big fucks small

      — Все будет в порядке!.. Береги маму, сыно…       Отзвук выстрела разрывает перепонки Изуку, но кровь не успевает брызнуть. Все замирает, останавливается вот так — в неясной, неугомонной полутьме, заполненной образами — а он сам немного непонятливо голову склоняет на бок.       Ему четыре. В одной его руке подтаивающее мороженное — кажется, он ел его у себя в комнате, но решил выйти оттуда, когда услышал шум — но первая капля, скользнувшая по пальцам, никогда не успевает достигнуть в своем полете пола. Это его самое раннее, самое-самое первое воспоминание, позади которого неразличимая тень не счастливого детства, а лишь безденежья да чужого пьянства. Именно после этого воспоминания и начинается счастливое детство. Наверное.       Каждый раз, когда Изуку снится это, он вновь и вновь обращает внимание на детали. Каждый раз на новые/сменившиеся. Последний взгляд отца, стоящего на коленях — на его мать. Мозговая жидкость — летит и пачкает стену. Протянутым рукам — требуется секунда, чтобы опасть безвольно. Пистолет в безликой руке — не дрожит и переливается странно-смертельным оттенком черного.       Каждый раз видя это действие своего личного кино показа, Изуку смотрит на него вблизи. То ли у него нет возможности отступить, то ли он просто не хочет… Это не важно. Он смотрит, не видя, и все никак не смеет собраться с силами, чтобы взглянуть на картину целиком.       Находясь внутри нее, он будто бы не может оценить в полной мере, что произошло на самом деле. Что произошло нечто ужасное.       Но даже без полновесной оценки, Изуку все еще помнит, каково тогда было. Он помнит, что было напряженно и даже пугающе. Все тело сковало металлическими обручами, и те безжалостно впились в него. Смешно тогда не было, но кто-то точно замеялся.       Кто это был, Изуку не помнил.       Это был он сам.       Но это было не столь важно, ведь кроме того было еще множество вещей, которые он не помнил. Не помнил, как любил играть с отцом вечерами, когда тот не выпивал. Не помнил, какие интересные отец рассказывал сказки и как катал его на плечах по их маленькой, съемной квартирке.       Изуку не помнил многого, но не страдал от этого. Незнание — спасение, и оно укутало его в свои объятья полностью. Со слов матери Изуку знал, что отец был глуп и слаб. Со слов матери он потворствовал собственному пьянству, вместо того, чтобы приносить деньги в семью или расплачиваться с долгами. Со слов матери он не заботился о них и в итоге умер, передав, словно летописные Кодзики, наследство в виде невзгод и лишений.       Вот, каким было мнение Изуку о его отце. И лишь благодаря этому мнению тот страдал много меньше, чем мог бы. Не тосковать по добросердечным всегда сложнее.       Существуя без воспоминания, где его отец успокаивает его после кошмаров, где он гладит его по голове, где шепчет:       — Тьма — лишь тьма, Изуку. Она, словно собака, нападет, только почувствовав, что ты боишься ее. Но если ты не будешь бояться…       Существуя без воспоминания, где его отец промывает его руку, где вытаскивает занозу из пальца, где утирает его слезы, где шепчет:       — Улыбаться — это правильно, Изуку. Улыбка самое лучшее, хоть и самое двуликое лекарство. Если ты будешь улыбаться без страха солгать…       Существуя без всех этих и любых других похожих воспоминаний, Изуку не тоскует. Иногда замирает так отрешенно, будто бы чувствуя, как внутри большой, теплый шар пульсирует, словно крича, что отец оставил после себя что-то кроме всех этих неприятных историй матери и этого привкуса презрения к своему существу, но… Изуку не умеет трактовать пульсацию.       Изуку чувствует выжженное внутри «Ты будешь сильнее всех», но не может расшифровать его. И все равно чувствует.       Его не стало, когда Изуку было четыре, и воспоминание смерти, так уж сложилось, стало для него самым первым/ранним. Все, что он знал об отце — со слов матери: отец пил, но не буянил. Отец не буянил, но был должен якудза денег.       Прозаично? До боли.       Изуку склоняет голову на бок, все ещё рассматривая первый осколок сна, который уже рассыпается пеплом. У его отца никогда нету лица — вместо него кусок измятого, обезличенного теста — и всегда иная рубашка. То яркая, то классическая. Иногда Изуку просыпается в слезах, потому что понимает, что не знает его любимого цвета. Это печалит его до сих пор, даже в двадцать.       Рубашка сменяется и никогда не является похожей на предыдущую, а сам осколок сна всегда растворяется быстро. Все просто разлетается лепестками сакуры. Красиво.       Сбоку от него самого всегда стоит мать. Она прижимает его к своему боку, пытается задвинуть за себя, но Изуку выглядывает. Раздражающая однотонная ткань ее платья мешается, не дает увидеть и распознать происходящее полноценно.       Само воспоминание не дает увидеть ее тоже. Изуку совсем-совсем не помнит, как она вела себя и что делала. Кажется, не кричала, только плакала. Но лишь кажется.       