big fucks small

      — Ох, блять… Ну вы только поглядите, кто здесь. Милый!..       Мат вырывается спонтанно, неосознанно, и Изуку даже рот рукой прикрывает. Черная маска скрывает его и так — в конце апреля неожиданно холодает, но даже так Изуку носит маску, чтобы скрывать лицо, а не только спасаться от холода — но жест все равно получается спонтанным. Вырвавшимся так же, неожиданно, как и ругань.       Белый питон сидит в машине, на заднем, белом-белом сиденье, а новый/иной/другой водитель удерживает дверь открытой. Та точно могла бы держаться и сама без лишних проблем, но мужчина все равно стоит около. Высокий, массивный, широкоплечий.       Он — залог того, чтобы Изуку даже не думал сбегать, но Изуку и не думает. Он стоит у дороги, а за его спиной — его же собственный университет. Ему определенно не нужны ни проблемы, ни лишняя шумиха.       Однако, ему нужна его жизнь.       Коротко и незаметно глянув по сторонам, Изуку замечает, что на него уже пялятся. Эти вонючие, мерзотные сплетники. Уже завтра по университету будут носится байки о том, что кто-то снял его, как дорогую, элитную шлюху, и снова на его милую голову посыпятся эти предложения о чем-то большем, чем минет.       Слушать их Изуку естественно не будет. У него есть одна работа. И две цены — кто хочет, чтобы он сглатывал, платит больше.       Идти на что-то большее ради денег он не собирается. У него ведь все еще есть уважение. Чувство собственного достоинства. И… Неа. Об этом Изуку даже не думал как-то никогда. Вначале просто нашел способ зарабатывать, после просто воспользовался им.       Никто не обвинял людей, вырезающих свиней ради мяса точно так же, как и Изуку не винил себя. Он не был пристрастен. И не получал удовольствия.       Ему просто нужны были деньги.       Так же, как Белому питону нужен был его вакагасира. Да-да, ведь именно за этим он сюда и явился — Изуку знал это. Подняв глаза поверх автомобиля, он мог видеть Тсукуйоми, что стоял по ту сторону четырехполоски.       У него все привычно схвачено, но даже так внутри вновь появляется это шебутное волнение: оказавшись впритык к осознанию, что мужчина может в этот раз не сдержаться, Изуку чувствует что-то приятное. Будоражащее.       Стоит взгляду вновь вернуться туда, в нутро автомобиля, как сладкое чувство пропадает. Глаза натыкаются на мужчину.       Белый питон выглядит привычно собранным, выглаженным и отпаренным, но такой Белый питон Изуку не нравится. Он не нравится ему никакой на самом деле, но все же даже у этого «не нравится» есть ступеньки.       Как в социальной лестнице: где-то в самом низу нюня Белый питон, который трусит перед взрывчаткой, а на самом верху заведённый Белый питон, который срывается на боксерской груше, после ухода Изуку со склада. Вот тот Белый питон — горячечный, грубый, горький и ни на мгновение не приторный — Изуку нравится больше всего.       Эта теневая копия — плохо пахнущий высерок и беспардонная пародия на оригинал.       И она, эта самая, теневая, говорит ему:       — Забирайся в машину, Декаданс.       А Изуку лишь коротко головой качает под капюшоном из стороны в сторону. На улице с каждым днем холодает так глупо — хоть и ненадолго, как только сакура подаст мельчайшие признаки цветения, тут же потеплеет мгновенно, это закономерность — но теперь его девочка все равно уже не гуляет с ним по улицам. Вместо того, чтобы раздеваться так постепенно/неторопливо, Изуку изо дня в день тянет поверх теплой толстовки еще и джинсовку, и его это безмолвно радует.       Раздеваться он не любит. Никогда не любил. Мало того, что некоторые шрамы забирались на плечи, так еще и в общем: оголяться где-то, кроме стен собственного дома, ему не нравилось.       Поэтому похолодание было безмолвно его любимым состоянием погоды в любом месяце. Весь закутанный в черное, замотанный во мрак — что джинсы, что толстовка с накинутой сверху джинсовкой, что негодяйские перчатки без пальцев — Изуку стоял перед открытой дверью Mercedes-Benz и лишь перекатывался с пяток на носки.       