежал столь знакомый голос.
— Хён!
— Давно не виделись, Минни, — Хёнджин сделал шаг навстречу, приветствуя его самой доброжелательной, тёплой улыбкой. Ветер усилился, тихая мелодия обернулась неприятным свистом. Хёнджин насторожился. Внезапная встреча в тёмную ночь, озадаченный и растерянный вид Сынмина. Ничего из этого хорошего не сулило. Приблизившись к машине, Хёнджин смог разглядеть младшего: неаккуратные взъерошенные волосы, домашние махровые тапочки и голубая пижама с кудрявыми щеночками. — Что стряслось?
— Хён, — тяжело выдохнув, повторил Сынмин. Он крепко спал после бессонных ночей, но, получив звонок от Джисона с местонахождением Хёнджина, немедля вскочил с места и чувствовал себя так, словно его облили ледяной водой посреди ночи. — Я искал тебе все эти дни. Где ты был?! Ты даже домой не приходил. Я-я дозванивался до Ричарда, но он всё время твердил, что ты занят, что у тебя конференции. Тебя и в университете не было… — Сынмин не верил своим глазам, что ему наконец-таки удалось отыскать старшего. Он закрыл ладонью своё лицо, другой рукой указав на машину. — Просто садись. Мне нужно с тобой поговорить.
Они редко встречались. Иногда для того, чтобы вкусно покушать вместе, иногда Сынмин приходил прибраться в квартире Хёнджина. В такие исключительные дни они любили поговорить, но не задерживались дольше двух часов. Хёнджин с годами нажил себе много врагов, поэтому скрывал свою дружбу с Сынмином ради его же безопасности. В университете они притворялись незнакомыми. Если где-то получалось пересечься, то проходили мимо друг друга. Все их встречи были строго запланированы и заранее оговорены. Никто не догадывался, что они были знакомы. Внезапные встречи, такие как сейчас, случались при плохих известиях. Что-то явно случилось. Хёнджин, не возражая, сел в машину. Закрыл за собой дверь.
— Хёнджин, я так зол на тебя, — первое, что он услышал, пока Сынмин заводил машину. — Догадываешься, почему?
— Если честно, то нет, — Хёнджин смотрел на длинную дорогу, прислушивался к затихшему ветру. Пальцами медленно и еле слышно барабанил. Царило гробовое молчание. Он предчувствовал, что ему стоило задать неловкий вопрос. — Хорошо. Почему ты зол?
— А ты догадайся! — огрызнулся Сынмин и со всей силой надавил на педаль, мигом подорвав с места машину. Колёса заскрипели. Перед ними расстилалась пустая дорога. В окошках деревья, качавшиеся то ли под ветром, то ли под скоростью машины явно раздражённого Сынмина, сменялись с завидной частотой.
— Успокойся, — перестав барабанить, обратил на него внимание Хёнджин. — Куда мы едем?
— К тебе домой, куда же ещё?
— Мы ведь можем поговорить завтра днём, — Хёнджин старался придать выражению лица беззаботность, но в душе чуял неладное. Чтобы разозлить Сынмина нужна веская причина. А чтобы он явился в одной пижаме посреди ночи — нужно сильно постараться. Что он натворил? Утомлённый ум Хёнджина после волнительного свидания посылал его к чёрту. И пока он разбирал всевозможные варианты собственной оплошности, Сынмин успел раз десять тяжело вздохнуть, молча упрекнув старшего.
— Чонин, — подсказал ему Сынмин, поняв всю безнадёжность хёна.
— Чонин? — переспросил тот. — Что с ним опять? Ты так и не забыл его?
— Хён, я в курсе, что ты устроил в его квартире, — крепче сжав руками кожаный руль, после угрюмой тишины сказал Сынмин. Вряд ли он забудет, что произошло. На душе у младшего кошки скребли, токсичная желчь от изнывающей боли хранилась, и было трудно отпустить это чувство. Глаза снова накрыла прозрачная пелена слёз, закрыв и помутнев вид дороги. Он ненадолго остановил машину возле одного заброшенного дома. Сынмин положил голову на руль и сделал два больших выдоха.
— Почему ты тогда зол?
— Почему же я зол? — тихо прошептал Сынмин, посмотрев на него. — Ты представляешь, что сейчас творится в жизни Чонина? Как он шокирован после погрома твоих парней? Он весь убитый. Квартира полностью разгромлена. Ему угрожали, что его убьют, если он попытается заговорить со мной. По-твоему, это нормально? По-твоему, мне нужно радоваться, а не злиться на тебя?
— Сынмин, посмотри правде в глаза, — спокойно начал Хёнджин, всё это время не отводивший взгляда от него. — Ты терзался из-за любви к Чонину долгое время, не осмеливался говорить в открытую о своих чувствах, терпел боль, пока чуть ли не совершил самоубийство. Тебе не кажется адекватным то, что я дал понять Чонину не приближаться больше к тебе, пытаясь тем самым уберечь тебя от боли? Но то, что ты отчаянно рвёшься к нему после всего того, что было, продолжаешь заботиться о его благополучии, когда тебе ничего не светит с ним, это — естественно и нормально? Сейчас ты заново пытаешься вернуть ваши отношения в изначальный вид. Но что дальше? Ещё один отказ? Ещё одна попытка погибнуть в аварии?
— Хёнджин, — пальцы Сынмина цепко держались за руль, сам он не поднимал голову, — что ты испытал, когда увидел, как я отчаялся после расставания с Чонином и чуть ли не погубил себя?
— Я разозлился.
— И?
— Было больно.
— То же самое я испытал, когда увидел разгром в доме Чонина, — Сынмин приподнял голову. Швы, наложенные на сердце за эти бессонные, мучительные ночи, обрывались безвозвратно. — Хён, я понимаю, что ты хотел оберегать меня. Но я больше не ребёнок, понимаешь?
Хёнджин ничего не ответил. На периферии своего сознания, на последней его границе, он не находил ни сожаления, ни одного утешительного оправдания своим действиям. Выколачивание из себя чувств, взывание думать иначе, пробудив в себе сердечность, когда эмоции поныне оставили его в бездонной темени, превращало его в какого-то неживого, лишённого сочувствия существа. Хёнджину захотелось покурить. Ощутить горечь и то, как, сжигая изнутри, опускается в лёгкие тяжёлый дым. Он пошуршал в кармане пальто, но ничего не обнаружил. Последнюю пачку за сегодня Хёнджин уже выкурил.
— Я очень зол на тебя до сих пор.
Когда ваза падает, она разбивается вдребезги. Острые осколки лежат на полу перед человеком, и он может сделать выбор: наступить, не реагировать или, переступив их, уйти. Люди думают, что ничего не случится, если наступить разок. Всё-таки, нужно идти по велению своего сердца. Но вот он наступил. И не мог прекратить тереться ступнями об осколки. Он улыбался, радовался, ощущал вкус боли. Все ведь любят боль. Ничего и не случилось. Кровь залила ногу, ступня покрылась мелкими осколками, пальцы слабо проступали из красной жидкости. В конечном счёте, перестаёшь чувствовать боль. Доигрался. Хёнджин никогда не понимал людей. И Сынмина, временами, тоже. Смотрел с усмешкой на существ, зависимых от своей любви. На людей влюблённых, на людей, бежавших прочь от одиночества и на слепых воздыхателей, что не видели, как они верно направлялись к гибели из-за своей поганой зависимости. Но сегодня он, как никогда прежде, жгуче ощутил правоту Сынмина. Чувства младшего, его ярость и обиду. Хёнджин также зависим, одержим и целиком запутан в паутине. Он замолчал, запрокинув голову. Если бы это было в его силах — он бы испарил из своей жизни Феликса. Вышвырнул бы. Устроил бы всё так, чтобы его никогда не существовало. Чтобы имя Феликса перестало гоняться за ним повсюду. Разорвал бы всякое пересечение с ним. Только Хёнджин знал, что на следующий день он попросту сошёл бы с ума.
— Прости.
— Тебе стоит попросить прощения у Чонина и отремонтировать дом, — твёрдо выявил Сынмин, начав заводить машину. — Хён, ты слушаешь?
— Слушаю, — с тяжелым вздохом ответил Хёнджин. — Это обязательно?
— Ради меня.
Ветер пронзительно завывал, как выли снасти кораблей в открытом море. Сегодня дождя не было, но земля по-прежнему пахла влагой. Шелестели листья. Заросшая трава окружала мрачный дом. Хёнджин прислонил голову к окошку.
— Ладно.
Угрюмые тучи слетели с лица Сынмина, и он мгновенно засиял, как сияла тёплыми сумерками вечерняя звезда. По правде говоря, Сынмин ожидал, что разговор может обернуться дракой, даже если в мыслях, в своих неправдоподобных фантазиях, он не осмелился бы задеть Хёнджина. Сынмин против любого вида насилия. В ссорах он был достаточно зрелым, ибо не хранил в душе ни месть, ни ядовитую ненависть, прощая людям их выходки и, тем самым, освобождая себя от вечных мучений. Любую желчь он подавлял. Любую вспыхнувшую обиду старался не утаивать, а говорить напрямую. Без резких слов и криков. Поэтому конфликты в его жизни редко подталкивали к скандалу. Сынмин вспомнил о выстреле и о том кудрявом Чане, который не отставал от него ни на шаг после происшествия. Чан был на сто процентов уверен, что Сынмину грозила некая опасность. Докапывался до него с разными щекотливыми вопросами. Избавиться от него, как бы грубо это ни звучало для альтруиста Сынмина, было трудно. Но возможно. Чан всё же ушёл после часовой дискуссии. Главной темой обсуждения был Чонин. Сынмин не рассказывал ни о чьих-либо чувствах, раз Чонин сам не решался признаться в этом. Он знал границы дозволенного. Возможно. Сынмин был не уверен в этом.
— Кстати, я случайно выстрелил в ногу того… — он поморщился, вспомнив лицо страдающего охранника, — чернокожего. Потому что он не хотел от нас отставать.
— Афроамериканца, — поправил его Хёнджин. Затем с изумлением уставился на него. — Так это ты выстрелил?
— Да, — закусив губу, Сынмин нахмурился. — Отругай меня, хён.
— Зачем?
— Я сделал ему больно, выстрелив в ногу, — Сынмин чуть ли не дал волю своим чувствам, поэтому Хёнджин, выругавшись, наклонился подержать руль за него. — Отругай меня.