Момент проносится быстро. Лепестки сакуры нежные, правда без запаха. Искусственные. Как весь тот мир, что за дверью его квартиры и начинается уже у него в подъезде. Изуку не любит выходить в него, но много больше он не любит оставаться дома. Пустые, безликие стены да мерное, беспрерывное гудение рефрижератора, которое слышно в каждом углу каждой комнаты — вот что такое его квартира.       Она нагоняет на него тоску.       Словно вечное напоминание того, что у него нет ничего, кроме попытки спастись. И шрамов.       Поймав на нос бледно-розовый лепесток, Изуку думает, что в нем слишком уж много романтизации. В нем, в его лёгком безумии… Следом за отцовской смертью ему снится его комната. Она маленькая, совсем крошечная, и Сенсей каждый раз занимает так буквально все место.       Своими плечами — широкими. Своими руками — мощными. Своим голосом — не принимающим отказов.       Он приказывает раздеться, а Изуку все никак не может найти место куда бы ему положить игрушку — увесистого, зеленого динозаврика. Чужой подслеповатый взор пугает, от него по спине пробегает холод, и в итоге он трясущейся рукой кладет игрушку на пол. Только затем стягивает футболку.       Вместе с ней исчезают и шорты. После трусики. Тут ему, кажется, восемь, но Изуку не уверен. Каждый раз, когда это происходит, ему снится, как он смотрит в потолок. Снова и снова моргает, рассматривая короткие лопасти вентилятора, пока чужие руки бегут по бокам и бедрам.       Хватает лишь мгновения — перед глазами уже стена. Обычная. Непримечательная.       Плеть опускается на спину с очередным безжалостным хлопком. От каждого Изуку вздрагивает. Но тут ему уже девять, и он год как перестал глотать таблетки, скармливаемые матерью перед приходом Сенсея — никто об этом не знает. На ягодицы стекает кровь, а ноги трясутся так, что уже через секунду он валится на колени. И захлебывается истошным, безмолвным рыданием, не в силах противиться, не в силах уйти от удара.       Сенсей говорит что-то комканное и жеванное. Его слова неразборчивые, но тон такой довольный, облитый патокой. Эта же самая патока льется Изуку в распахнутый рот, и он начинает задыхаться.       Долго продержаться под ударами не может — подрывается, хватает футболку, натягивает и не забывает про игрушку. Безликую, переменчивую игрушку Изуку подхватывает с пола и выносится из комнаты. Шорты уже на нем, они появились там сами, но Изуку не заметил этого. Он не замечал больше ничего, несясь к материнским рукам и пытаясь дышать.       Не концентрируясь на сменяющихся личинах игрушки, он несется по безликому пути. Цвет стен каждый раз иной/другой/новый, как впрочем и цвет дерева пола. Теперь уже, прямо сейчас, Изуку не помнит, какие были тогда обои.       Сейчас эта квартирка заброшена. Изуку даже не сдает ее, просто держит, как прикрытие — если кто-то решит искать его, первым делом пойдет именно туда, но он давненько расставил там камеры чуть ли не по всем углам. Бояться ему определенно нечего.       Но внутри своей головы/своего сознания Изуку боится. Ему больно и страшно. В его снах никогда нет ничего стоящего/устоявшегося. Футболка липнет к окровавленной спине, а он не ревёт, но зовёт мать безотчетно громко. Когда она подхватывает его на руки — прижимает к себе крепче.       Изуку слышит звук, словно от перевёрнутого ведра с кровью — тягучая жидкость, вырвавшись из-под его футболки, разрывается ударом об пол.       У него нет сил обернуться или закричать, а мать все шепчет и шепчет про долг. Про то, что Изуку будет хорошим мальчиком, про то, что он будет послушен и тих… От него ведь так много зависит.       От него ведь зависит буквально все.       Просыпается Изуку весь в поту. Дёргается, подскакивает на постели и тут же тянется к выключателю — непроницаемая тьма душит, забираясь в глотку, но все-таки не пугает. Тусклый ночник спасает положение, и только теперь Изуку утирает лицо, умывается собственным потом, зачесывает челку. Дышит глубоко и сильно.       Сегодня выходной и идти никуда не нужно, поэтому он не торопится выбираться из постели. Скорее выбирается из нее вынужденно — одеяло и простынь до мышиного мокрые.       Отвратительно. Изуку уверен, что это от-вра-ти-тель-но.       Он выбирается из постели, зевает широко и некрасиво, а затем прочесывает затылок. Нужно бы помыть голову и вымыться, но лень сильнее его и кого-либо, и поэтому вместо этого он топочет на кухню.       Сон оставляет кисловатый привкус во рту и такую странную усталость в голове. Вялость растекается по рукам и ногам. Делать ничего не хочется вовсе, но никаких продвижений с Падпараджей совсем не предвидится, а оставаться дома…       Серые безликие стены. Подтеков на стенах и потолке нет, но лишь потому, что дом — старый, поношенный, хотя и ни сколь не убогий — построен был хорошо, а в остальном… Пустота. Его спаленка — маленькая, почти миниатюрная — состоит из футона да компьютерного стола, над которым стена, завешанная дюжиной мониторов. Его кухня на половину заставлена рефрижератором с его девочкой внутри, на второй же половине столешница, раковина, плита, электрический чайник и маленький холодильник для продуктов.       