Точка пересечения параллелей

      Шото медлит пару секунд, а затем приказывает себе ни о чём не думать и решается — просто делает широкий шаг вперёд, врезаясь грудаком в стену, и член на удивление метко входит в цель. Тодороки затаивает дыхание, борясь с почти невыносимым желанием отступить обратно вглубь своей кабинки, но первое робкое касание к головке приковывает к месту. Неуверенность чужих пальцев чувствуется в их легкой дрожи, но всё же контакт не прерывается, наоборот, становится ощутимее, а через несколько секунд по телу Шото проходит неконтролируемая судорожная волна: тёплая ладонь опускается на его ствол, окончательно развеивая сомнения — никто из них не собирается более отступать.       Тодороки заставляет себя дышать. Его впервые в жизни трогают в таком месте чьи-то руки, ну, кроме его собственных, или врачебных, как при обязательных медосмотрах, но второй вариант совершенно не интимен, так что ничего общего с происходящим сейчас не имеет.       Слабая мысль о том, что стоило надеть презерватив, сразу растворяется в почти отчаянии — в эту минуту Шото плевать на любые последствия, хоть он и не считает, что девственник в соседней кабинке является носителем каких-либо ЗППП, да и раз всё ограничится простой дрочкой… Хоть это и верх безответственности — уповать на подобное, разумеется, ему стоило бы перестраховаться, а ещё лучше вообще избегать секса с незнакомцами, но… Но всё же ему похер. Просто похер, он не будет прерываться на то, чтобы натянуть резинку, если этот парень изъявит подобное желание, то сможет «зачехлить чужой прибор» самостоятельно, стопроцентно набор на полках в кабинках абсолютно одинаков, и Тодороки не станет возражать. Но сам он уже слишком поглощён ощущениями от прикосновений голой кожи к коже.       И, судя по всему, его партнёр тоже не озадачивается подобным, потому что прикосновение никуда не исчезает, лишь становится обширнее: член Шото теперь в полноценной хватке пяти пальцев, и, о Господи, это в сотню раз круче, чем его собственная рука. Тодороки прижимается лбом и ладонями к стене и закусывает губу. Поза не слишком удобна, ему по-прежнему неловко, сердце стучит прямо по рёбрам, а воздуха в тесной комнате резко перестаёт хватать, но облик Мидории так отчётливо мерещится прямо там, за перегородкой, и сейчас это Его рука, вся в шрамах, движется по члену Шото и это Его голос произносит глухо и сипло:       — Ах… Ты… Ты можешь… говорить ещё?       Тодороки напрягается, стараясь сдержать новую дрожь. Член неистово пульсирует, реагируя на ласки действительно грубоватой ладони. Кажется, парень как раз задумывается про такую мелочь, как смазка, потому что спустя секунду сухая шершавая рука сменяется другой, чуть прохладной, но восхитительно мягкой и влажной. Шото едва сдерживает стон; под его пальцами начинает сильно греться поверхность стены.       — Я… — Широкое, гладкое прикосновение вдоль всего ствола. — Чёрт! — Следом присоединяется вторая рука, теперь тоже увлажненная. Так этот парень решил сосредоточиться только на ублажении партнера? — Я не мастер развратных речей…       — Нет, это не нужно, просто… Говори что угодно. Меня заводит твой голос. — Первый задушенный полустон слетает с губ Тодороки. Чужие руки движутся увереннее, ищут нужный ритм; Шото дёргает вперёд бёдрами, ударяясь пахом о перегородку — острое удовольствие пронзает низ живота, когда несколько круговых движений концентрируется на головке. — Расскажи… Расскажи про того человека из твоего прошлого, ты ведь собирался. Это будет нормально?       — Да… — Боги, парень действительно хорош в этом деле или Тодороки реально так мало нужно? Ощущения просто потрясают. Он снова дёргает бёдрами и сдерживает стон: подушечка тёплого пальца небрежно скользит по уздечке. — Да, это… — Приходится на секунду затаить дыхание: слишком приятно. — Будет… — Воздух с трудом просачивается в лёгкие. — Будет хорошо…       Он всё-таки стонет, сразу же закусывая губу сильнее, но там, за стеной, его всё равно услышали; одна рука исчезает с его члена, на грани звучания с фоновой музыкой коротко звякает пряжка ремня, затем расстёгиваемая молния. Шото прикусывает щёку с внутренней стороны: Мидория, Мидория начинает дрочить себе на его стоны. Тодороки стонет ещё раз, ему уже почти не стыдно за это, а в награду движения на его члене становятся быстрее, ощутимее, ещё приятнее, боги, он так скоро кончит. Воздух вокруг невыносимо горяч, как и звук голоса за стеной.       — Каким он был?..       — Он был… — Шото так хочется рассказать Изуку, каким он его видит, знает, чувствует. — И есть… — Член дёргается, хватка на нём осторожная, но крепкая, приручающая. Скольжение вверх-вниз, новый стон. — Нгх… — Рассказать, рассказать всё о Нём. — Он удивительный… Добрый и смелый… — Рука движется вверх. — Сильный и непоколебимый… — Движется вниз, до самого основания. — Весёлый… — Пальцы задевают лобковые волосы, меняют направление, проскальзывают под поджавшейся мошонкой. — Очень красивый… — Этого мало, как и темпа чужой руки. Тодороки подаётся навстречу, хрипло командует: — Быстрее! — и его приказ тут же исполняется, и да, да, блять, это охуенно.       — Опиши мне его…       Чёрт, причуда выходит из-под контроля, начинает химозно пахнуть раскалённой краской. Шото сжимает кулаки, неосторожно применяет лёд, тонкий его слой примораживает прижатую грудью к стене футболку. Плевать.       — О, да-а… — Выдох Тодороки растапливает иней. Член от ощущений горит изнутри, на зажмуренных веках горит облик Изуку, левая половина тела почти горит по-настоящему. — У него сияющие глаза. И… и непослушные волосы… — Снова круговые движения на головке, пальцы проходятся по щели на ней, за стеной слышится полувыдох-полустон; Шото едва не привстаёт на носочки, толкаясь в чужую руку. — Ох чёрт! — Ещё толчок, стенка сотрясается, дышать совсем трудно. — Да! — Кулаки скрипят от натуги, хочется вцепиться ими во что-то, но стена совершенно пуста. Он мог бы вцепиться в волосы Мидории, будь он сейчас здесь. — Я… я всегда мечтал потрогать их, но так- гх! никогда- ч-чёрт! Никогда и не решился! — Парень немного замедляется, нараставшее удовольствие слегка отступает; Тодороки переводит дыхание. Кровь в висках стучит чуть тише. — Мне хотелось знать, какие они… — Длинный выдох; хватка слабая, ему явно дают передышку, чтобы мог договорить. — …жёсткие или мягкие… Но я помню, как они пахли… — В носу появляется фантомный аромат, под ложечкой щемит тупой болью и наслаждением. — Его… его шампунь или что-то такое…       — Что это был за запах?       На мгновение на нём вновь обе руки, но первая сразу исчезает; движения второй более скользящие, кажется, парень добавил смазки. Шото одобрительно стонет, уже не контролируя собственный голос. Воспоминания о запахе волос Изуку заполняют сознание вперемешку с удовольствием от ласк на члене.       — Яблоко. Чёртово зелёное яблоко. — Тяжёлый выдох — Шото или этого парня? — движения снова ускоряются. — Зелёное… Он весь… — Тодороки опять кусает губу, ему одновременно больно и сладко говорить это всё. — Чёрт, этот цвет… Он был во всём!       Чужая рука замирает.       — Что?       — Не останавливайся! — рычит Шото, дёргает тазом, напоминая о себе, злится, что упускает волну приближающейся разрядки. Прикосновение на секунду исчезает вовсе, но сразу возвращается, пытается поймать былой ритм; Тодороки молится всем Богам, чтобы это больше не прекращалось.       — Да, чёрт, вот так! — Изуку, Шото хочет ещё рассказать об Изуку, обличить в слова терзающие его воспоминания. — Его… его костюм зелёный. Он… — Кольцо пальцев сжимается сильнее, неожиданно резко, но это приятно. — Гх… сейчас он темнее, чем был раньше, или это от цветопередачи телевизоров, но… — Внутри начинает скручиваться тугая предоргазменная спираль, Тодороки снова и снова дёргает вперёд тазом, нетерпеливо ловит встречные движения на середине, несдержанно вскрикивает: — Ах, блять, да! Чёрт, сожми ещё! — От тугого обхвата член кажется налитым свинцом, яйца почти звенят от готовящейся разрядки. Образ Изуку выжжен на самой сетчатке. — Его волосы! Его глаза! Они тоже зелёные! — Почему тон собственного голоса кажется похожим на рыдания?       Из-за стены слышится судорожный вдох. Шото уже не остановить: он практически сам трахает чужой кулак, глухо ударяясь торсом о гипсокартон, обожает и одновременно ненавидит это место, парня с другой стороны, самого себя.       — И веснушки! Боги, они у него везде! Нос, щёки, руки, даже на животе! Как я мечтал провести по каждой из них языком! — Он кусает костяшки, душит стоны, первые всхлипы, свой чересчур громкий голос. — Я подсматривал за ним в общих душевых Академии и мечтал отодрать его прямо там, вцепившись зубами ему в веснушчатое плечо! Блять! Аргх! — Он уже даже не замечает, что рука парня неподвижна, что он просто разрешает пользоваться ею. Это уже дрочка самому себе, только чужой конечностью, почти онанизм. Но Шото хорошо и так. — И мечтал потом поставить его перед собой на колени и накончать на лицо, чтобы моя сперма залила все веснушки на нём! Только чёртова вода везде и спасала меня тогда от самовоспламенения! — Чёртова Академия, чёртовы мешающиеся соседи, чёртово прошлое. — Блять, да даже её однажды не хватило и я случайно заморозил половину душевой! — Кулак саднит от впившихся в него зубов, член ноет, часто пульсирует, в груди больно и горячо, в паху и голове готов взорваться фейерверк, весь иней на стене давно растаял, а левая сторона откровенно дымится. — Мой однокурсник тогда поскользнулся и сломал руку, а я как мудак сбежал дрочить в свою комнату!       Боже, боже, боже, он тогда прожёг пол, а сейчас, кажется, спалит к чертям всю эту кабинку. Голос из соседней звучит слишком громко и чётко посреди всего хаоса чувств, ощущений и пелены развратного забытья Шото.       — Ты сейчас представляешь на моём месте его?       Бёдрам уже больно от очередного толчка в стену.       — Да!       Чужая рука резко возвращает себе инициативу — Тодороки приходится ошарашенно замереть, когда её прикосновение исчезает; проигнорировав разочарованный рык Шото, парень полностью возвращает ладонь на его член лишь убедившись, что партнёр позволит ему самому «вести». Тодороки ничего не понимает, он был так близок, что за выкрутасы? Но слышится неожиданное предложение, которое вкупе с ускоряющейся дрочкой его члена вытесняет вспыхнувшее недовольство:       — Тогда… Тогда хочешь кончить на лицо мне? У меня тоже веснушки…       — О Господи… — поражённо выдыхает Шото. Он не увидит этого, но сможет представить себе ярче, чем когда-либо в своей жизни. — Да… — Он тяжело дышит, едва контролирует причуду; поджимаются пальцы ног, снова сами собой бёдра дёргаются в ответ на каждую фрикцию. С той стороны чувствуется движение, и Тодороки как никогда реально ощущает смену положения чужого тела. Парень встал на колени, о боги, Изуку стоит перед ним на коленях. Шото почти скулит: — Ещё немного, пожалуйста, чуть быстрее…       Чужая речь перетекает в уши Тодороки как сквозь вату, и поначалу он даже не совсем понимает, что ему говорят.       — У меня… веснушки по всему телу. На лице, плечах и даже на животе. А ещё у меня зелёные кучерявые волосы. И такого же цвета глаза… — Мозг Шото посылает странный тревожный сигнал во всё тело и это заставляет его прислушаться. — И моя… Моя геройская форма… Она действительно стала темнее с некоторых пор, это новый материал, изготовленный для меня Хатсуме Мей, он гораздо прочнее, но из-за примеси армирующего волокна изменился его оттенок…       Тодороки прошибает ледяной волной. Шестерёнки в голове начинают бешено вращаться, переваривая поступившую информацию. Все нервные импульсы, идущие от паха, словно отсекает: Шото встаёт неподвижно, игнорируя своё прошлое состояние. Ему становится почти жутко.       — Что… Что ты несешь?       Рука на его члене не прекращает движение, но это больше не дарит вообще никаких приятных ощущений, сейчас это не более, чем тормошение рудиментного органа. Тодороки впервые в жизни растерян настолько, что парализован этим.       — Я… я и сам засматривался на тебя в душевой, да и не только там, если честно, — голос из-за стены звучит немного грустно, с лёгкой дрожью, но почти ласково. Шото он скребёт по ушам и сердцу подобно наждачке. — И твоих волос я и сам хотел коснуться, да и, на самом деле, у меня однажды даже вышло это сделать, правда, ты тогда спал, хах, уснул прямо в общей гостиной за книгой, и я хотел тебя разбудить, чтобы ты пошёл к себе, но перед этим не смог удержаться и запустил пальцы в твои чудесные двухцветные пряди… Они оказались такими гладкими… Знаю, это ужасно, делать подобные вещи украдкой, но я не смог воспротивиться своим чувствам в тот момент… А спящий ты — это самая прелестная картина, что я видел в своей жизни, только на это воспоминание я и не онанировал никогда, оно слишком светлое и чистое, я бы никогда не посмел его так осквернить…       Тодороки тяжело сглатывает, пытаясь найти происходящему хоть какое-то разумное объяснение, может, он просто наболтал тут слишком много лишнего, а парень оказался неглупым и сведущим о геройском сообществе или вообще он фанат Деку, сопоставил факты, описание внешности, чёрт возьми, Шото сдал тут ему всю подноготную, а тот теперь что, решил поиграть в ролевые? Но звенит, звенит в голове ещё одна мысль, безумная, невероятная, ведь про самого себя Тодороки ничего не рассказывал, про внешность уж точно, а значит, раскрытые только что парнем детали мог знать лишь тот, кто… нет, не может, просто не может быть, чтобы это был…       Шото наконец стряхивает с себя ступор, пытается дёрнуться назад, но его удерживает буквально мёртвая хватка на члене и строгий голос не оставляет надежд, что его отпустят.       — Дай мне закончить с тобой.       — Аргх! — Шото едва не продавливает руками гипсокартон, ему даже больно от пальцев, бесцеремонно пережавших основание его начавшего обмякать органа. — Стой! Стой! Ах… — К удерживающей его руке присоединяется вторая, пытается вернуть ему полную эрекцию напористыми движениями вдоль ствола. Тодороки не знает, как ему поступить; он мог бы применить причуду, мог бы вырваться при сильном желании, но если это он, если это и вправду Он, то.! — Кто… Как… Как тебя зовут?       — Ты и сам знаешь ответ… — Шото чувствует, как эти слова тёплым дыханием опаляют чувствительную кожу на головке его члена. Тодороки перестаёт рыпаться, и безошибочно уловивший его покорность человек за стеной сменяет свою хватку с властной на бережную, а мягкое, влажное касание кончика его языка Шото определяет так же безошибочно, разом лишаясь всех мыслей из головы и всего воздуха из лёгких. Соблазнительный голос проникает прямо под кожу: — Я хочу, чтобы ты кончил для меня, Тодороки-кун…       — Гах-х… — Шото согнуло бы пополам от навалившейся на него лавины чувств, но мешает стена перед ним. — Ми… — Дышать, он забыл, как дышать! — Мидо… Мидория..?       Словно поощряя верный ответ, чужой рот обволакивает жаром его член; Тодороки соскребает ногтями краску со стены, откидывает голову, отдаваясь новым, великолепным, головокружительным ощущениям. Он тонет в реальности, переставая понимать, действительно ли это происходит с ним сейчас, действительно ли за стеной тот, кого он так обожает, жаждет, действительно ли это Его язык обводит ему головку, дразнит самым кончиком уздечку, так горяч и восхитителен.       — О боги… — выстанывает Шото, и за стеной ему отвечает такой же несдержанный стон; Тодороки чувствует его вибрации на своём члене, и это так чудовищно приятно, что на мгновение становится страшно, что он умрёт сразу после оргазма, потому что тот подступает так необратимо, так пронзительно, так всепоглощающе, и тогда дыхание совсем сбивается, бёдра сводит от напряжения, нутро сворачивается в жаркую пульсирующую точку и Шото хватает лишь на то, чтобы выкрикнуть имя единственного человека, что не покидал его мыслей ни на день за все эти годы, потому что именно с Его именем на устах Тодороки хотел бы умереть.       — Изуку!       Оргазм разрывает Шото изнутри на миллиард кусков. Его пламенная причуда вспыхивает, мгновенно выжигая почти весь кислород в кабинке, а он всё кончает и кончает в пустоту воздуха соседней комнаты, и горячие губы или язык — сейчас этого почти не различишь, не глядя — прижимаются к выплескивающему сперму органу снизу. Первая мысль, что возникает в возрождающемся сознании Тодороки Шото совершенно нелепа, но её подтверждает чуть сиплый и теперь уже безоговорочно узнаваемый родной голос:       — Ну вот, первая мечта исполнена! — Слышится тихий короткий смешок, и он выстреливает прямо внутрь Тодороки, гоня мурашки по затылку. — Ты залил мне все веснушки на лице. Хм, и даже немного на футболку попало…       Шото словно переламывает пополам ноги: их подкашивает, и он просто падает на пол, спиной назад, едва сумев подставить ослабевшие руки. В отверстии в стене мелькает тень распрямляющейся фигуры, и несмотря на красноту освещения Тодороки мерещится знакомая зелень шевелюры.       — Изуку… — шепчет он. И всё ещё не может поверить. — Изуку…       Но прежде, чем Шото успевает сделать хоть что-то — а что он сделал бы? Снёс бы стену? — в помещении раздаётся неприятный писк. Тодороки резко оборачивается на таймер — тот закончил отсчитывать запасные две минуты, которые выделяются после основного времени для того, чтобы успеть привести себя в порядок и покинуть кабинку. По идее, сейчас к ним вломятся охранники, чтобы выставить вон. Шото прошибает жаром и сразу холодом.       — До встречи, Тодороки-кун! — весело бросают ему из соседней кабинки.       Шото подскакивает на ноги, резким взмахом замораживает вход, пытаясь выиграть себе ещё немного времени, но это всё, что он успевает предпринять, прежде чем слышит отчётливый хлопок двери из помещения напротив.