— Сынмин, ты слишком расчувствовался. Если тебе стыдно, то пойди и извинись перед ним, — что ещё сказать Хёнджину, который всю жизнь занимался стрельбой, незаконно торговал ружьями и вёл коммерческие войны? Спрашивать у него совета было бессмысленно. Хёнджин ответил то, что хотел бы услышать Сынмин. Но в грубой реальности он бы так не поступил. Его безразличие к боли уже корнями проросло в душе. Хёнджин это знал.
— Но он не отставал от меня, и я предупреждал, что буду стрелять…
— Так чего ты хочешь? — чтобы не позволить Сынмину заняться самобичеванием, Хёнджин решил сменить тему в другое русло. — В любом случае, это не имеет значения. Я их обоих уволил.
— Почему?
Путь не казался больше длинным. Напряжение в воздухе ослабло. Шум ветра перестал надоедать. Сынмин, даже ощущая привкус горькой обиды на Хёнджина, всё равно имел мужество признаться себе, что сильно соскучился по разговорам с ним. Их дружба была плавной, особенной для парней, и выделялась тем, что являлась крепкой, глубокой и сильной, как бывала дружба между родственными душами. Если злили друг друга, то всегда доходчиво объяснялись; не рвались захлопнуть дверцу, попытаться «надавить на совесть». Поэтому их тихая дружба длилась больше десяти лет. Отчасти благодаря терпеливому и смиренному характеру Сынмина, принимавшему всех внутренних чертей его друга, и Хёнджину, время от времени спускающего Сынмина с небес в циничную реальность.
— В последнее время они часто разочаровывали, и я не про то, что они не смогли остановить тебя, а в целом работу, — со скучающим видом сказал Хёнджин. — Но, Минни, это не важно, — он посмотрел на него. — Ты собираешься заново жить с Чонином?
— Да, — Сынмин мягко улыбнулся, проникшись сотнями тонких чувственных прелестей. Произнесённое вслух имя Чонина — и он готов растаять на месте, заплескавшись в убаюкивающих волнах наслаждения.
После происшествия Сынмин не стал долго дожидаться Хёнджина. Мысли о Чонине тревожным эхом отзывались в его голове, и он поспешил во всём объясниться ему. Разговор продлился больше трёх часов. Настолько он был длинным и одновременно упоительным для обоих парней, что сильно соскучились за долгое время, настолько приятно об этом вспомнить Сынмину, как о чём-то зефирном и тёплом, если бы темой не служила боль, конфликты и недопонимая. Чонин всё рассказал. Немного боязливо, чувствуя себя глупо и паршиво. А Сынмин слушал, пока его сердце трескалось на части. Слушать, воспроизводя перед собой картину с муками близкого человека, но не иметь при этом ничего существенного, чтобы облегчить, помочь, разделить ношу на двоих — было для Сынмина гадостным, отчаянным круговоротом ада. Хёнджин невесомо прикоснулся к пальцам Сынмина, приводя его в чувства, и отнял руки от руля.
— Больше не придёшь ко мне?
— Хён, ты слишком ревнив, — засмеялся Сынмин, озарившись заново фейерверками светлых чувств. — Конечно буду приходить. Если у тебя будет время.
— Но ты признался Чонину? — Сынмин покраснел, замолчав в смущении и вжимаясь в своё сиденье. Очевидно, что да. Хёнджин усмехнулся. — И вы поцеловались?
Смущение Сынмина нарастало по Цельсию, достигало астральной вышины. Поэтому, залившись пунцовой краской, юноша еле выдавил из себя слабую улыбку.
— Не совсем. Но мы помирились. Когда я признался, то он засмущался, и мы долго сидели в молчании. Понимаешь, нам обоим было неловко, — тихо говорил он, — особенно мне.
— Представляю, — издал короткий смешок Хёнджин, и Сынмин недовольно отпихнул его локтем. — Ладно-ладно, не буду.
— Но он не отказал мне. Спросил, как долго? Я ответил, что три года. Он удивился.
— Получается, вы теперь встречаетесь?
— Нет, хён. Не всё так просто. Чонин сказал, что до сих пор не рассматривал меня как бойфренда. Мне стало обидно, — залился смехом Сынмин, прервав на полминуты разговор, чтобы успокоиться. — Потом побил меня за то, что я обиделся на такой, по его мнению, пустяк. Чонин ещё так смеялся, я чуть ли не умер. Это очень мило, — Сынмин снова снизил свой голос, в глазах счастливо заплясали искры. — Когда Чонин смеётся, это всегда мило.
Хёнджин ничего не ответил. Его в какой-то степени умиляла влюблённость Сынмина. Она была светлой, мягкой и пламенной. Забавно, что свою влюблённость каждый выражает по-своему. Словно она тоже имеет свой язык, на котором можно изъясниться.
— Если коротко, — продолжил более бодро Сынмин, — то ему нужно время. Не хочу его обременять, поэтому согласился.
— Что насчёт Чана?
— У него, — нахмурился младший, — оказывается, девушка есть. Это Чан сказал Чонину. Я с ним пообщался, пока тебя искал и по разговору понял, что Чан даже не подозревает о чувствах Чонина. Господи, — он несильно ударил себя по лицу. — Он совершенно не понимает намёки.
— И все эти дни ты искал меня, чтобы заставить извиниться перед Чонином?
— Да. Ещё и отремонтировать ему дом.
— И забронировать на время лав-отель для вас, пока в доме будет ремонт?
— Ну хёёён, — протянул Сынмин, улыбнувшись до ушей от этой заманчивой идеи. Свернув и тут же что-то вспомнив, ахнул. — А как там поживает наш любимый Феликс? Ты его не обижаешь?
— Нормально, — вернув свой равнодушный вид, Хёнджин откинулся на спинку. Обижает ли он Феликса? Хёнджин предпочёл оставить этот вопрос без ответа.
— Это он был в твоей машине? Ты с кем-то там долго общался, — любопытствовал Сынмин, обожавший слушать всякие любовные истории.
— Да, он. У нас было свидание.
— Свидание?! — не веря своим ушам, Сынмин уставился на дорогу. За всю их дружбу он ни разу не слышал, чтобы Хёнджин ходил на свидания. В отношениях, кроме свободных, он не бывал. Заводил по три любовницы модельной внешности, если не больше, и ни одного скандала, ни одной влюблённости. Девушки побаивались его временами, поэтому не решались на открытые стервозные поступки. Если его разозлить — считай, что можно идти вешаться. Поэтому девушки старались во всём угождать его прихотям, в ответ получая бриллианты и прочие драгоценности. Но ни одной из них Хёнджин не показывал пламенную симпатию. Ему было некогда. Ему было всё равно. — И как всё прошло?
— Великолепно.
— Хён, правда, я думал, что у тебя ужасный вкус, но с Феликсом тебе повезло, — говорил Сынмин так, словно они уже встречались, зная настойчивый и упрямый характер Хёнджина. — Он добрый, заботливый, милый и отличный парень. Я всегда знал, что тебе нужен кто-то терпеливый, вроде Феликса.
— Да, Феликс добрый, заботливый, милый и отличный парень, — с иронией повторил Хёнджин, усмехнувшись. — Только он меня ненавидит.
— Если бы ненавидел, не согласился бы на свидание с тобой. И, уж тем более, не занимался бы с тобой тем, чем вы занимались в машине. Признайся, ты целовался с ним, да?
— Это не по его воле, — добавил Хёнджин, приподняв одну бровь.
— А-а, — протянул Сынмин, достаточно привыкший к плохой стороне своего хёна. — Господи, а нельзя было что-нибудь другое тогда придумать, а? Мог бы романтику устроить.
— Романтику? — настороженно спросил Хёнджин. — А как это?
— Честно, хён, иногда ты такой ребёнок, — Сынмин остановил машину на красном светофоре и посмотрел на старшего. — Сделал бы что-нибудь приятное. Допустим, комплимент. Отвёз бы его в то место, где он давно хотел побывать. Или устроил бы ему сюрприз.
— В этом нет нужды, — закинув одну ногу на другую, сказал Хёнджин.
— Тогда почему вы до сих пор не встречаетесь?
— Жду идеального момента, — многозначительно улыбнулся Хёнджин, — чтобы предложить, но пока рановато. С понедельника Феликс начнёт действовать. Я хочу дать ему время отомстить мне. Поразвлечёмся.
Что за действия и месть, Сынмин понятия не имел, но не стал доставать своими допросами. Многие действия хёна и без того были ему непонятны. Что толку напрягать свой мозг? Сынмин предпочёл довериться планам Хёнджина и немного отойти от темы. Задался вопросом:
— А ты его любишь?
— Он меня раздражает, но, — Хёнджин посмотрел в окошко. Загорелся зелёный свет. Машина двинулась, — если бы мне предложили взорвать собственную компанию ради него, я бы это сделал.
Эта фраза, произнесённая с лёгкостью и долей размышления, вызвала у Сынмина шок. Хёнджин скорее застрелился бы, чем уничтожил компанию, в которую вложил море времени, огромные деньги и посвятил ей полжизни. Начиная с тринадцати лет, в самом ядре подростковой жизни, веселья и безумства, он начал колотить себе состояние. Всё выходило из рук вон плохо на начальной стадии. Хёнджину потребовалось три года для реализации своего плана. И только к шестнадцатилетнию ему удалось засветиться в одном известном журнале и усовершенствовать свой бизнес. Уже с детства Хёнджин торговал разными ружьями. Действовал рискованно, идя против закона. Поэтому его карьера — его жизнь, второе дыханье; то, что помогало ему существовать и привело его к тому, кем он являлся сейчас. Свою личность, свои взгляды на мир Хёнджин выстраивал кирпичик за кирпичом. Пребывал в своём процессе достижения цели. Уничтожить масштабную корпорацию равнялось самоуничтожению для него.
— А как ты меня нашёл?
— Джисон-хён сказал, — ответил Сынмин.