Его кеды были не черными, а Эйджиро был — им бесстыдно выкраден. Алая-алая ткань скрывала его, Изуку, ноги, пока он перекатывался на носки. С пяток на носки. А после обратно.       Вчера вечером, выходя из университета, он поймал себя на мысли, что вокруг какой-то неспокойный, искрометный пиздец. Прошел пару кварталов, застрял в подворотне, но спрятался — когда мимо проходил мужчина, выскочил.       До сих пор Изуку волновался о том, как же Белый питон подбирает кадры-то, если ему удалось вырубить самого Эйджиро, чертову питонью правую руку, почти без лишних усилий. Вначале — уже стоя над бессознательным телом и сознательно набирая телефон Тсукуйоми — ему с полчаса, наверное, казалось, что это какая-то умная издевка.       Может быть так Белый питон хочет его подловить, ну. Или же хочет затуманить его разум этой сладостью победы над более сильным противником.       Изуку просто поверить не мог в собственную силу и чужую слабость одновременно. А затем пришел Тсукуйоми, присвистнул, негромко да привычно хрипло проговорил из-под широкой птичьей маски:       — Хрена себе ты его вырубил!.. Сколько раз я тебе говорил, что монтировку приберегать нужно, Деку? Ты ее вообще всегда что ли с собой тягаешь?       После этого все вопросы у Изуку просто отпали. Он глянул на монтировку в своей руке, после на чужую кровавую «шишку» — хорошо еще Изуку почти не замахивался и почти не прикладывал силы, а то все, конец, только и оставалось бы, что ждать змеиной мести, да — и лишь широко улыбнулся. Кинув вещичку назад в рюкзак, подхватил тело за ноги.       Это все вчерашнее было совсем не сложно. Весь день Изуку только и думал, куда бы деть труп сайко-комон Сенсея — выбрасывать-то жалко совсем, такой прелестный мужчинка, ну, к тому же сколько Изуку сил потратил на то, чтобы до него дотянуться, а после и застрелить, умахался весь — и Эйджиро появился как нельзя кстати. В голове Изуку сразу сложился хорошенький такой, приглядный план. Как и Сенсея ткнуть немножко, и Белого питона поторопить.       И вот все это, все-все, было совсем не сложно. В отличие от того, что было сейчас: Изуку стоял, смотрел в нутро слишком дорогого авто и понимал одну очень простую и от этого не менее прекрасную истину.       Изуку понимал, что, если сядет туда, может уже не вылезти. Может не доехать до места встречи с Тсукуйоми. Может из машины просто больше не выйти и все тут.       Ведь такое тоже возможно — что Белый питон прикончит его прямо внутри. А после еще долго будет салон отмывать от крови. Он ведь белый все-таки.       И никогда раньше, ох, нет-нет, никогда раньше Изуку не был так близко к смерти. Прекрасно понимая это, он лишь улыбается шире.       Глаза опускает на миг, перебирая ногами — кеды красные и заметные. Слишком заметные. Может быть дело именно в них? Именно они его выдали так же, как когда-то Очако выдала его год назад какому-то безликому о-мавари-сану*?!       Ох, да-да, тогда она рассказала все да так неожиданно — Изуку безмятежно ужинал дома, когда она позвонила и сказала приехать за ней в участок. И он бы в жизни не подумал, что это может быть ловушкой. Тогда он был еще слишком хорошего мнения об Очако.       О девушках в целом.       Сейчас ничего хорошего в его мнении не было. Не сорвись это глупая-глупая баба, не побеги рассказывать правду, о которой и знать ничего не знала на самом деле, и не предай его… Она ведь была бы жива!       Но кому тут лгать, Изуку уже давно не знал. И не лгал — мертвой ему Очако нравилась много больше. Без патетики и фанфар, а еще без присвистов в спину. Он никогда бы не посмел тронуть ее и пальцем без ее желания, тело же ее воспринимал, как нечто почти священное.       Неприкосновенное.       И до чувственного прекрасное.       Мертвой она была лучше. А главное — больше не могла его выдать.       