Стола нет. Еще нет близких людей. Еще нет секса уже почти год, кажется.       Изуку не страдает, но терпеть не может находиться дома, если ничем не занят. Он просматривает камеры или готовит информационные блоки к семинарам — отвлекается. Он просыпается, осознает, что до Падпараджи ему еще как до луны — пытается скомкать лицо в ладони, когда трет его.       И вот опять. Щелчок кухонного выключателя — полумрак/полусвет: кухня выныривает из громоздкой тьмы, белый пласт морозильника встречает его, словно прилипчивый, влюбленный пес, а задернутые плотные шторы напоминают о важном. Никто не должен знать.       — Доброе утречко, Очи… Как спалось? Мне опять снился этот пьяница и Сенсей. Надеюсь, когда мы с тобой закончим, эти сны прекратятся, хотя… Верится слабо, да.       Налив из чайника себе немного кипяченой воды, он пьет и вздыхает. Затем вздыхает и снова пьет. Кислый вкус изо рта не уходит. Рельсы шрамов на спине ноют нестерпимо. Скорее всего это ни с чем не связано. Точно-точно ни с чем не связано.       Однажды Очако заставила его сходить к врачу, и ничего из этого не вышло. Ни хорошего, ни плохого. Ему просто сказали, что боль фантомная и все тут. Еще ему сказали, что лучше бы показаться консультанту.       Обсудить с ним произошедшее раньше и происходящее сейчас.       Обратился ли Изуку?.. Естественно, нет. Дело было не только в том, что у него уже был в жизни мужчина, который бдительно следил за его деятельностью, и ещё кто-то ему был не нужен. Но еще и в том, что никакого желания раскрываться у него не было.       Даже детективу Тодороки он раскрываться не стал, хотя и рассказал фактов о себе больше, чем кому-либо вообще рассказывал. Это было неприятно, это было неправильно и это было ложью, однако, по-другому поступить было просто нельзя.       После того, как Очако сообщила в полицию, что его мать пропала, Изуку пришлось лгать неприкрыто и наскоро. Никакого другого выхода не было. Только подделка документов о смерти отца, подделка свидетельств о затяжной депрессии матери и ложь.       Большая-большая ложь из-за женщины, которая решила, что лезть не в свое дело — хорошее решение.       — Нет, у меня все в порядке, девочка. Ну, вот только не начинай, хорошо?.. Да, немного болят, но ты же знаешь, что это… Я уже ходил к врачу, Очако, и больше деньги тратить не стану. И ругаться с тобой тоже… Я сказал, нет! Я знаю, что это мое здоровье, и я разберусь с ним сам. А ты можешь дуться сколько угодно!       Со стуком отставив чашку на столешницу, он гордо хмыкает и уходит в ванную. Ссориться с самого утра ему совсем не хочется, но Очи так и норовит опять отправить его туда-то и туда-то. Исправить его. Переменить его. Переклеить его. Разрезать и сшить его иначе.       Изуку все ещё врёт ей, что подрабатывает в небольшой кофейне неподалеку от университета — хотя на самом деле только и делает, что зачастую на кортах сидя отсасывает, ведь колени ему пачкать определенно не к лицу — но ему совсем не стыдно за ложь. Себе Изуку не врет, что хочет сделать с Белым питоном то же, что с ним хотела сделать его девочка.       Когда была жива.       Ох, да, когда она была жива Изуку определенно приходилось претерпевать некоторые гонения и так много лгать… Теперь никто его никуда больше не гонит — преимущественно к мозгоправу, и с чего она вообще решила, что ему нужна помощь — а лжет он скорее из привычки. Да, мол, работаю в кофейне, детка, как-нибудь свожу тебя туда, нет-нет, ты же знаешь, я завязал, я больше не беру клиентов, больше не ползаю на «коленях» по туалетам университета.       Я завязал, дет-ка.       Потеряв желание завтракать и выходить на кухню вовсе вновь, Изуку всё-таки вымывается. Моет голову и растирает кожу мочалкой до покраснения. Теперь спина тихо, почти неслышно саднит, и это ощущение неожиданно перекрывает фантомную боль от плети, безжалостно врезающейся в тело. Гель для душа с ядреным ментолом приятно холодит кожу: головы, спины и головки члена.       Уже закончив и выключив воду, Изуку понимает, что ощущение свернувшейся внизу живота горячей, рычащей пумы не пропадет, и включает ее вновь. Пальцы скребут по кафельной плитке стены, пока он почти машинально надрачивает.       Изуку уже давно не мучается из-за того, что в нем нет той важной толики чувственности. В нем нет многого. Еще к примеру страха. Жалости. Чувств.       Приведя себя в порядок, он одевается у шкафа в коридоре и лишь после прокрадывается назад в спальню. Высокое кресло у компьютерного стола — его любимая вещь во всей квартире после трупа его девочки и малышки-Беретты. У него изогнутая слитная спинка, на подголовнике валик, а под ногами мягкая подставка. В свое время оно обошлось ему далеко не дёшево.       Плюхнувшись в кресло, он подкатывается к столу и тут же перехватывает мышку. Компьютер, подключенный к электронному ночнику, уже включился и нажав на значок нужной программы, Изуку открывает себе доступ ко всем взломанным им камерам. Стена над столом увешана мониторами, и его глаза быстро выискивают нужный.       