«А тому, в свою очередь, сообщил его любовник, а самому любовнику — Феликс», — подумалось Хёнджину, вспомнившись про тесную дружбу между чертёнком и Минхо. Есть одно забавное обстоятельство, связанное с Минхо. Для начала стоило упомянуть, что Хёнджин везде работал скрытно. Формально и по закону его клубами всегда владело второе лицо на случай, если обнаружат наркотические вещества и прочие незаконные явления. Тогда отвечать придётся не ему, а другому человеку. Поэтому в клубе «A tout prix», где он провёл свидание с Феликсом, все проходили мимо него. Никто не догадывался, что перед ними — босс заведения. Персонал входил в их числа. Это облегчало задачу, если хочешь узнать, как работали служащие и как их оценить. А место, где Минхо подрабатывал стриптизёром, было одним из владений Хёнджина. Минхо об этом не знал. Как и про то, что Хёнджин нанимал его через своего секретаря и какое-то время являлся его постоянным клиентом. Не знал, что самым первым и последним его клиентом был человек, который медленно изменял под себя характер его лучшего друга. Человек, от которого Минхо получал много дарований в виде денег и обеспечивал ему полную комфортную жизнь за танцы с кружевами. Хёнджин знал о танцевальных навыках Минхо. О том, насколько обаятельно он мог пользоваться своим телом в качестве инструмента. Поэтому, предложи Минхо интим-услуги за деньги, Хёнджин бы не скупился. Окружил бы роскошью, которую и в своих томных грёзах не представил бы юноша. Их контракт был заключен на пять лет вперёд и, чтобы расторгнуть его, Джисону потребовалось заплатить свыше миллиона вон. Потратить уйму времени, ибо Хёнджин даже за деньги не хотел отпускать свою находку. Когда ему это удалось, он взял с Хёнджина обещание никому не рассказывать. Минхо уволили тихо. Беспричинно. Оставили в полном неведении. И больше свои танцы, кроме Джисона, он никому не показывал.
Сынмин удачно припарковался возле здания и почувствовал себя довольным. Проклятые вечера, проведённые в ожиданиях возвращения хёна домой, нескончаемые разборки, самокопания за тиканьем часов — всему этому Сынмин положил конец. Ночь была свежей и бодрящей, а погода — мирной и тихой. Фоном приятной картины служил ненавязчивый шум в виде трели сверчков. Они вышли из машины и поднялись на тридцатый этаж на лифте. Как только зашли в квартиру Хёнджина, оба почувствовали свинцовую усталость и поспешили лечь спать.
— Разрешишь сегодня на твоей кровати поспать? Она мягче, чем моя.
— Нет, — отрезал Хёнджин, расстегнув пуговицы рубашки. Одна пуговица, вторая, бледные и длинные пальцы ловко справлялись со своей задачей. Атласная простынь, бархатный плед, мягкий матрас — кровать мечты для Сынмина. И, не будь хён такой жадиной, не любящей делить с кем-то свою кровать, Сынмин никогда бы не вставал с этой постели.
— Но Феликсу ведь разрешил, — негодуя, буркнул Сынмин, стояв у порога его комнаты и наблюдав за действиями хёна.
— Он — другой случай. Иди лучше поспи с Чонином, — с таким же недовольством ответил Хёнджин. Швырнул рубашку на пол. Сынмин мысленно подрался с Хёнджином за раскиданную одежду. Он опустился, поднял рубашку и, аккуратно сложив её, с довольным видом положил в шкафчик.
— Ладно, квиты, — сказал Сынмин, с восторгом посмотрев на прибранный шкаф. Опрятные одежды, приглаженные футболки, сложенные на других футболках, а носки находились на своих местах. Хёнджин, конечно, ненавидел бардак, но и убираться — тоже. Поэтому Сынмин ещё утром всё до сияющей чистоты привёл в порядок. — Ты не зол на меня, хён? За то, что я ухожу жить к Чонину.
— Я привык.
— Во всяком случае, это не означает, что я бросаю тебя или заменяю. Договорились?
— Сынмин, — усмехнулся Хёнджин, — я уже понял. Главное не забывай приходить по воскресеньям. Нужно в квартире прибраться, а горничных нанимать не желаю.
— Хёнджин, иногда ты такой невыносимый, — с улыбкой сказал Сынмин, почувствовав облегчение на сердце от сегодняшнего разговора. Брови больше не хмурились, в жилах кровь текла безмятежно. Не было пугающей дрожи вдоль кожи, а в голове — запутанных мыслей. Ночь будет спокойной. Сквозь закрытые окна доносился слабый гул. Наполнял комнату приятным уютом. Сынмин был немного счастлив, немного доволен жизнью. Радовался, как радовались дети при виде ясного после дождя неба. Его даже посетила бредовая мысль, что ради таких цветущих ощущений и стоило столько перетерпеть; Сынмин быстро избавился от них. Это ведь глупо, считал он, что за одним крохотным счастьем крылись бури терзаний и мучений, океан слёз и сводившие с ума думы. Но так оно и было.
Вместо ответа Хёнджин лёг на кровать и накинул на себя белый плед. Все дела за сегодняшний день сделаны, кроме одного — хорошенько отоспаться.
— Эх, ладно. Cпокойной ночи, хён, — Сынмин выключил свет и ушёл. Не прошло и полминуты, как снова вернулся на своё прежнее докучливое место. — Ты, кстати, почему трубку не брал?
— Рядом с Феликсом я отключаю телефон, — тихо ответил Хёнджин, очевидно, уже засыпая.
— Ещё смеёшься надо мной, что это я по уши влюблённый, да?
— Сынмин, — устало повернулся к нему Хёнджин, — иди спать.
— Понял, — захихикал младший, — ещё раз спокойной ночи, хён.
— Спокойной, Минни.
Дверь захлопнулась, и комната погрузилась в полный мрак. В эти мгновения Хёнджин всецело принадлежал себе. Никаких навязчивых мыслей, никакого ноющего изнутри желания, утихшие о Феликсе грёзы. Окружение погрузилось в ночное безмолвие — на редкость приятные ощущения. Хёнджин незамедлительно заснул.
***
На следующее утро Сынмин, несмотря на неудавшуюся ночь и какое-то разбитое состояние от недосыпа, проснулся в шесть утра. Не больше двух часов провозился с уборкой, тщательным выбором одежды и готовкой завтрака. Без кофе и омлета заставить хёна встать с места, считай, почти невозможно. Но Сынмин со всем ловко управился и уже причёсанный, красиво одетый, ковырялся в шкафу старшего к восьми часам утра. Хёнджин сонно сидел на кровати и снимал брюки, слушая на «отвали» настоятельные требования зануды-младшего поехать к Чонину. Сынмин не прекращал болтать, активно ища нужную для хёна одежду. Подавал её так же торопливо. Хёнджин еле как натянул на себя рубашку. — Хён, поспеши. Но Хёнджин не подавал никаких жизненных признаков. Хотелось спать. Лечь и никогда не вставать. Ни один враг не раздражал его так сильно, как необходимость просыпаться по утрам. С делами разбираться легче к вечеру, ещё лучше — ночью. Но внутренний монолог ему уже надоел. Он лениво зевнул и лёг обратно. Сынмин среагировал мгновенно, злобно нависнув сверху, и начал застёгивать ему пуговицы. — Хён, если не проснёшься, я оболью тебя холодной водой. — Я хочу спать, — Хёнджин повернулся на бок, но Сынмин упрямо повернул его обратно к себе и, полностью расправившись с рубашкой, довольно улыбнулся. — Тебе ещё причесаться надо. Иди сходи в ванную. — Не хочу, — прошептал Хёнджин. Он желал по-человечески отоспаться в свои выходные. — Уже девять утра, хён. Вставай! — воскликнул Сынмин, взрываясь изнутри. Вскочил с места и стал поднимать раскиданные вещи, снова приступив к своему любимому занятию; футболку на футболку, носки на носки — какое блаженство. Прибираться за Хёнджином стало привычным делом. Сынмин знал как свои пять пальцев, где и в каком месте была расположена та или иная одежда Хёнджина, как её правильно сортировать, какую одежду при каких случаях хён надевал. Но старший продолжал валяться на кровати, полностью игнорируя чужое присутствие. Погружался в крепкий сон. Любые помехи или взрыв атомной бомбы не нарушили бы его покой. После вчерашней укладки и следа не осталось. Локоны спутались, и на голове Хёнджина не то, что волосы, а какая-то непонятная шевелюра красовалась. — Хён. Вставай, хён. — Завтрак… — Уже приготовил, вообще-то. Хёнджин ничего не ответил. — И кофе твой готов. Я и пальто твоё прогладил, поэтому поспешим, — Сынмин носился туда-сюда. Адреналин бросался в его кровь, возвращая его к сладостным мыслям. Он чувствовал, что предстоящая встреча с Чонином будет очень неловкой. Но оттого пламя на душе загоралось ярче. Внутри всё взрывалось снопом искр, и Сынмин точно был на седьмом небе от счастья. Они помирились, развязали эту вечную, порядком надоевшую ссору. Сынмин, к тому же, лелеял надежду заснуть в одной кровати с Чонином. Если тот разрешит… А разрешение он вряд ли получит. Но сердце Сынмина по-прежнему колотилось бешено, голова туманилась, словно под воздействием крепкого алкоголя. Да и сомнительно говорить о трезвости, когда речь заходила о любимом человеке. Чонин такой милый. Поцеловать бы его в лоб или крепко стиснуть в своих объятиях. Стоило ему улыбнуться, а ямочкам отразиться на щеках, как весь мир казался мизерным, не стоящим и гроша перед ним. Любая боль мгновенно улетучивалась. Чонин мог бы пройтись по всей гамме эмоций сильно влюблённого Сынмина. Пальцы, сжимавшие простынь, улыбка, озарившаяся на лице… Сынмин припомнил свои фантазии и снова залился краской; встал столбом, широко и счастливо улыбаясь. — Снова Чонин? — спросил Хёнджин. Со стороны наблюдать за парнем с блуждающими глазами, розовеющими щеками и бесконечными метаниями туда-сюда, бормотавшего что-то о простыне и улыбках — того стоило, чтобы на несколько секунд отложить свой драгоценный сон. Странно созерцать другой, наиболее светлый вид любви, когда собственный отдавался лишь желанием истерзать. — Ох, да, Чонин… — мечтательно выдохнул Сынмин и, по щелчку пальцев очнувшись от грёз, снова принялся за своё. — Хён! Так ты не спишь. Давай, вставай. Но Хёнджин умиротворённо лежал на кровати. Будь его воля, он бы остановил время и проспал бы трое суток точно. Каким бы миллионером Хёнджин ни был, здоровый сон за деньги