Может быть ему стоило выкинуть эти кеды? Мама всегда учила его, что выделяться не нужно. Не нужно лезть на рожон. Не нужно задиристо нарываться. Еще не нужно сопротивляться, не нужно кричать, нужно — чувственно постанывать.       Еще не нужно плакать.       Мама всегда учила его этому. Но по мнению лично Изуку — все еще стоящего перед распахнутым зевом слишком непозволительно дорого автомобиля не нерешительно, скорее уверенно в том, что это ему не пойдет на пользу — яркие цвета были для него странным пережитком прошлого. Того самого, где у него были яркие игрушки и шумные игры.       Того самого, где он не боялся двигаться.       И боялся считать на спине швы.       Не делая и шага в сторону машины этими самыми яркими/неуместными кедами, Изуку смотрит на мужчину прищурившись. Бояться он не боится вовсе, но все же решает попытать удачу. Вдруг сегодня ему везет, вдруг у Белого питона — чью правую руку выкрали безжалостно и нагло, хотя стоит сказать, что Эйджиро его преследовал, Эйджиро его преследовал, вот что, и он виноват сам — сегодня хорошее настроение. Лишь поэтому он кидает беззаботно:       — Достань пистолет. Разбери. Разбросай свинец по полу, а после собери с пустым магазином. Я не идиот, Каччан, я…       — Шоджи, затаскивай его внутрь. Я устал ждать.       Вот так вот это и случается. Изуку уверен, что так и никак иначе: просто идёшь себе по улице, а уже в следующую секунду тебя хватают за шкирдашник и грубо засовывают в автомобиль с затемненными стеклами. Дверь захлопывается.       Белый питон смотрит не моргая и сидит в той же позе, в какой Изуку наткнулся на него в их первую встречу. На дне его зрачка такая живая ярость, что Изуку даже вздрагивает. И все равно довольно лыбится, медленно снимая верёвочку маски с одного уха и спиной на закрывшуюся дверь опираясь.       До того момента, пока водитель не усядется на место, мужчина не произносит ни слова. Изуку мог бы кричать и бежать, но не делает этого.       Он уже украл Эйджиро, так и к чему теперь вся эта беготня? Злить змей опасно. Всегда нужно знать/видеть/чувствовать тот самый момент, когда лучше остановиться. Замереть.       И улыбнуться.       Изуку улыбается широко, довольно. Коротко посмеивается с чужого лица и с того, как у Белого питона рука вздрагивает. А все-таки то улыбается.       Перед глазами все еще стояло это странное выражение чужого лица — Эйджиро был выше его на совсем немного, Изуку хоть и был мальчиком маленьким, но все же имел совесть — когда мужчина обернулся и понял, что его раскрыли. Он был нерасторопен. Он не воспринимал Изуку всерьез, и Изуку просто стукнул его по голове монтировкой, да.       Ведь зачастую — где бы и что бы не случалось — дело было не в силе. Дело зачастую было именно в скорости.       Кто успел, тот и жив.       И на самом деле его это — все произошедшее — огорчало в столь же большой степени, как и радовало, ведь никто не воспринимал его всерьез. За его голову была назначена почти астрономическая сумма, но кем? Никто не знал.       Изуку был уверен, что эту сумму назначил Всемогущий или же Сенсей. У кого-либо еще вряд ли были бы такие деньги и такая мощь, чтобы справиться, но… Это не был Всемогущий. Всемогущий был чист и порядочен, словно истинный ребенок, а Изуку был тоже — ублюдосом последним.       Награда за его голову была назначена Сенсеем, точно Сенсеем, но вот чего Изуку понять не мог: для чего. Зачем. Почему. Нет-нет, прикрытие это было определенно стоящим и железным, однако, все равно иногда Изуку был напряженным.       И вот за его голову могли дать Падпараджи две, если не три, а ни один из этих пентюхов, из этих тупорылых, мерзких, грязных, безбожных, непереносимо уродливых… Тихо.       Ни один из них все еще не воспринимал его всерьез.       Для них Изуку, видимо, был неким шутником. Фокусником, может.       Уморительно.       И это было просто восхитительно. Просто унизительно.       