На нем Белый питон — только-только проходит внутрь второго этажа склада, чтобы отдать несколько часов своего дня тренировке.       Широко усмехнувшись, Изуку подтягивает рукава тёмно-синей толстовки выше и поправляет капюшон. Он начал собирать информацию именно об этом мужчине и его окружении лишь два месяца назад — задолго до того, как Белый питон даже подумал о том, чтобы выкупить Падпараджу — но как же долго смеялся, только заметив: каждые выходные Белый питон заявляется в Иокогаму. Заявляется в джинсах и толстовке, со спортивной сумкой наперевес.       Заявляется на склад в паре кварталов от дома самого Изуку.       В том, чтобы поймать его, не было ничего сложно. Так же, как впрочем и в том, чтобы загнать в ловушку. Но ничего такого делать Изуку не собирался. Он все-таки был послушным мальчиком.       Выдвинув верхний ящик стола, Изуку подхватывает одноразовый смартфон и подключает к зарядке. Экран загорается, идет медленное включение.       Точно таких же мобильников у него в столе лежит около десятка — на всякий случай. Они настолько идентичны, что даже количество загруженных на них видеозаписей одинаковое. Тройка обличительных для Шимуры, парочка для Всемогущего и почти десяток — для Белого питона.       Прямо в хвост.       Понимая, что на зарядку потребуется около получаса, Изуку успевает сходить на кухню, похвалиться своей еще немного бурчащей девочке о том, как поживают его университетские дела и что, возможно, ему поднимут стипендию на три тысячи йен. Чтобы ровнехонько сто двадцать было. Еще он успевает поставить чайник, дождаться пока тот закипит и даже проветрить свою малышку.       Очако все также прекрасна и совершенна, когда Изуку поднимает дверцу рефрижератора. Голая, идеально выбритая и спокойная. Ее локоны все еще завиты, но все же лучше их не трогать. Теперь Изуку знает это — уже успел отломать ей замерзшую прядь, да.       Ее глаза открыты, а цвет воткнутых в зрачки александритов переливается тем самым оттенком, что был раньше у ее радужки. Теперь-то глаза Очако уже безжизненны. Безлики. Безэмоциональны.       Она пуста и заполнена формалином по самую маковку. Сверху укутана в холод настолько сильный, что даже сейчас, почти год спустя, ее тело все такое же красивое. Тонкая шея, изящные, не слишком явные ключицы, полные, сочные груди со все еще напряженными от холода горошинами сосков, мягкий, покрывшийся инеем небольшой животик и сочные бедра… Изуку засматривается на нее, скользит глазами, понимая, что это почти что искусство.       Даже красный алмаз, вложенный меж половых губ и переливающийся словно бы каплей свежей, яростной крови, не делал всю картину пошлее. Наоборот, словно бы наполнял ее первозданностью. Этой важной девственной первоосновой.       Щелчок чайника выводит Изуку из задумчивости. Он вздрагивает, улыбается уголками губ, а после отворачивается. Достав из холодильника парочку уже готовых онигири, подхватывает кружку чая и тащит все это в комнату. Даже невзирая на запах формалина, выскальзывающий щупальцами из морозильника, он все равно оставляет его открытым.       Чтобы немного проветрить.       Телефон заряжается на удивление быстро, и, перекусив, Изуку ловко выбирает нужное ему видео, удаляя все остальные, затем забивает в контактах один-единственный, свой настоящий, номер и пару раз хлопает в ладоши. После копается в нижнем ящике, выискивая из кучи странного хлама — которая успела собраться там буквально за половину недели — пакет на молнии. Внутри него все еще хранится тот самый пистолет Белого питона.       Все нужные ему отпечатки — все те, которые Изуку удалось только найти на стволе и рукоятке — он уже снял, и поэтому теперь осталось лишь вернуть оружие его владельцу. Проверив полный магазин и пересчитав все двенадцать патронов, он вытаскивает один, быстро прячет его в карман толстовки. Следом в карман джинсов летит заряженный, полностью готовый к использованию телефон. А за пояс — пистолет.       Скомкав пакет, Изуку швыряет его назад в ящик и захлопывает тот с характерным звуком. Подтягивает выше перчатки. В этот раз они с пальцами, полностью закрытые, но уже не черные — темно-зеленые. Очако сказала бы ему, что они оттеняют цвет его волос, но совершенно не подходят к толстовке, а мать сказала бы, что он выглядит как педик.       Но все же похвалила бы — он ведь так идеально вписывается в образ безликого мальчика-куклы, что принадлежит Сенсею.       Вписываться в какой-то образ Изуку не пытается. Знает, что птичка разума уже давно вылетела из его головы-клетки, но все еще пытается развлекаться. Пытается веселится. Пытается не бояться.       Рабства.       Насилия.       Унижения.       Иногда по утрам он просыпается от астматического беспочвенного приступа — ему кажется, что сейчас в квартиру ворвутся помощники Сенсея, скрутят его и вновь повезут туда. Ему кажется, что сейчас в квартиру войдет Сенсей и вновь прикажет раздеться, а затем подхватит плеть.       И спина вновь разойдется, словно по шовчикам. Мясо повиснет лоскутами. Кровь зальет весь пол спальни и немного выльется в коридор.       