не купить, а кое-кому не помешало бы это запомнить. Такими темпами они выйдут из дома только ближе к вечеру, и хёна это вряд ли трогало. Хёнджин бы ни за что не встал с места в свои выходные, если бы Сынмина не осенила блестящая мысль: — Или хочешь, позвоню Феликсу, и он заставит тебя встать с места? — лукавил тот. — У него телефон сломан, — ответил Хёнджин, в душе заинтересованный этой идеей. — У меня есть номер его домашнего телефона. Он дал мне в тот раз, — Сынмин счастливо улыбнулся. — Он точно не откажет своему новому другу в такой просьбе, — и, выудив телефон из кармана, нашёл в контактах его имя и позвонил по второму номеру. Люди, ненавидевшие Хёнджина, обожали Сынмина — он был полной его противоположностью. Поэтому и Джисон, и Феликс всегда были готовы кинуться к нему по первому зову. — Удачи, — только и сказал Хёнджин, развернувшись в другую сторону. Снова попытался заснуть. — Алло, Феликс? — трубку взяли незамедлительно и, к удивлению Сынмина, сразу же обрушили поток матов. — Кто, чёрт возьми, звонит в девять утра в субботу? Совсем с ума посходили? Кто вы такой? — глубокий голос был слышен через телефон, и Хёнджин не смог сдержать своей усмешки. — Прости, Феликс, это я, Сынмин. — О, Сынмин, привет! — голос Феликса тут же смягчился и наполнился жизнерадостностью, словно бы целиком подменил его личность. Из злого парня в цветочек. За долю секунды. — Как ты поживаешь? Всё хорошо? — Всё отлично. А ты как? — Отлично, думаю, да, — неуверенно ответил Феликс. — У меня к тебе одна просьба. Не возражаешь? — вежливо спросил Сынмин, исследовав глазами свои тапочки. Любимые, причём. — Не возражаю, Сынмин, — так же учтиво ответил Феликс. — Только эта просьба касается Хёнджина… — Мне его прибить или убить? Я с радостью, — продолжал ласково говорить Феликс. Он обожал Сынмина, а тот так очаровательно засмеялся в свой кулак, что вся агрессия Феликса незамедлительно растаяла. Мгновенная реакция. Хёнджин оставил это без комментариев. — Он отказывается вставать. Можешь его разбудить, пожалуйста? — Сынмин бросил взгляд на лежащего Хёнджина, который притворялся спящим, но во все уши подслушивал их разговор. — Могу, передай трубку, — спокойно сказал Феликс. Сынмин положил на уши хёна телефон, умирая от любопытства. — Эй, — сразу же произнёс Феликс, — как хочу от тебя избавиться, так ты везде, где можно, светишься. Просыпайся. — М-м, доброе утро, малыш, — сонно протянул Хёнджин. — Хватит меня называть малышом, — негодовал Феликс. И как вбить в его голову, что у них разница в возрасте всего в один год? Да и характер Феликса далеко не сахар, чтобы звать его таким приторно-слащавым прозвищем. — Ну же, вставай. — Назови папочкой, и я встану, — усмехнулся Хёнджин, и воцарилось полное молчание. У Феликса, видимо, отвисла челюсть от наглости старшего. Сынмин не менее обомлел от неожиданности. «Папочка? Что за чёрт поселился в его душу?» — думалось Феликсу. — На драку нарываешься? — Малыш, с такими темпами я весь день пролежу в кровати, — Хёнджин протёр глаза. — Феликс, зови меня Феликсом, — тяжело выдохнул тот и зевнул. — Ты не выспался? — Как видишь, разбудили. — Что, бурная ночь выдалась? — издевался Хёнджин. — Да, один парень всё не давал мне заснуть. Повеселился же я, — усмехнулся Феликс. — Что за парень? — нахмурился Хёнджин и привстал с места. — Увидимся в понедельник, Хёнджин, — сказал Феликс и повесил трубку. Хёнджин несколько секунд слышал гудки, посмотрел на экран телефона и злобно швырнул на кровать. — Хён, поосторожней, это ведь мой телефон, — внутри себя смеялся Сынмин, но изо всех силы старался не выдавать этого. У Феликса всё равно получилось. Хёнджин угрюмо встал с места. — Поехали побыстрее и покончим с этим, — угрюмо и холодно сказал Хёнджин. У Хёнджина полностью пропал аппетит. Кофе остался недопитым, а к омлету он не притронулся. Одевался торопливо и молча. Вёл себя тихо. Воздух рядом с ним сгущался, за метр можно было ощутить его немую ярость. В машине Хёнджин упорно пытался дозвониться Феликсу, но тот не брал трубку, и он окончательно взбесился. Хёнджин свернул бы с дороги, поехал бы прямиком к этому ненавистному чертёнку разузнать о том парне, но Сынмин все уши прожужжал. Не прекращал неустанно и громко надоедать о своём Чонине, поэтому приходилось отложить это на второй план. От Хёнджина всё также веяло холодом, молчаливой сердитостью, когда они доехали до дома Чонина. — Хён, улыбнись, — просил Сынмин, — ты так испугаешь Чонина. — Не загораживай. Я извинюсь и уйду. — Не так всё быстро! Сначала улыбнись, иначе я тебя не пущу к нему с таким пугающим видом. Хёнджин был готов взорваться в любой момент. Бдительность постепенно терялась. Он заставил себя улыбнуться. Вышло ужасно. Мыслями о Феликсе он был по-настоящему поглощён. Хёнджин сожалел, что не поставил охрану вокруг этой бестии или хотя бы камеру, чтобы следить, с какими парнями он там общался. О том, что Феликс по натуре гетеросексуален, он позабыл из-за охватившей его ревности. Что за парень? О какой весёлой ночи он говорил? Кровь в венах так и кипела от злости. Хёнджину будет трудно успокоиться, пока он не выпотрошит того парня, не сломает ему рёбра и не задушит Феликса в придачу. Сынмин постучался в дверь, и Чонин, тоже причёсанный и разодетый, видимо, давно ожидавший их, открыл. — Сынмин! — ликующе посмотрел на него Чонин. Он готов был подпрыгивать с места от счастья, как и сам Сынмин. — Прости за задержку, — пламенно начал Сынмин. Затем, кашлянув, с упрёком посмотрел на Хёнджина. — Кое-кто не хотел вставать с места. — Здравствуй, Чонин, — слабо улыбнулся ему Хёнджин, наклонив голову набок. Чонину стало не по себе от его присутствия. Он не раз слышал о нём из телепередач, встречал на обложке глянцевых журналов и несколько раз заглядывался на него в университете. Да так, мельком, ибо в жизни Хёнджин был в тысячу раз красивей. Бледная кожа и ровные черты, разрез его карих глаз, заглядывающих с интересом, завораживали. В голосе доминировали низкие ноты, что выражало невозмутимую уверенность, равнодушное спокойствие и привычку властвовать над ситуациями и людьми. Чонин, вспомнив, что на него натравили охранников, никак не мог представить перед собой лицо Хёнджина. Легче было вообразить, что на такое зло способен только тучный и угрюмый мужчина, но не девятнадцатилетний, хороший собой парень. Умела же жизнь преподносить сюрпризы. Чонин не стал долго загораживать им проход к дому и отодвинулся с места. — Здравствуйте, — немного с стеснением сказал Чонин. — Заходите. Парни зашли. Чонин поспешил отправиться в кухню. Снимая обувь у порога, Сынмин предупредил: — После завтрака я специально уйду в ванную, извинись в этот момент. — Понял-понял. Приятный аромат исходил из кухни. Запах выпечки и рисовой каши смешались и витали в воздухе пряным благоуханием. Они зашли в кухню и обнаружили у плиты Чонина, снимающего с себя фартук. У Сынмина в бесконечное число раз ёкнуло сердце. Существуй они в мультиках, Хёнджин нарисовал бы на глазах Сынмина розовые сердечки. Желательно огромные и постоянно стучащие. Стол был накрыт разными вкусностями, и исчезнувший некоторое время назад аппетит вернулся к Хёнджину. Усевшись на свои места, они молчаливо принялись за еду. — Как у тебя дела с уроками, Чонин? — осмелился первым нарушить тишину Хёнджин. — Отлично, — всё также чувствуя себя не в своей тарелке, сказал Чонин, ковыряясь в своей тарелке с оладьями. Непривычно. Чонину было неловко. Как поддержать разговор с тем, кто полностью разгромил дом и пообещал прикончить, если он побеспокоит Сынмина? Гугл явно не поможет. Он сглотнул. — Вкусно готовишь. У Сынмина научился? Чонин пребывал под непонятным для него давлением от голоса Хёнджина. Наверное, осадок от того страха, что сохранился в его душе после того дня. Вообще ничего непонятно. — Да, — Чонин наконец-таки посмотрел на него, — хён научил меня готовить. Сынмин, окрылённый своим счастьем, не чувствовал напряжения в воздухе. Он невесомо притронулся к сжатой руке Чонина под столом. Они сидели близко друг к другу. Пальцы сплелись в замок. Чонин успокоился и расслабил тело. Щёки обоих парней зацвели, и они смущённо склонили головы. Хёнджин, пронаблюдав за этой картиной, тяжело вздохнул. — Я схожу в уборную, — не сводя своих влюблённых глаз с Чонина, сказал Сынмин. — Да, — ответил Чонин полушёпотом. С сильно бьющимся сердцем. Руки хёна тёплые, внутри словно всё цвело после долгой разлуки, — хорошо. Сынмин, словно заворожённый каким-то волшебством, просидел ещё несколько секунд. Уж только затем встал с места. Что-то пробормотал, как в бреду, и прикрыл за собой дверь. — Думаю, ты уже слышал обо мне, — равнодушно приступил к разговору Хёнджин, убедившись, что Сынмин ушёл. Он вынул из кармана сигареты. — Не против, если я закурю тут? Чонин, на дух не переносивший запах сигарет, почему-то согласился. Кивнул, затем пожалел. Хёнджин зажёг край тонкой сигареты и втянулся. Расслабляло. Ум словно очищался после каждого вдоха. — Прости за погром, — спокойно сказал Хёнджин. — Вам обоим придётся на время пожить в отеле, пока у вас будет ремонт дома. — Можете не извиняться, — тихо, но твёрдо говорил Чонин, — это прозвучит грубо, но главное, чтобы вы больше не вмешивались в наши отношения. Хёнджин сделал несколько затяжек, исследовав глазами Чонина. Скользил от серой футболки до выражения лица. Внешний вид многое говорил о человеке. Мимика и жесты почти раскрывали характер. Сами того не подозревая, люди раскрывались своими движениями. Нужно лишь немного подождать, попробовать, как страницу за страницей, почитать их. Игра в гляделки. Чонин немного поёжился и, не выдержав, отвёл взгляд. Интересно. Голова Хёнджина была