Водитель — Шоджи, да — возвращается на свое место, закрывает дверь и тут же нажимает кнопку: все двери закрываются следом. Изуку не обращает внимание ни на это, ни подергивающееся чувство задетой гордости.       Ему, как никому другому, хочется быть оцененным по достоинству. Хотя одновременно и все еще хочется быть на шаг впереди.       — Ты снова хочешь угостить меня коктейлем, Каччан? Ох, это так мило с твоей стороны! Только не очень долго, дома меня ждёт моя девочка, знаешь… Я должен и ей уделить немного времени, не все же тебе, милый.       Пока мужчина сидит привычным полу боком, Изуку подгибает под себя ногу и усаживается к нему непосредственно лицом. Стаскивает рюкзак, устраивая его на полу, у сиденья.       Он знает, что ему хотят сказать и высказать, но Белый питон все молчит и молчит. Выглядит разъяренным и словно бы просто не знает с чего начать. Изуку не позволит давить на себя по-настоящему. Автомобиль отъезжает от его университета и разворачивается, почти сразу вливаясь в поток машин. От Мэгуро до Синдзюку не так далеко ехать, и отчего-то Изуку почти уверен, что везут его именно туда. В то самое логово, где он украл записи с камер.       В то самое логово, из которого сегодня, возможно, уже не выйдет.       — Ну же, Каччан, давай!.. Ты не сможешь сидеть всю дорогу молча, мне будет ску-учно.       Изуку только-только руками дёргает в таком разочарованном жесте, как Белый питон тут же срывается. Словно чеку кто выдергивает, а затем случается взрыв — мгновенный. И мужчина также: дёргается вперёд, к нему, перехватывает за горло, упирается другой рукой в бедро, используя его как опору. Имея не маленькие габариты, он оказывается действительно тяжёлым и его ладонь давит на бедро Изуку до искрящейся перед глазами боли, но тот даже не вздрагивает.       Улыбается ему прямо в лицо, чувствуя, как его опять окатывает этот табачный смрад и запах туалетной воды. Богатенький трусливый подонок.       — Что ты, блять, сделал с ним? Ты думаешь, выводить меня весело, Декаданс?! Думаешь, это весело, я тебя спрашиваю?! Сука!       Пальцы мужчины сжимают его горло, но основное давление идёт ладонью на кадык. Изуку закашливается, хрипит тихо и дернутся пытается, но лишь раз. Подняв одну руку, он хватает ею рукав чужого пиджака, однако, даже не думает освободить свое горло. Лишь посмеивается.       Точнее пытается.       — Ты…не умеешь…души-ть, хах-ха.       Вторая рука Изуку вскидывается неожиданно резко. Пальцы не могут обхватить сильную шею мужчины полностью, но Изуку давит на одну его сонную артерию, перекрывая ее. И все еще подхрипловато смеётся, пытаясь задыхаться не настолько очевидно.       Его глаза начинают слезиться, но все же он успевает заметить как чужая ярость вырывается с глубины зрачка, вскидывается. Белый питон не боится умереть, но боится взрыва. Белый питон боится потерь.       Оттолкнув Изуку довольно грубо, мужчина перехватывает его руку со своей шеи и хватает за пальцы. Далеко не отодвигается, все ещё не давая ему достаточно пространства для маневра. Зачем-то ждёт пока тот откашляется.       — Это было слишком интимно, Каччан. Не делай так больше, иначе я могу надумать себе невесть что. У меня вообще-то есть моя девочка!..       Чуть недовольно качнув головой, Изуку кривится, скалится, пытаясь размять бедро свободной рукой. Он будто бы и не замечает, что находится в шаге от переломанных пальцев, но на самом деле просто упорно делает вид.       Белый питон в любом случае держит его левую руку, так что ущерб будет не велик. Хотя и довольно неприятен.       — Один вопрос — один палец, Декаданс. Шутки кончились, но если ты этого ещё не понял!       Изуку смеётся неожиданно заливисто и только головой качает. Вздохнув, он немного сползает — хотя с места не сильно сдвигается, обе его ноги так или иначе упираются в бедро Белого питона, и на самом деле тот много-много ближе, чем вообще можно, а все равно Изуку будто этого совсем не замечает — устраивается себе удобнее. Поводит пальцами, скованными чужими, горячими и грубыми.       