Изуку боится этого и смотрит с улыбкой страху в лицо. В последний раз скользнув взглядом по мониторам, он кивает сам себе и уходит. Напоследок заглядывает к Очако, дарит ей мягкий поцелуй — коснувшись губами собственных пальцев, после касается ее инеистого, бледного лба — и закрывает морозильник.       Дорога до нужного склада почти не занимает времени, но как бы Изуку не хотелось сразу забраться на потолковые балки, вначале он тихой мышью пробирается внутрь. Белый питон все еще разминается, прямо сейчас со скакалкой и, за тихим, мерным щелканьем той, не слышит, как Изуку подменяет его пистолет, лежащий на скамейке не слишком далеко от входа, на другой его же пистолет.       Тот первый он прячет глубже в складки снятой одежды. Если мужчина решит пострелять, он точно схватит оружие, что лежит сверху. Не станет копаться в вещах.       К тому же он ведь даже не подозревает… Даже помыслить не может… Уже на выходе из широко помещения, оборудованного под тренировочный зал, на втором этаже склада Изуку оборачивается и дарит напряженной спине Белого питона усмешку.       Тот настолько смешон в своей поверхностности, в своем легкомыслии. Будто бы никто и правда не смог бы отследить его путь до Иокогамы, вот дурень.       За углом Изуку скрывается как раз вовремя — Белый питон резко останавливается, обрывает череду прыжков и оборачивается. Но никого не видит. И просто продолжает заниматься.       В это же время Изуку вываливается наружу, обходит склад и быстро, ловко забирается по боковой лестнице. Он все еще не понимает — это уже десятый его поход сюда, ведь Изуку прекрасно знает, что драться на неразведанной территории смерти подобно — для чего тут эта лестница, но, возможно, изначально склад хотели сделать двухэтажным лофтом. А потом просто отказались от этой идеи, ведь буквально через дорогу начинался порт, и вряд ли тут действительно можно было бы нормально высыпаться.       Даже живя в нескольких кварталах от порта, Изуку все равно иногда слышал отголоски вытекающего отсюда во все стороны шума.       Вскарабкавшись на самый-самый верх, Изуку осторожно забирается в заведомо и давно приоткрытое им же самим окно и оказывается внутри. Белый питон оборудовал свой тренировочный зал удачно и крайне удобно: весь первый этаж безлик и пуст, заставлен каким-то коробками, стеллажами и другим мусором, на винтовой лестнице, ведущей на второй, установлено несколько до смешного очевидных ловушек, а на втором этаже как раз и обустроен сам зал. Пол застелен татами, на стойке у стены скакалки, гантели, перчатки, рядом несколько запасных боксерских груш, одна подвешена под потолком, вдоль стен бегут деревянные скамейки.       Осторожно и тихо присев у самого окна, Изуку мягко прикрывает его назад, как было, затем смотрит вниз. Высота пугает, и в самый первый раз прыгать было чертовски страшно, но сейчас он уже приноровился. И правильно, не травмоопасно приземляться, и шустро бегать по достаточно широким потолковым балкам.       Иногда ему и самому казалось, что Белый питон какой-то необычный, какой-то особенный — из-за всего этого внимания, которое Изуку ему уделял — но это не было правдой. Так же досконально и выверено медленно Изуку готовился к каждой своей краже и к каждой своей возможной драке на чужой территории. Касалось ли это других якудза или же просто было связано с посещением подпольных ювелирных контор.       Ключицы его девочки уже давно были усеяны россыпью из пяти однокаратных бенитоитов*, которые он выкрал у зарвавшегося, слишком по-панибратски дружелюбного Мика — его имя было совершенно другим, а кличка была лишь такой же данью его притворству, как и дружелюбие: Изуку видел его в ярости лишь один раз, после той кражи, и больше с ним связывать он не собирался никогда, ради собственной же сохранности. Камушки эти были дорогими и чересчур редкими, но инеистую кожу его девочки они оттеняли идеально.       Белый питон не был чем-то примечательным. Не жадный, но трусливый глубоко внутри, он был лишь очередной ступенькой к собственной свободе Изуку.       Хотя нет… Примечательность у мужчины одна все же была. Изуку уже знал, что когда разберется с Сенсеем, вырезать всех этих похабных, мерзких якудза он начнет именно с Белого питона.       Уж больно тот был отвратителен и ненавистен ему.       Убедившись, что остался незамеченным, Изуку ступает на первую балку. Стоит отдать строителю и проектировщику должное: все балки закреплены просто идеально. Не ржавеют. Не скрипят.       Будто бы созданы именно для того, чтобы переступать по ним так аккуратно, незаметно, подбираясь к добыче все ближе… И ближе… И ближе…       Впритык.       Он уходит в полностью противоположный угол в отличие от того места, откуда пришел, а затем затихает. Белый питон уже отложил скакалку и как раз натягивает перчатки. Изуку видит капли пота между его голыми лопатками, видит рисунок на его спине и довольно облизывается. Ему все еще интересно какого размера член у этой зарвавшейся, трусливой змеи в напряженном состоянии. Вряд ли большой, но и не маленький точно.       