слегка опрокинута. Пепел падал на тарелку. Он не чувствовал сожаления за свои поступки. И Чонин это знал. — А теперь, когда я уже сделал своё дело, буду предельно открыт, — он потушил сигарету о тарелку. — Какие у тебя намерения насчёт Сынмина, Чонин? — Намерения? — переспросил Чонин. — Он признался тебе в любви. И что дальше? — Я не знаю. Почему вы спрашиваете? — Чонин старался управлять своим голосом, оставаться до конца расслабленным. Но без Сынмина у него плохо выходило. — Меня интересует, как ты относишься к нему, раз я больше не смогу вмешиваться в ваши отношения. Ты ведь понимаешь, что он не будет бесконечно за тобой бегать, пока ты не проявишь к нему свою заинтересованность? — Да, понимаю, — Чонин замолчал, сжав руками край футболки. Хорошо, что этот страшный парень этого не видел. Он красивый, но пугающий до дрожи в коленях. Рядом с ним дышать становилось трудно, а голос вот-вот мог задрожать. Но Чонин максимально старался взять себя в руки. — Из-за того, что я не рассматривал его как парня, я многое упускал из виду. Но сейчас стараюсь наверстать упущенное. Мне нужно время. Я его люблю, но пока лишь как хёна. — Понятно, — Хёнджин больше ничего не стал говорить. Мыслями он не находился в этом месте, мыслями он всецело был поглощён Феликсом. Его губами, действиями и словами. Он пришёл к выводу, что заедет за ним в воскресенье, а пока пусть валяется у себя, наслаждается жизнью, как может. Сынмин вскоре вернулся и разговор возобновился. В основном, говорил сам Сынмин, то и дело стараясь втянуть в разговор своего хёна. Но, закончив с завтраком, Хёнджин поспешил удалиться. — Ты уже всё, хён? — интересовался Сынмин, смотря на то, как тот обувался. — Всё, — сказал Хёнджин и улыбнулся Чонину. — Рад был знакомству. — Я тоже был рад, — вежливо отозвался Чонин, но не смотрел в его сторону. Дверь закрылась, и Хёнджин, удержав себя от желания поехать к дому Феликса, отправился домой. Он целый день проторчал там, выкуривая сигареты и разбирая бумаги.***
Феликс хотел избить шофёра, как только его довезли до дома. Всю дорогу он лежал в мучениях, пытаясь не издавать ни звука. Пролежать на заднем сиденье со стояком минут десять, которые, как казалось Феликсу, продлились целый час — мучительно. Нестерпимо, вообще адски больно. Невыносимый, тупой, раздражавший его молчаливый мужчина никак не хотел снимать с него наручники, а жалобы и назойливые стоны пропускал мимо ушей. Но, почувствовав себя утомлённым и разбитым, Феликс отмахнулся от желания ударить шофёра. Поспешил зайти домой, дабы управиться со своей главной задачей. Он принял горячий душ, расслабился и пошёл бы спать, если бы не принялся исследовать свои посиневшие от поцелуя губы. — Ублюдок, — прошептал Феликс, чистя свои зубы. Затем, ополоснув рот, вспомнил о том, как жалко он вёл себя, умоляя о продолжении поцелуя и, огорчённый собственным поступком, ещё сильнее разозлился. Кинул зубную щетку в урну, мирно стоявшую под раковиной. Всё больше и больше теснились мысли о губах Хёнджина в голове Феликса, что тот, совсем озверев, со всей силой пнул мусорку. Та с треском упала, и мелкий мусор разлетелся по полу. Вспомнив, что нужно ещё и прибраться, Феликс угрюмо опустился на колени и стал собирать скомканные бумажки. Проклятый день. Целую ночь Феликс тем и занимался, что придумывал план мщения. Он сушил волосы, а в мыслях преданно оскорблял Хёнджина. Лежал на кровати, но продолжал думать только о нём. Чтобы успокоиться, Феликс взял ручку и написал сто оскорблений, которые явно относились к Хёнджину. Осквернял и воображал, как тот мучался в агонии, и уж только затем Феликс уснул за столом самым сладким сном. Но проклятым оказался не день, а вся чёртова жизнь. Утром не дали поспать: домашний телефон не переставал издавать выводящие из себя и сопровождающиеся вибрацией звуки. Нужно было и его сломать. Феликс с мешками под глазами поднял трубку, желая извергнуть всё свое недовольство на звонившего незнакомца, но это оказался его друг Сынмин, которого он обожал. Он быстро умерил свой пыл. Услышав что-то касательно Хёнджина, он иронично заметил, что все его события жизни имели косвенное отношение к этому придурку. Феликс не хотел с ним разговаривать, слышать его голос, как-либо ощущать его присутствие, но был бы не прочь подпортить ему настроение. Поэтому, повесив трубку, Феликс почувствовал прилив сил и бодрость. Целый день он сидел радостный и счастливый. Испорченный день Хёнджина — праздник для Феликса. Он заказал любимую пиццу и провёл свой вечер за просмотром мелодрамы. Затем также сладко уснул на диване. Чертёнок был доволен. На следующий день он разговаривал по телефону с Минхо. Старшему не терпелось расспросить во всех подробностях о прошедшем «свидании». Феликс ему всё рассказал, не упуская ни одной детали. Кроме своей позорной мольбы, поэтому они больше часа оскверняли Хёнджина. — Как хорошо, что свидание закончилось и у тебя больше нет причин с ним пересекаться! — с наслаждением выдохнул Минхо, но Феликс замолчал. — Я бы так не сказал, — тихо сказал он, зная, как сейчас ему прилетит от Минхо. — В смысле? — сразу насторожился Минхо, готовясь обрушить теперь целую тираду на Феликса. — Что ты опять натворил? — Не знаю, как объяснить тебе, но, — Феликс сглотнул, — я придумал план мщения Хёнджину и хочу сделать ему плохо, — невинно сказал тот. — Феликс, ты совсем отупел? — огрызнулся Минхо. — В смысле сделать плохо? Тебе одного свидания было мало? — При чём тут свидание? — пробормотал Феликс. — Ну, сделать плохо — так сделать плохо. В прямом смысле. Ну, Минхо-я, не злись только. — Да я тебя сейчас… — не успей закончить свою злобную фразу Минхо, как связь оборвалась, и Феликс, к своему великому удивлению, услышал по ту сторону знакомый голос. — Где ты сейчас? — спросил Хёнджин. Судя по звукам, он находился в машине. Феликс подавно не хотел спрашивать, как ему удалось прервать чужой звонок. Придурки и не на такое способны, а если он всё это время подслушивал их «мирную беседу», то Феликс готов был вырыть яму и закопать себя живьем. — В доме, а что? — Тогда я выезжаю, — Хёнджин хотел положить трубку, но Феликс активно вмешался. — Погоди-погоди, я соврал! Я не в доме! — больше всего на свете Феликс не хотел видеть у себя в доме Хёнджина. Он чувствовал, чем всё это закончится. — Тогда где ты? — В баре… — задумчиво сказал тот. — Ты в курсе, что я звоню на твой домашний номер, да? — Чёрт, — прошептал Феликс, ударив себя по лбу. — В любом случае, не надо приходить. Я не хочу видеть тебя сейчас. Но было поздно. До ушей донёсся скрип остановившегося автомобиля. Феликс встал с места и мельком выглянул из-за шторы на дорогу, обнаружив там чёрную машину Хёнджина. Он сбросил трубку и в эту же секунду услышал голос по ту сторону двери: — Открой дверь. — Не открою, — с вызовом сказал Феликс, припомнив, что дверь заперта. — У тебя же вроде есть дубликат моих ключей. — Есть. Но я его забыл, — чутьё подсказывало Феликсу, что у Хёнджина сейчас не самое лучшее настроение. — Открой дверь, иначе я её выбью. — Я позвоню в полицию, — прекрасно зная, что этот манёвр больше не работает, всё же не удержался Феликс. Хамское поведение Хёнджина вечно его злило. И как тут поставить его на место, если не бесполезными угрозами о полиции? — Отлично. Тогда считаю до трёх. Один, два… — торопливо начал Хёнджин, и Феликс машинально отпёр замок, распахнув перед ним дверь. Не хватало ещё разгрома. — Открыл. Доволен? — нахмурился тот. — Хёнджин, всего один день прошёл с нашей последней встречи. Хватит уже доставать меня. — Что за парень? — игнорируя его слова, Хёнджин прошёл в квартиру и подошёл к нему вплотную, смотря сверху вниз. «И всегда он был таким гигантом?» — размышлял Феликс, удивляясь их разнице в росте. — О каком парне ты говоришь? — Феликс подумал, что Хёнджин свихнулся, пока не вспомнил о своих последних словах. — Да я пошутил, успокойся. — Не шути так, — холодно сказал старший, вероятно, в мыслях схватив младшего за горло. — Я подумаю, — солил ему Феликс. — Всё? Уходи теперь. — Свободен вечером? — проигнорировав его последние слова, приступил к привычным допросам Хёнджин. — Нет, не свободен. — Чем же ты займёшься тогда? — Ну, я посмотрю фильмы, полежу. У меня вообще много планов, чтоб ты знал. — Значит, придётся отложить твои планы. Я отвезу тебя в любое место, куда ты только захочешь. — Но я не хочу, — разговор пришлось прервать из-за очередного входящего звонка. И откуда у всех неожиданно появился домашний номер Феликса? Младший нахмурился, подошёл к дивану и поднял трубку, не сводя глаз с Хёнджина. — Слушаю? — Здравствуйте. Господин Хван не у вас находится? — раздался строгий мужской голос, приведший Феликса в трепет оттого, что он уже избавится от Хёнджина. — Да, у меня, — радостно сказал Феликс. — Вы можете передать ему трубку? Я его секретарь Ричард. — Тебе секретарь звонит, — Феликс передал трубку, и Хёнджин, за секунду разозлившись ещё сильнее, преподнёс телефон к уху. — Встреча? Ричард, я отменил встречу. Перепроверь график дел, — сказал тот. — Он уже тут? Понятно. Я скоро буду, — Феликс буквально засиял от счастья, но, увидев далеко не радостное лицо Хёнджина, затих на время. Хёнджин несколько секунд постоял, затем швырнул телефон со всей силы; тот вдребезги разбился на несколько тысяч осколков. — Сумасшедший! — вырвалось у Феликса громкое восклицание. Перед глазами пролетела стоимость этого проклятого телефона. — Я купил его за сто тысяч вон по акции, ты хоть представляешь, что сейчас скидки проводят слишком редко?! — Плевать, я куплю тебе новый. Ты до сих пор не починил свой сломанный телефон, — раздражённо сказал Хёнджин, сжав кулаки. — Какая разница? Ты всё равно псих. — Покажи мне свою шею, — неожиданно сказал тот. — Чего? — исступлённо переспросил Феликс, но Хёнджин схватил его за щёки и повернул голову. — Где мой засос? — пальцами надавив, злобно прошептал тот. — Скрыл. Кремом замазал. Вроде не слепой, но, — Феликс поморщился от резких и острых зубов на своей скуле и начал колотить старшего по спине. — Отвали-отвали, только не засос! — Феликс схватился за его волосы, но оттащить его от себя так и не получилось. Хёнджин сильнее вонзил свои зубы, и младший громко застонал, запрокинув голову. В глазах за секунду всё помутнело. — Больно. — Этот замазать будет труднее, — Хёнджин, проведя языком по скуле, облизнулся и, убирая крохотные пальцы Феликса из своих волос, нахмурился. — Будь хорошим мальчиком и не зли меня. — Уходи уже, — массируя свою скулу, так же сердито проворчал Феликс. На время нужно проявить долю терпимости. В понедельник он обязательно покажет ему, поставив на место. Хёнджин вынул с кармана ключи и направился к машине. — Не хмурься много, — сказал тот, открывая дверь, — а то морщины на лоб полезут. — Да пошёл ты, — но последнее предложение так и осталось неуслышанным. Мотор машины зарычал, и Хёнджин спустя минуту исчез из виду. Феликс остался стоять на месте, давясь от внутренней ненависти к нему.***