Белый питон смотрит ему прямо в глаза, но все же при этом смотрит и на его лицо в целом. У Эйджиро был похожий взгляд, когда Изуку привязывал его к стулу на одном из складов Сенсея в Като: бессильная ярость, которая охватила бы все вокруг, если бы ей только было позволено.       Но не было.       Ни Белому питону, ни его помощнику.       — Так я вроде бы ещё и не шутил, знаешь. Тебе лучше бы снять мои перчатки, Каччан. Кровь не так просто отстирывается, ты знаешь!.. Будь добр, сним-ми.       Мизинец вскидывается острой болью да хрустом, и Изуку давится последним словом. Жмурится недовольно, носик морщит. Белому питону точно хочется, чтобы он кричал, но кричать от боли Изуку не приучен.       Он приучен молчать, терпеть, кусать губы.       В уголке правого глаза собирается слеза, и подняв свободную руку, он уже хочет стереть ее — не успевает. Мужчина перехватывает эту его руку и смотрит с довольной грозной ухмылкой. Ждёт пока скатится.       Такого представления Изуку ему за бесплатно показать не может и поэтому, склонив голову к плечу, вытирает влажную щеку о капюшон изнутри. Тот все ещё у него на голове, а перчатки все ещё на руках.       Белый питон говорит:       — Первый — за болтливость. Хочешь ещё что-то сказать, Декаданс?       Его взгляд буквально ликует чужим поражением, но лишь потому что он прекрасно справляется с самообманом. Думает, что вот сейчас, вот прямо сейчас ему удастся пересилить Изуку, победить его, вытянуть из него всю информацию и еще немного сверху в форме скулежа… Ох, если бы.       Если бы все было так просто, Изуку давненько был бы мертв.       Оскалившись и показав ровные ряды зубов, он опускает глаза ниже глаз мужчины, ему на грудь, и тут же смеётся. Улыбается вновь широко-широко, хотя палец и все ещё горит огнем, не давая нормально сосредоточиться.       — У тебя отвратительный галстук, милый. Это цвет крокодилова помета?       Белый питон ломает ему безымянный — хруст проносится тихой дрожью до самого плеча и заставляет зубы стиснуть на миг — а Изуку лишь посмеивается. У него дёргается глаз и уголки губ вздрагивают, соль набегает в нижних веках, но он все ещё не кричит. Он изгибается, глаза прикрывает и несильно бедрами подаётся вперёд. Пытается в возбуждение, но ничего не выходит вовсе, и приходится смириться.       Раз боль не перекрыть ничем, значит нужно ее просто вытерпеть.       На втором пальце Изуку становится неожиданно интересно до чего мужчина дойдет, чтобы выдавить/выскрести из него местонахождение Эйджиро. И ведь никто ему, Изуку, даже не поможет: двери машины закрыты, а водитель — Шоджи, кажется, да, новенький верно — будет безразличен точно. Да и с чего бы, он ведь тоже якудза.       Они едут по заполненным прохожими улицам. Они едут даже не дворами, но нет, никто и никогда не узнает, что творится внутри этой черной машины с белым, чистым салоном.       Боль, пульсирующая/агрессивная, сковывает руку до самого предплечья, а Изуку лишь вновь головой качает. Белый питон выжидает слишком долго. В следующий раз если кинется — возможно, фатально.       Прекрасно зная их инстинкты — змеиные и не только — Изуку не торопится подзуживать вновь. Он змееуст. Он умеет хватать змей за горло.       — Где он, Декаданс? Куда ты сунул его труп, уродец ты такой?!       Мужчина рычит, и его мимика такая яркая, такая откровенная. Яростный взгляд. Жесткость пальцев. Но выхолощенный, идеальный вид джентльмена: пиджак, брюки, рубашка, отвратительный галстук; так обманчив и так по-издевательски некрасив.       — Ты даже мысли не допускаешь, что он может быть жив, Каччан? Это так грубо, слушай!.. Я ведь не ты, я не ломаю п-паль…       Зажмурившись на оба глаза, Изуку медленно выдыхает и сжимает зубы, пока Белый питон издевательски стискивает его сломанные пальцы и выкручивает. И смотрит так требовательно, словно только и ждёт этой просьбы, мольбы.       