Может быть около сантиметров восемнадцати.       Неторопливо устроившись на балке сидя, Изуку свешивает ноги и покачивает ими. Тьма проглатывает его и все то место вокруг, а на улице облачно да и окна лишь под потолком, так что его тень не сможет его выдать раньше времени. Но даже если вдруг Белый питон и захочет запрокинуть голову… Изуку не переживает.       Он дает мужчине пару десятков минут, чтобы разогреться с грушей, и только после, уже немного заскучав, поднимается назад на ноги. Отступает в тень, говоря так тягуче, негромко:       — Ты убил их все-ех…       Эхо разносит его голос по всему этажу, а мужчина каменеет мгновенно. Но не дергается. Даже не оборачивается, болван.       — Ты их всех убил. Всех убил. Всех убил. Всех убил.       Напевая словно песенку, Изуку дожидается пока Белый питон поднимет голову, а затем разражается довольным, свободным смехом. Он все еще стоит в тени и пока что не двигается. Белый питон стягивает перчатки, но бинты не разматывает. Медленно отступает в сторону скамейки у входа и пистолета. Медленно-медленно. Настороженно.       — Какого это было, а?.. Они умерли из-за тебя, а ты как относился халатно ко всему происходящему, так и относишься… Неужели, тебе совсем не совестно, а, Каччан?       Стоит лишь позвать змею по кличке — собственноручно созданной ради такого уничижительного обращения к старшему поколению — как та тут же кидается. Перчатки летят в сторону, Белый питон срывается и подхватывает пистолет быстро.       Снимает с предохранителя.       Его рык такой мерзкий. Неприятный. Некрасивый.       Изуку уверен, что когда будет убивать его, засунет маленький такой ножичек ему в рот, а после в глотку. Осторожно. А вытаскивать не будет. Чтобы Белый питон дышал, но страдал от боли.       — Декаданс!       — Нет, ну ты догадливый, конечно, милый. Будто бы кому-то еще кроме меня ты нужен. В последнее время я начал задумываться, отчего же в ваших кругах так тихо, а после понял! Никто не хочет связываться с таким слабым мальчишкой, как ты. Ведь это ты виноват в их смертях!..       Не желая словить пулю, Изуку срывается и мягко, почти неслышно перебегает по балкам немного в сторону. Они пересекаются, поддерживают друг друга и его тоже. Подошвы новых, темно-темно бордовых кроссовок мягко пружинят.       — Я не стану спускать тебе с рук…       Даже не слушая чужие речи — рычание, Изуку, у него нет стальных яиц, но у него есть рычание, бедный малый — он разражается смехом заливистым. Белый питон все еще пытается разглядеть его, переступает, кружит по залу, но смотрит совсем в другую сторону.       Эхо дезориентирует его.       А Изуку смеется. Затем срывается:       — Ох, я уверен, что они умерли быстро, знаешь, милый… Всего лишь взрыв. Хотя нет-нет, стой. Те, что были в эпицентре, умерли быстро, но те, что горели… Они снятся тебе? Ты хотя бы немного чувствует себя виноватым, Каччан?       Все же питоном он назвался зря. С рычанием, имеющим так много оттенков, мужчине больше подошла бы кличка волка. Или пса.       К примеру, вот сейчас. Только Изуку договаривает, как тут же ему ответкой прилетает подбитый, раненный рык. Он слышал такой лишь однажды — в передаче про животных, где волка подстрелили на незаконной охоте.       Зверь рычал, но постепенно переходил в вой. У него не было стаи. У него никого не было, и он был ранен.       Раненный зверь всегда уходит в подполье, потому что знает, что раненным биться не сможет.       — Заткни свою грязную пасть, мальчик! Я вырву тебе язык, если только ты посмеешь…       Белый питон тоже был ранен тогда. В двадцать семь он исчез и полгода зализывал свои раны. Лелеял их. Скрупулезно присматривался к себе и выжидал, когда же все заживет.       После вернулся весь такой яростный, грозный, сильный, но… Напуганный. Тихий. Изуку смотрел на него, уверенно держащего пистолет, и не видел этого испуга, но знал, что он есть. Он внутри. Он на подкорке.       И им можно манипулировать.       — Посмею что, Каччан?! Подорвать тебя вновь? Убить их всех? Вырезать? Ты даже не знаешь моего имени, ты беззащитен передо мной, а я… Я тут, милый. Будь добр, развернись ко мне чем-то кроме задницы.       Добавляя ехидства в последние слова, Изуку также понижает и голос, чтобы эхо не дискредитировало его противника так сильно. Белый питон оборачивается резким рывком и больше не говорит.       Стреляет.       Изуку, напряженно ожидающий именно этого, срывается с места буквально за мгновение до. На его губах расцветает широкая усмешка, и не пропадает, даже стоит ему осознать: пули рикошетом от балок отлетают во все стороны.       Словно какая-то высшая сила охраняет его, он перескакивает с балки на балку без страха, быстро-быстро перебирает ногами, балансирует. И не оглядывается, не смотрит вниз — лишь вперед.       — Ты убийца, Каччан! Но ты не просто убийца, ты убиваешь своих же!.. Это ведь ты сжег их всех! Это была лишь твоя вина!       Его голос разносится под потолком веселым, довольным криком и перекрывает даже звуки выстрелов. Тех самых, которые Изуку считает. Уверенно и задиристо.       