Утро понедельника — проклятое утро, окаянное пасмурным небом и тяжёлыми тучами. Оно выжимало радостный дух, кутая людей неприятным, липким чувством тоски и безнадёжности бытия. Настроение Феликса было сродни желанию застрелиться. Полчаса он простоял напротив зеркала, пытаясь замаскировать ярко-выраженный засос на скуле. Но чем больше он мазал тонального крема, тем более неестественной выглядела область с засосом, теперь уже походившей на синяк, нежели на «романтичный засос от идиота-собственника». Он, усталый и злой, посылал к чёрту каждое малейшее существо, попадавшее в его поле зрения. Люди — своим существованием, машины — громкими сигналами, дети — истерическими криками, старушки — медлительностью, и чёртовы бешеные псы, нескончаемо лающие под окнами, раздражали Феликса. Он думал приободриться и посмотрел на милого ребёнка. Но тот, испугавшись злого дядьку с пронзительным взглядом, заплакал. Да, бесполезно вертеть одну монету с разных сторон, если она проклята целиком. Ужасное утро. Феликс отбросил свои мысли быть позитивным — никакого от них толку. Он недовольно вошёл в университет. Студенты настороженно уставились в его сторону, и громкий гул мгновенно затих; воцарилась глубокая тишина. Феликс нахмурился. Снова слухи? Впрочем, если кто-нибудь попытается нарваться на драку, он сможет полностью на нём отыграться и испустить скопившуюся за время злость. Только вот никто не приближался. На серых лицах было больше страха, чем презрения или ненависти. Они усиленно пытались не обращать внимание на рыжика и возобновить свою беседу, но темы никак не клеились, а взгляды то и дело возвращались к Ли. Феликс поискал в толпе того мускулистого, туповатого и злого Дэна, но не обнаружил ни его парней, ни его самого. Словно они испарились при первой же возможности. Ну и ладно. Феликсу это больше ни к чему. Главное — слухи его не трогали, и он цел и невредим. Да и сегодня он сделает свой первый шаг навстречу Хёнджину. На факультете «экономика и право», где и, собственно, учился сам Хёнджин, началась рубежная неделя. Об этом Феликс узнал благодаря своему «знакомому» с этого факультета, у которого, вместо того чтобы лампово спросить, выбивал информацию силой. В любом случае, Феликс был доволен собой. Он узнал достаточно многое. — О, Феликс-игнорщик, привет! — внезапно подошёл к нему Минхо, заметивший парня издалека. — Как тебе дышится после того, как сбросил трубку? — Я не бросал. Связь оборвалась, — пробормотал Феликс. — Привет. — Что ты бормочешь? Снимай капюшон, покажи своё лицо, солнышко. — Не сейчас, Минхо-я, — заметив хорошее настроение друга, Феликс решил, что это знак судьбы. Пора действовать. — Нам ведь на шестой этаж, да? — Да, до начала пары есть ещё десять минут. Пойдём? — Ты иди, я после тебя. Мне нужно в уборную. — А-а, окей, — Минхо собирался уйти, но Феликс тут же его остановил, загородив дорогу рукой. — Погоди. Можешь мне одолжить свой телефон? Ты ведь помнишь, что мой сломан, да? — Да, без проблем, — Минхо достал из кармана свой мобильник, но с подозрением уставился на приятеля. — А, собственно, зачем тебе? — Ну, это… — всё, конечно, хуже некуда. Импровизация у Феликса хромала, о такой детали своего плана он даже не думал. И врать, к тому же, не умел. — Что «это»? — Мультики, — Феликс обречённо вздохнул, как только вырвалось это слово, но деваться было некуда. — Хочу посмотреть мультики. — Мультики в уборной? — переспорил Минхо, прищурившись от подозрения. — Валяй, — он протянул ему свой телефон, но тут же отдёрнул руку. — Кого ты пытаешься обмануть, Феликс? Я знаю, что ты собираешься сделать. — Знаешь?.. — Феликс почувствовал, как капля пота стекала по его спине, и громко сглотнул. Нервирует эта напряжённая обстановка. — Признайся, — Минхо осмотрелся, затем наклонился к его уху. Холодные мурашки пробежались по коже Феликса, — ты хочешь посмотреть порно, да? — Да ты прям Ванга, чувак, — цокнул Феликс, закатив глаза и сразу успокоившись. Как же он не додумался до этого слова? Так легче было бы уговорить его. — Ну-ну, — самодовольно улыбнулся Минхо, отдавая ему свой телефон и, помахав на прощание, ушёл. Феликс остался стоять возле кабинета. Нужно было приступить к плану. Выношенному и тщательно осмысленному плану, о котором всю ночь думал Феликс. Лёжа на кровати, он с наслаждением представлял мучения Хёнджина. Сокрушение того. Радовался, как ребёнок сладкому. Заснуть помогало только представление исказившегося от боли лица Хёнджина. Аппетит возвращался исключительно после фантазий об этом. До чего ж приятны мурашки, что испытывает человек при воплощении мести! Чертёнок испытывал лёгкое волнение, сжимая в руках телефон и закусывая губу. Феликс с каждым днём открывал для себя всё новые черты: ранее гордость не казалась ему такой проблематичной, а мстительная сторона возникла лишь после встречи с Хёнджином. И чувства эйфории, садисткой отрады, которые доставляла чужая боль, тоже. Маленькая щель не полностью прикрытой двери помогала увидеть то, что там творилось. В аудитории воцарилась абсолютная тишина. Никаких людей, кроме Хёнджина с профессором, не было. Феликс взял телефон Минхо и включил камеру. Первое дело — словить его на коррупции. Хёнджин стоял, равнодушно протягивая деньги, а профессор с улыбкой на лице брал. Пухлыми пальцами он принялся их перебирать, считать, пока дыхание всё тяжелело. Словно профессор пребывал под давлением удовольствия, что получает алчный человек при виде огромной суммы. — Приношу глубокие извинения за то, что вам пришлось прийти сегодня, мистер Хван, — с ехидной ухмылкой начал мужчина, не в силах оторваться от денег. — Высокие баллы вам обеспечены до окончания университета. «Вот как?» — усмехнулся про себя Феликс. Он получше настроил яркость и качество камеры, сфокусировав на этих двух лицах. Звук включён, а запись идёт. Хёнджин всегда стоял на первом месте по успеваемости. Был донельзя хорош везде, где можно, как идеально отполированный бриллиант. Он не играл роли прилежного ученика, надёжного босса, не пытался быть нравственным в угоду кому-то. Был полностью предоставлен самому себе. И этим Хёнджин возвысился над землёй до уровня божества. И этим же он бесил Феликса. Да и по многим причинам он не прекращал его бесить. Феликсу, как любимому чертёнку Хёнджина, хотелось преподнести сладкий подарок — сделать трещину на жизни Хёнджина. Осуществить полное затмение его сиянию. До угасания личности целиком. Подарок старший обязательно оценит. — Не забудьте разобраться и с другими преподавателями, — Хёнджин положил свою ладонь на плечи старика. Тот вздрогнул. — Я полагаюсь на вас. — Конечно-конечно! Всё вам будет. Хёнджин неожиданно стиснул руку. Преподаватель, вытаращив глаза, посмотрел на него. Вновь наступило гнетущее молчание. Тяжёлый взгляд из-под чёлки, сверкнувшие молнией карие глаза, встретились со взором Феликса. За миг сердце младшего забилось бешено, а руки так и застыли в оцепенении. Но Феликс продолжал снимать. Хёнджин, несколько секунд держа обоих в напряжении, начал какую-то болтовню с преподавателем, зашагав вперед. — Вы оценки уже выставили? — Да, я многим выставил. — И больше студентов, которых вы принимаете, не осталось? — он быстро прошёлся вперёд и резко распахнул дверь настежь. Никого нет. Солнечный луч обливал мягким светом опустевший коридор, пробиваясь сквозь мирно колыхающиеся под слабым напором ветра шторы. Померещилось ли? Хёнджин, выдохнув, обернулся и, обмолвившись парой слов на прощание, покинул кабинет. Феликс стоял по ту сторону двери, пытаясь унять яростное сердцебиение. Он сжимал в руках телефон с затаившемся дыханием. «Я чуть ли не попался», — думал про себя. Да, огромной проблемы не миновать, попадись он Хёнджину. Феликс насторожил свой слух. Шаги Хёнджина вскоре затихли. Вероятно, его больше нет в коридоре. Он немного подождал и с облегчением зашёл в аудиторию. — Здравствуйте, — сказал Феликс. Профессор напрягся от внезапного появления и поспешил запихнуть деньги в карман. — Здравствуй. Что угодно? — натянув на лицо напускную строгость, спросил тот. Феликс подошёл, без всякой церемонии включил видео и показал ему, внимательно следя за выражением лица стоящего рядом. Профессор слегка съёжился и, нахмурив брови, начал: — И что вы хотите сказать этим видео? — То, что словил вас на месте коррупции, — голос Феликса звучал ровно. Он оставался