Умолять Изуку не станет. Выдохнув, он продолжает себе болтать.       Дело его тихое и смирное заключается в том, что он никому зла не желает. И убивать ведь никого пока что не собирается. В Белом питоне слишком много странных, глупых и наивных надежд — это видно сразу. Но все еще не понятно, почему и зачем они там до сих пор сохранились, ведь даже глупцу понятно: если Эйджиро отправили на слежку, очевидно, что он может не вернуться.       Однако, мужчина ведь требует от него сейчас, требует буквально невозможное. Пока что говорить, где находит чужой вакагасира, Изуку не собирается. Ему хочется как развлечься — и это определенно нормальное желание, разве нет, его жизнь ведь ужасающе скучная, а тут хоть что-то интересное — так и остаться в живых.       Для того, чтобы остаться в живых, ему нужно вытерпеть боль и выждать время.       Белый питон никогда и помыслить не сможет, что он — все еще актер чужого кабуки.       И поэтому Изуку продолжает болтать. Продолжает смотреть в глаза напротив. Он знает и сам, что это вызов, что так не нужно, что так нельзя, но ничего поделать с собой не может. Выводить из себя этого недотепу кажется Изуку просто шедеврально веселым.       — Я между прочим все ещё жду твоего ответа, милый. По поводу нашей сделки, ты же помнишь, да? Прошла уже неделя — дольше тянуть с ответом нельзя, а ты… Тц-тц-тц. Ты же просто водишь меня за нос, Каччан. Мне такое совсем не нравится, ясно.       Мотнув головой, он вновь открывает глаза и поднимает свободную руку. Прочесывает пальцами собственные пряди, снимая, наконец, капюшон, а затем и маску со второго уха. Скомкав, Изуку прячет ее в передний карман да вздыхает.       Телефон все еще при нем, а значит Тсукуйоми уже отслеживает его передвижения, но за это волноваться не стоит. Куда, кроме как в свое излюбленное логово, мужчина еще может его повезти?..       Нет, мест, конечно, много, как в принципе и надежд Белого питона на то, что его логово — самое защищенное место не просто в Синдзюку, а во всем Токио. Именно поэтому Изуку уверен почти что на сотню, что привезут его туда и никуда иначе.       Затолкав маску поглубже — у него дома их, недорогих и чернющих, словно ночь, так же много, как и телефонов пустышек, но все же терять даже одну ему совсем не хочется — Изуку немного задумчиво хмурится, закусывает щеку изнутри. Говорить мужчине то, что тому нужно, он естественно не собирается, но понимает, что совсем забыл: остались ли дома еще онигири и хочется ли ему на ужин Гюдона, потому что если хочется, то нужно еще зайти за говядиной.       Надолго углубиться в собственные мысли Белый питон ему не дает — вновь пальцы сдавливает да так, что у Изуку чуть позорный вздох не вырывается. Но ему удается сдержаться. Вскинув на мужчину недовольный взгляд, Изуку коротко, неодобрительно качает головой.       А затем укладывает ладонь Белому питону на плечо. Тот все ещё сидит раздраженный и пытающийся спрятать удивление, мечущееся где-то в глубине глаз — видимо, не ожидал, что Изуку пойдет на кражу человека ради того, чтобы поторопить его с решением — но при этом смотрит так жестко, без жалости. Пытается сделать вид, что не боится, но будто бы Изуку станет ему верить. Глупый.       И схватив его за плечо крепко, уверенно, Изуку подаётся немного вперёд, говорит так заговорщически и с некоторым довольством:       — Я хочу есть. И мне нужно вправить назад пальцы. Если ты думаешь, что напугал меня — у тебя не вышло. Если думаешь, что я расплачусь от боли — закатай губу. У Эйджиро осталось не так много времени, милый. Времени до прихода Сенсея.       — Какая же ты сука!..       Изуку только хочет улыбнуться вновь, но не успевает. Его переломанная рука опадает, откинутая в сторону, а Белый питон сжимает свою в кулак и съезжает ему даже не по лицу, по голове.       Изуку теряет сознание. Но теперь он уже больше уверен в том, что хотел бы съесть на ужин.