Уже на восьмом он замедляется. На десятом останавливается вовсе. А на одиннадцатом делает вид, словно совсем случайно соскальзывает… Тело летит вперед и вниз, ему удается ухватиться за переднюю балку и немного притормозить падение, но держится Изуку за нее не дольше мгновения. Затем легко разжимает пальцы, чувствует этот секундный скрип кожи перчаток и приземляется на татами кошкой.       — Одно гребанное. Лишнее. Движение. И я прострелю твою сраную башку, ты понял меня, блять, малолетний ублюдок! Я размажу твои сучьи мозги по стене, ясно?! Прострелю тебе твои сраные ноги и руки и после возьмусь за твою тупую голову!       Белый питон орет не своим голосом, но ближе, чем на десяток шагов не подступает. Держит Изуку на прицеле. Дышит так шумно, гневно и обозленно.       Облизав пересохший рот, Изуку рассматривает его покрасневшее лицо и широко расходящиеся ноздри. Медленно-медленно он выпрямляется на ногах, поднимает руки вверх. Широко улыбается.       И сразу рот не открывает — умереть все-таки не хочется. Вместо этого Изуку дает Белому питону время. Минута молчания, затем две. Тот остывает медленно, будто бы нехотя и разглядывает его. Бросает уничижительное:       — Тощий пизденыш… Тебе хоть восемнадцать есть, блять?       Изуку улыбается невесомо и головой качает, но вслух не говорит никакой конкретики. Он уже давненько выучил, что любая информация о себе — табу. В любой форме. В любом проявлении.       Поэтому он переходит сразу к делу. Терять время не хочется попусту, а внимание, которого Изуку так жаждал, уже привлечено к нему полностью.       — У меня есть к тебе деловое предложение, милый. Даже не так: бизнес-предложение.       — С чего мне слушать…       — Тш-ш. Тихо-тихо, я еще не договорил, Каччан. С твоей стороны перебивать крайне невежливо, ты знаешь?       Изуку обрезает его резко, быстро и головой качает. Покачивает указательным пальцем в воздухе, все еще не опуская рук. После чуть откашливается, переступает с ноги на ногу… Нарочно раздражает Белого питона, потому что Белый питон нужен ему горячим. Буквально горящим.       Когда мужчина загорается, ему всегда сложнее пробиваться мыслями сквозь дебри беснующихся эмоций, и именно на этом пытается играть Изуку. Белый питон слишком умен, но его несдержанность… Ох, она играет с ним крайне глупую шутку.       Что тогда, в клубе, когда он позволил забрать свой пистолет. Что сейчас.       Нет-нет, Изуку не взял с собой пушки, но все же и с пустыми руками не пришел. У него были козыри. И он сам был козырем. Предупреждая чужой нетерпеливый рык, Изуку все же начинает говорить как раз вовремя.       Мужчина напротив уже зубами поскрипывает — бесится.       — Тот взрыв, что случился тогда… Это была поистине трагедия, Каччан, и не мне тебе об этом рассказывать. Нет-нет, подожди!.. Если ты сейчас выпустишь пулю мне в голову, ты даже не сможешь нажиться на этом. Это ничегошеньки тебе не даст, а нервные клетки, уже потраченные… Они ведь не восстанавливаются, милый, знаешь. Мне очень не хочется, чтобы ты случайно умер раньше, чем… Раньше времени, Каччан.       Изуку улыбается так мило и чуть не оговаривается. Знает, что ему ни в коем случае нельзя позиционировать себя как явную, серьезную угрозу, каковой он и является, ведь тогда весь сок этой миниатюрной войны просто испарится.       Пусть Белый питон его недооценивает. Пусть злится.       Это будет полезно. Изуку.       — Я предлагаю тебе сделку. Я из благих, бескорыстных побуждений найду для тебя того, кто заказал тот взрыв, а ты…       — Я справлюсь и без твоей помощи, мальчик! Твоя сделка — галимая херня, и если ты думаешь, что я тебе поверю!..       Изуку несдержанно качает головой и вздыхает. Потирает переносицу, приспустив одну руку. Белый питон так и не продолжает, лишь скалится, щерится… Щелкнув зубами уже раздраженно, Изуку говорит жестче:       — Ты не справляешься сам. Ты жалок и труслив. Тебе три блядских десятка лет, милый, и ты в самой заднице социальной лестницы! Сколько прошло, а?! Четыре года? Или уже почти пять гребанных лет?! Ты не знаешь, кто подорвал вас! Ты нихуяшеньки, блять, не знаешь, и не пизди мне прямо в лицо, ясно?! Твой пиздеж может кому другому и зайдет, но не мне. Каччан.       Вскинув руку, Изуку беспардонно указывает на мужчину пальцем, в отвращении кривится, а затем опускает руку вниз — переложенный в рукав телефон выскальзывает прямо ему в ладонь.       Белый питон тут же дергается, но не успевает и слова вставить.       — Я кое-что покажу тебе. Не трусь, он не взорвется.       С насмешкой в голосе Изуку чуть закатывает глаза, но тут же отвлекается. Он находит нужное видео быстро. Пока что не включает. Лишь медленно-медленно приседает, перехватив чужой взгляд и не отпуская его, а затем пускает телефон по поверхности татами.       Тот скользит идеально, и уже через мгновение оказывается в чужой руке.       Изуку говорит:       — Включи его. И посмотри на того, кем Токио могло гордиться когда-то.       