сосредоточенным. — Послушайте, — становясь всё злее, но не теряя власти над собой, начал мужчина. — Эти деньги для сбора материалов. Хван Хёнджин от имени своих однокурсников принёс мне их, — возмущённо затараторил тот и встал с места. — Меня очень оскорбляет и огорчает ваше поведение, а теперь прошу извинить меня и больше не тревожить по такой ерунде! И надо же выдумать такое! Пригрозите снова, юноша, — профессор смотрел с красным лицом, тыкая в него указательным пальцем, — и я пожалуюсь деканату! — Видео со звуком, профессор, — нахмурился Феликс. — Хотите в деканат? Отлично, пойдёмте тогда вместе. Я как раз-таки хотел предоставить им видео. — Вы слишком много зазнаётесь, — слова всё же подействовали на мужчину: он насторожился, заробел и сжал губы в тонкую полоску. Никто не хочет угодить в тюрьму под сорок лет. Никто не хочет проблем в близкой старости. Он осмотрелся по сторонам, немного призадумавшись. — Чего же вы хотите? — Я хочу, чтобы все баллы у Хван Хёнджина были аннулированы. Баллы, которые он заслужил, по сути. — Вы осознаёте, что вы просите? — профессор вылупил глаза, словно услышал что-то ужасное, невозможное, что-то, что даже в самом страшном сне не представишь. — Вы осознаёте, кто такой Хван Хёнджин? — медленно и тихо выговорил тот. — Вполне, — фыркнул Феликс. Ему порядком надоел этот немой страх, что пробуждался в людях при упоминании имени придурка. — Либо вы ставите, либо я иду в деканат. Профессор за несколько секунд испытал такую агонию, возникающую у человека при затруднительном положении, когда нужно сделать серьёзный, роковой выбор, за который придётся расплачиваться половиной своей жизни. Он постоял несколько секунд, жадно ловя ноздрями воздух. Перевёл дыхание, всецело задумавшись. Затем вынул дрожащими руками телефон, открыл портал и поставил перед Феликсом оценку в блоке с Хёнджином «0». — Вы довольны? — Остальные предметы? — Феликс внимательно следил за ним. — Я знаю, что вы преподаёте им по пять предметов. Этого достаточно, чтобы полностью завалить Хвана. — Да кто вы такой?! — сердито воскликнул мужчина, задыхаясь от злости. — Поговорим об этом в деканате? Профессор ещё долго не решался перейти к следующему шагу, но всё же поставил окончательные оценки по всем своим предметам. Карьера загублена. Он вырыл себе яму. Поседевшие волосы, морщины — всю свою немощь и старость профессор явственно ощутил. Какую бы он сторону ни принял, в обоих случаях его ожидало полное фиаско. Чёртова альтернатива и вспыхнувшая агония в душе. Феликс, улыбнувшись, удалил перед ним видео, заранее сохранив копию на своей почте, если профессор надумает обмануть его. Он вышел удовлетворённым, расслабленным. В животе словно бабочки порхали. Разум никогда не был так чист, ясен и точен. Феликсу нравился вкус победы, а но ещё больше — медленно, но искусно губить Хёнджина. В этот день его никто не тревожил. Пары заканчивались довольно рано, а пасмурная погода не сеяла тоску. Феликс и сегодня заснул самым крепким, сладким сном. На следующий день Хёнджин оказался на самом последнем месте по успеваемости. Весь университет был на иголках. Преподаватели бегали туда-сюда с бумагами, в деканате шёл разгар бурных обсуждений, студенты боялись приблизиться на метр к Хёнджину. Он выглядел свирепым, словно чужое неверное движение — и тот взорвёт к чертям всё заведение. Сожжёт вместе с тем и людей дотла. Хорошая успеваемость для его незапятнанной репутации крайне важна. Красный диплом необходим, как воздух для поддержания жизни. Часть плана для будущего обрушится, исчезнет бесследно, если Хёнджин не закончит университет на «блестяще». Он чуть ли не задушил профессора, который отчаянно оправдывался, дрожа перед ним. — Повтори, — сверля его злым взглядом, тихо сказал Хёнджин. — Рыжеволосый!.. — громко воскликнул тот, не совладав со своим голосом, — это он. Он не говорил своего имени, но… Хёнджин не дослушал до конца. Всё мутнело от злости перед глазами. Кровь бурлила, синие вены выпячивались, и как же чертовски, неумолимо и безудержно хотелось задушить Феликса. Он вышиб дверь ногой и направился на шестой этаж за ним. В этот день они дрались достаточно долго. В уборную никто не заходил, не пылая желанием стать свидетелем их жестокой бойни, поэтому все обходили её стороной. Результатом драки стала разбитая губа у Хёнджина и новая порция синяков на теле Феликса. Если не брать в счёт его опухшие от жадного поцелуя губы и багровые метки собственничества. Хёнджин знал, какое отвращение испытывал Феликс при его касаниях. Насколько сильно погружался, углубляясь, в болото собственных поганых чувств, когда ощущал мягкие, но жгучие губы тирана. Хёнджин это прекрасно знал. Потому и касался, целовал, не отпускал его, подолгу мучая. После этого инцидента драки между парнями участились. Феликс каждый день выкидывал новые трюки, всячески пытаясь унизить его: делал это с трепетом на публике, иногда и наедине, но всегда профессионально и со вкусом. Благодаря ему одному баллы Хёнджина стремительно падали, контракты поступали всё реже, ибо Феликс жадно забирал всё его внимание, привлекая к своей паутине. Чтобы запутать сильнее. В ответ его грубо прижимали, кидали на парту, за волосы тянули, иногда запирали в квартире под ложным залогом неуплаты аренды, из университета грозили исключить… Но Феликс никак не хотел угомониться. Студенты недоумевали, то думая, что они встречались, то приходя к выводу, что они заклятые враги. Феликс, только идя по коридору, нарочно задевал плечи Хёнджина, в душевой после физкультуры выключал горячую воду, иногда даже старался написать статьи, где разоблачал махинации Хёнджина или попытки продать оружие, наркотики и прочие виды незаконных веществ. Но его сайт тут же накрывали, удаляли, а СМИ не принимал его свежие идеи. Феликсу пришлось на время остановить свою деятельность. Всего на время. Он даже не думал прекратить, прервать или завершить свои попытки загубить всемирного любимчика Хвана. Феликс гонялся за всеми шансами растоптать Хёнджина: это была доза удовольствия, своего рода опасная мания к играм, которая воодушевляла, оживляла, проходилась по всем уголкам наивысших эмоций. Идеи зарождались за другими идеями. Их воплощение занимало много времени, но результат всецело устраивал Феликса. Однако за свои поступки он дорого платил. Его не раз пытались исключить из университета, а успеваемость и баллы стремительно падали. На какую-либо работу Феликс мог больше не рассчитывать — ему тут же отказывали. Сколько бы Феликс ни старался прилежно учиться, показывать себя с благоприятной стороны, преподаватели возненавидели его. Все сплочённо выходили против него. Никто не хотел нажить себе врага в лице Хёнджина, что было бы сродни самоубийству, ибо Хёнджин держал в страхе всю страну. Властвовал над полицейскими, продажами, законами, обладал крупной связью с опасными политическими личностями. Чем сильнее делались жестокими планы Феликса, тем сильнее он ненавидел, бесился, менялся, и начинал каждый день свирепо, до ломоты в кистях рук, чертить. Надоедал Джисону, чтобы он обучил, улучшил его навыки, пытаясь прыгнуть выше своей головы. Ведь узнал, что главный враг Хёнджина — Юн Шин — искал себе молодых, выдающихся архитекторов. Дедлайн задан на конец месяца. Но Хёнджин тоже устраивал чертёнку парад ада: синяки, засосы, унизительные оскорбления, постоянные боли в теле и угрозы со всех сторон — всё это окружало Феликса и лежало тяжким грузом на плечах. Всегда их драка оборачивалась не в пользу Феликса, и он, побитый, всегда ходил с чуть пунцовыми губами, на шее, обязательно же, красовались отпечатки пальцев. Феликса целовали везде, где можно. Куда бы он ни ходил, Хёнджин любил ловить его в самое неподходящее время и развращать в самом неудобном месте. Шептал грязные слова, пока руками блуждал по всем уголкам тела Феликса, наблюдал, как он сопротивлялся, барахтался и нарывался на драку, прекрасно осознавая, что проиграет. У Хёнджина имелось много фетишей в своём багаже. Его заводило кружевное бельё, ошейники, кожаный ремень, связанный на бледных запястьях Феликса, и мучение младшего. Феликс привык к его грубым, жарким и беспрерывным поцелуям. Привык к нехватке кислорода, холодным пальцам на коже. Привык и к томному, властному взгляду напротив. Он любил изводить Хёнджина, чтобы терпение лопалось, чувства взрывались, а привычные крепкие руки сжимались. Больше на девушек чертёнок не заглядывался, а к другим он потерял всякий интерес. Феликс всё свое свободное время проводил рядом с Хёнджином. Не оставался к нему полностью равнодушным. Иногда неумело, но всё же пытался отвечать на поцелуй, сдирая с пухлых губ кожу и слизывая кровь. Кусаться — вот что он умел и любил делать больше остального. Феликс слишком часто кусался и царапался. На плечах Хёнджина красовались красные следы от ногтей, на руках — от зубов. Во рту он подолгу чувствовал сладкий, почти ароматный привкус после губ Феликса. Со временем Феликс завёл себе привычку теребить пуговицы Хёнджина, пока жаркий поцелуй дурманил разум и они безустанно, неотрывно сливались губами. Но унижения и ссоры никогда не прекращались. Однажды после очередной драки Феликс, припечатанный к парте в огромной пустой аудитории, пытался вырваться из рук Хёнджина. Можно было с уверенностью сказать, что их чуть ли не застукали. Дверь не была заперта, а шаги разговаривающих студентов становились громче с каждой секундой. Отдавались громким эхом в ушах и ответным стуком сердца. Феликс больше всего не хотел быть пристыженным перед всеми. В такие моменты он ещё отчаяннее выбивался, старался ослабить намертво окрепшую хватку старшего. Но Хёнджину хотелось мольбы, стонов погромче. Стыда. Он был аморален с ног до головы. — В последнее время ты меня сильно раздражаешь, Феликс, — закусив свою губу, начинал тот. — Завались. — Не хочешь умолять меня, как в тот раз? — другой рукой неспешно расстёгивал ремень младшего. — Слышишь звуки? Они приближаются, — усмехнулся Хёнджин. — Раз они приближаются, то поцелуй меня, Хёнджин, — Феликс прекратил дёргаться, томно выдохнув. Приоткрыл свои алые губы. — Поцелуй меня, пожалуйста. — Что? — Хёнджин застыл в недоумении, и Феликс со всей силы пнул его в живот. Эти манипуляции всегда безошибочно работали. Потому, что Хёнджин был падок перед Феликсом; он любил его до одури, до состояния полного опьянения. Слепо верил его словам. Застегнув ремень, Феликс тыльной стороны ладони стёр с губ кровь — следы от побоища, а глаза чертёнка смеялись. Выглядели как адское пламя. Он вплотную подошёл к Хёнджину, схватил за его за воротник и врезал по лицу. Феликс старался как можно больше царапать лицо Хёнджина — оно его бесило больше всего. Когда студенты вошли, они сидели за партой, создавая впечатление абсолютной мирности. Словно ничего не произошло. Всё чисто. Хёнджин со скучающим видом смотрел на доску. Феликс сидел, уставившись в экран нового телефона. Но под партой рука Хёнджина всегда скользила по стройным бёдрам, а Феликс, в свою очередь, больно царапал ногтями его ладони. Иногда чертёнок бывал покладистым. После жестоких выходок и усложнения по максимуму жизни Хёнджина, Феликс смягчался. Удовлетворённый болью Хёнджина, становился более ласковым, и позволял некоторые шалости. Словно вознаграждая старшего за терпение. Эти моменты Хёнджин любил больше всего. Феликс, как упоминалось ранее, не был безразличен к нему. Ему нравилось солить, губить и травить. Но стоило Хёнджину на один день пропасть и не прийти, то он чувствовал, как настроение катилось к чёрту. Весь остальной мир серел. В такие дни Феликс ссорился со всеми, бывал сам не свой, отчаянно пытался восполнить те необъяснимые чувства, что оставляла после себя встреча с Хёнджином. Феликсу официально дали разрешение входить в компанию Хвана. Поэтому он мог заявиться в любой момент, прервать важное совещание, пригласив Хёнджина на «свидание» — этим он подразумевал посиделки, которые непременно оборачивались дракой, пошлостью и мокрыми поцелуями. Всё это он делал, чтобы эффективность от продаж упала ниже нуля. Хёнджин, увлечённый Феликсом, не продавал оружие. Но это всего лишь капля воды в океане беспощадных поступков Феликса. Самый жестокий из них — тот, когда однажды он нашёл в кабинете Хёнджина сейф с важными контрактами, собранными благодаря Джисону на конференции с контрабандистами, и сжёг их дотла. Феликс знал все его пароли. Бумаг было много, и все они сгорали без шансов на восстановление. Хёнджин никогда ещё так сильно не злился. Он чуть ли не вышвырнул Феликса с девяностого этажа и не отстрелил ему руки. После этого в компанию Феликса впускали только с его разрешения, и он целую неделю запретил ему видеться с ним. Да, для Хёнджина целая неделя — это круговорот ада. С каждым прикосновением, с каждым разом он всё больше привязывался к Феликсу. Он жаждал, обожал и ненавидел его одновременно. Присутствие Феликса изводило его. Хёнджин становился агрессивнее, поэтому наносить увечья на бледном теле в свободное время — было его успокоением. Искуплением перед собой за времяпровождение с чертёнком. Феликс не вытерпел и двух дней без Хёнджина. Он чувствовал себя каким-то неживым, словно огонёк в ненасытной душе погас. Чувствовал потерянность, и вообще ощущал себя ужаснее в тысячу раз, чем если бы он был рядом с ним. Это не было влюблённостью. Скорее, привязанностью или зависимостью. Феликс всё же симпатизировал Хёнджину, когда он начинал злиться из-за него или угнетался от проигрыша. Когда не вставал из-за стола из-за дел и неразрешённых проблем. Феликс любил, когда Хёнджин пил чёрный кофе по утрам. Любил его будить, чтобы увидеть недовольное лицо. Любил видеть его занятым, сильным и более разговорчивым, чем обычно. Хёнджин иногда сильно утомлялся для разговоров с Феликсом, и младший, умевший отличать его настрой, тихо усаживался рядом с ним и внимательно наблюдал, как тот работал — уходило более двух часов, но обоим не надоедало сидеть в полной тишине и умиротворении. Пока не вспыхивала очередная драка и ссора. И Феликс, к тому же, терпеть не мог, когда кто-то отзывался о Хёнджине плохо. В университете, услышь он хоть одно оскорбление в сторону Хёнджина, тут же ввязывался в драку. Колотил и жестоко избивал, но сам при этом мог сколько угодно оскорблять его. Феликс приходил к нему домой или в компанию, просто чтобы поваляться на его кровати, роскошном диване, рассматривая его полки, пока Хёнджин разбирал бумаги. Ему нравилась эта секундная тишина, пока он точил когти для следующего плана. Поэтому, не прошло и двух дней после установки Хёнджина не видеться с ним, Феликс сразу же отправился в его квартиру. Феликс по приходу либо слышал громкие, почти кричащие, приторно-сладкие стоны, либо сталкивался с полной тишиной. Хёнджин специально привозил девушек к себе в квартиру, развлекался всю ночь, пока Феликс тихо сидел в гостиной, гадая, равнодушен ли он к девушкам Хёнджина или нет. Феликс сам не понимал, как проявлялась ревность, какие чувства она вызывала, но в точности знал, что прикосновения Хёнджина, его пальцы, трогавшие до него девушек, вызывали у него тошноту. Ужасное отвращение. Он начинал противиться и биться, что есть мочи. Запах чужих духов на Хёнджине — и Феликс больше не давал к себе прикасаться. Поэтому Хёнджин перестал привозить девушек, ходить в бордели или заводить любовниц. Вовремя брал себя в руки, не заводил дальше поцелуев. Благодаря девушкам ему удавалось долго держаться рядом с Феликсом, поэтому их отсутствие делало его несдержанным, вспыльчивым, а обуздать себя становилось всё труднее. Хёнджин обязательно спал с кем-нибудь перед встречей с Феликсом. Превратил это в свой привычный ритуал, ибо каждое столкновение их губ отдавалось мучительной животной тягой. Хёнджин терпел, пока Феликс, подмечав это, вовсю издевался над ним. Но, какая бы химия ни крутилась между ними, сколько бы они ни касались, жаждали друг друга, оба бесились, презирали, обустраивая собственные жизни подобием кошмарного сна. Они терпеть не могли чужое вмешательство, поэтому Джисон и Минхо предпочли закрыть глаза. Не отвлекали их от травли. Всякая попытка остановить эти донельзя странные, недоабьюзивные и ненавистные отношения оборачивалась не в пользу парней. И как бы ни старался Минхо отцепить их — они снова возвращались к этому циклу. Снова пути пересекались, и пламенная жажда их увеличивалась вдвое больше. Феликс, услышав однажды, как Хёнджин ласково назвал свою машину «малышкой», тихой ночью разломал к чёрту её битой. За эту проделку он пролежал две недели в больнице с вывихнутой рукой. Затем, выйдя, напрямую отправился в компанию врага Хёнджина — Юн Шина. Феликс целый месяц крутился вокруг этой компании, пытаясь добиться встречи с их главарём, а дедлайн всё близился к концу. Шин сильно ненавидел Хёнджина. Отбирал у него лидирующую позицию и крал бесценных клиентов. Сквозь руки утекали продажи, новые обновления орудий не приводили к миллионному заработку, а второе место по торговле сильно злило Юна. И он довольно долго следил за Хваном, пытаясь загнать того в свой капкан. Если Хёнджин был обычным бизнесменом, занимающимся в одиночестве незаконной торговлей, то Юн был из рода мафии, поэтому его сомнительная деятельность была широко известна каждому корейцу. Два года вражды, беспрерывные слежки, попытки украсть контракты, ловля и охота друг на друга. Но пока заклятые враги лишь пассивно атаковали, ведя торговую войну. Феликс не подозревал, в какую масштабную ссору он влез, угодив готовой приманкой против Хёнджина для Юна. Он понятия не имел об устройстве мафиозных семейств, поэтому, когда Юну предоставили фотографию Феликса, тот широко улыбнулся, засмеялся во весь голос и повелел немедленно принять его на работу. Юн знал об их отношениях. Знал лучше остальных влечение Хёнджина к нему. Феликс ошибочно считал это своей заслугой. Полагал, что мучительная работа, которую он провёл, показала свой результат. И первым же делом, получив письмо о принятии на работу, ему не терпелось поделиться. Лёжа тихой ночью в своей квартире, исследуя в темноте черты лица Хёнджина, Феликс запустил свои крошечные пальцы в его волосы и шумно выдал: — Меня приняли на работу. — Правда? — смотрел на него снизу-вверх Хёнджин, положив подбородок на его туловище. — И кто же принял на работу такого неопытного архитектора? — Я не такой уж и неопытный, — тихо смеялся Феликс, приподнявшись на локтях. — Так у кого же теперь ты работаешь? — У Юн Шина. Хёнджин замер. Пространство и время ушли в ничто. Вокруг всё леденело. Мерзкое и опасное чувство, как при надвигающейся буре, комом застревало в горле. Страшила не темнота, что закрывала занавесом лицо старшего, а давящая тишина и то, каким липким ужасом закрадывалась она в душу. Имя врага шумным эхом воспроизводилось в голове, словно рокот грома, а сердце всё туже сжималось. Глаза, неотрывно смотрящие на Феликса, будто бы облиняли и опустели. Феликс почувствовал, как участилось его сердцебиение. Как внутри всё запылало ярким, алым и тем желанным огнём. Чёртенок улыбался. Он приподнял голову Хёнджина, наклонился и мягко поцеловал в губы. Феликс чувствовал, хоть и неосязаемую, но душу Хёнджина в своих руках. Находил её в этих пухлых, обожаемых и вместе с тем ненавистных губах. Ощутил и первый раздавшийся треск — звон души Хёнджина. Феликс ухмыльнулся сквозь поцелуй. Он сдержит своё обещание уничтожить его.