Белый питон его не слушается, и это впрочем не удивительно. Он выжидает, смотрит прямо в глаза и выжидает. Будто бы пытается по одному лишь выражению лица Изуку понять, что тот задумал.       Но ведь это такая глупая затея. Белый питон берет ее во внимание уже второй раз подряд, а Изуку лишь широко-широко ему улыбается. И медленно охлаждает голову, молча коря себя за этот взрыв раздражения.       «— Что ты мямлишь, я не слышу, сука!..»       Мужчина все-таки включает его. Изуку переступает с ноги на ногу, чувствуя, как внизу живота воротит от боли до удовольствия и обратно. Не то чтобы у него встает каждый раз, когда он смотрит именно это видео, но все же он определенно наслаждается.       На нем Белому питону двадцать пять, и он необуздан. Он дик. Он умен и храбр.       Еще он свободен. Но это не та свобода, в которой живешь и которой можешь пресытиться. Возможно, именно в ней и дело — Изуку тут не очень сведущ. Возможно, дело именно в этом рвении. В этой жажде никому не подчиняться. В этом ненасытном желании самостоятельно руководить собою же.       «— Я спрашиваю, где гребанные деньги, Минору?! Где мои гребанные бабки, а?»       Именно оно и является, скорее всего тем местом, где им удается соприкасаться друг с другом — так Изуку кажется. Пока Белый питон смотрит на экран, Изуку смотрит на Белого питона.       Видео он помнит почти покадрово. Хотя помнить там и нечего. Качество камеры плохое, бездарное, вокруг темень подворотни и видно лишь, как вновь и вновь взлетает рука с окровавленными костяшками. Еще слышно голос.       Яростный.       Яркий.       Без грамма страха.       Без его жалкой тени.       Сейчас Белый питон уже не тот. Он сломался, затем вернулся, но прежним никогда не станет. А ведь так усердно пытается вывернуться/извернуться да через собственный зад вылезти, только бы вернуться в прошлое, в котором у него было все.       Кто бы мог подумать, что эту змеюку можно переломить таким легким способом.       «— Нет, больше времени я тебе не дам, сука! Слышал у тебя есть дочь, Минору?! Твоя блядская дочь, да. Сколько ей, а? Сколько этой суке? Она знает, что ее папочка высранное говно, которое не в состоянии защитить ее?! Она знает это, а, блядь!»       Мужчина медленно глубоко вдыхает, но не останавливает. Изуку почти видит эти отблески голода в его глазах. Тогда он был свободен и никто не был ему указом, а сейчас он до сих пор таится.       И ссыт по углам безмозглым, побитым псом.       «— Ну ничего. Я расскажу ей, какой ее папочка мудак, хорошо, Минору?! Я ей расскажу, да… Что ты, уебок, пищишь?! Нет? Не надо? Раньше надо было думать, срань собачья!»       Изуку прикрывает глаза и сглатывает: вязко/довольно. Секунда и слышится тихий выстрел — видео обрывается.       Белый питон говорит:       — Я слушаю тебя, мальчик.       А Изуку так лыбится, словно рождество и куча подарков. Качает головой, коротко хихикает. Но тут же отвечает:       — Я найду того, кто сделал это, милый. Найду его для тебя. А ты отплатишь мне за это Падпараджей. По-моему обмен равноценный, просто чудный, по-моему. Конечно, камушек дороговат, но ты знаешь… Я тебя жалею. Тебя, твое здоровье. Ты ведь уже не молодой, а я украду безделушку и так, но… Негоже было бы дать тебе умереть с такой паршивой репутацией на плечах. Ты же и сам понимаешь, что она паршивая, Каччан, ну.       Изуку кивает пару раз, кивает, а затем медленно делает шаг в сторону. Белый питон откидывает телефон на татами, все еще держит его на прицеле и смещается с ним вместе. Изуку осторожно отступает к выходу. До того совсем недалеко, ведь он спрыгнул вниз в самом что ни на есть правильном месте.       Уже на половине пути Белый питон говорит:       — Телефон.       А Изуку лишь руками машет. Те все еще подняты, но все же он опускает их. Говорит:       — Нет-нет, что ты, Каччан. У меня таких еще много, а этот тебе для связи. Там забит мой номер. Как надумаешь чего, звони. Я уверен, мы с тобой сработаемся, милый.       Продолжая шагать и улыбаться, Изуку запускает одну руку в передний карман толстовки — осторожно. Пальцы обнимают пулю, улыбка становится такой хитрой, довольной. Мужчина все еще следит за каждым его движением и действием. Прицеливается словно точнее.       На самом пороге Изуку вытаскивает пулю и показывает ее Белому питону. Затем кидает в его сторону. И еще следом кидает:       — Кстати, совсем забыл… С днем рождения, Каччан!       Больше ему тут оставаться совсем не за чем, и Изуку срывается прочь. Бежит, перепрыгивая через ступеньки и ловушки-растяжки.       Мужчина мгновенно понимает, что ему кинули именно пулю. Резво и жестко он разбирает пистолет с полностью пустым магазином и заходится почти медвежьим ревом:       — Декаданс!       А затем яростно швыряет куски оружия в стену. Белый питон ещё не согласился на сделку, но даже если согласится, знает заранее: когда все кончится, именно он пустит зарвавшемуся мальчику пулю меж глаз.       Изуку уже на улице, и он смеется довольно, громко, думая точно о том же. Но и ещё кое о чем кроме: делать ему, конечно же, ничего не придется, ведь он уже и так знает, кто именно подорвал Белого питона.