big fucks small

      — Хей, Каччан! Вот уж не думал, что ты решишься набрать меня. Надеюсь, теперь тебе не придется менять белье?.. Мне бы не хотелось, чтобы из-за наших редких разговоров ты пугливо мочился в штаны, милый.       Изуку коротко, незаметно смеется и откидывается в кресле с удобством. Для него удивителен звонок Белого питона, но не слишком уж: этого стоило ожидать после той встречи в ресторане в Тюо, несколько дней назад.       После на удивление хорошо и спокойно прошедшей встречи.       Почти неощутимо постукивая кончиком указательного пальца по поверхности телефона, Изуку вздыхает неслышно. Не сказать, что он любитель телефонных разговоров — уж лучше он будет Белого питона сообщениями закидывать, да, так много увлекательнее, много-много не важной информации, оформленной в коротенькие, на один символ катаканы или хираганы, сообщения, вот же мужчина беситься будет, ух — но звонок удивляет.       И становится приятной неожиданностью.       После вчерашней ранехонькой — в тот час, кажется, весь-весь Токио, вот действительно весь и полностью, еще спал, только Изуку с собаками своими да голуби по улицам шароебились — вылазки в змеиное гнездо у него до сих пор болело буквально все, что могло, хотя Изуку и не был новичком. Он был ловким, быстрым, прыгал и в высоту, и в длину хорошо.       Отчего решил, что умеет управляться с альпинистским крюком, и сам не знал, но уже сейчас понимал, что повел себя идиотом настоящим. Прошло уже больше суток, и теперь боль была более локализованной, чем в первые часы, но лучше от этого не было вовсе. Браться ставить себе диагноз Изуку не стремился, но надеялся, что хотя бы ребра не сломал.       Прошлый счет за лечение был выплачен только вчера, и открывать новый у него не было, ну, совсем никакого желания.       Сейчас же перед ним висела череда привычных мониторов, и Изуку смотрел на них, но без должного внимания. Последние дни были довольно тяжелыми и сложными. Еще вчера с вечера он закупился сладостями и всякими вкусностями, и поэтому теперь просто расслаблялся в своем любимом, чертовски удобном кресле. На боковом, верхнем мониторе на повторе крутились серии Saint Oniisan, а из валяющихся на столе наушников раздавались голоса.       Стол был буквально завален упаковками из-под сока, фантиками и обертками — в такие моменты Изуку чувствовал странное, непропорциональное счастье, что Очако была мертва, иначе сейчас мертв был бы уже он сам. Сколько бы она не пыталась отучить его есть за компьютером и крошить на клавиатуру, Изуку все еще было легче покупать каждые полтора года новую, чем действительно кушать на кухне.       К тому же теперь на кухне кушать уже и негде. Теперь там все место занимает рефрижератор.       И Изуку не испытывает из-за всего этого каких-то противоречивых эмоций. Он не грязнуля, он умеет вести быт и заботиться о своей квартире. Невзирая на полутьму, которая царила в его спальне, еженедельно Изуку прибирался тут, выметал пыль, вымывал полы… Иногда он позволял себе развалиться перед мониторами с кучей маленьких и больших шуршащих пачечек, но после в любом случае убирал за собой.       Если бы Очако была жива, она бы никогда не приняла этого. Не смирилась бы. Не позволила бы.       Много Изуку для сравнения ведь не нужно было: он все еще помнил, что над смертью Очи не плакал, как над смертью матери. И совсем не горевал.       — А ты еще более дерзок на язык, когда не находишься рядом, да, мальчик?       Голос Белого питона переполнен довольством и бахвальством. Он перетекает Изуку в уши, и у того мурашки бегут по рукам, заставляя волоски вставать дыбом. Чужой баритон настолько урчащий и отъевшийся, что, кажется, руку протяни, и мужчина тут же начнет ластиться.       Руку Изуку протягивать естественно не будет. Как и тянуться сам впрочем. Помимо этого голоса — уебского, поистине уебского, Изуку растирает предплечья руками по очереди, чтобы только убрать это ощущение мурашек, ну — еще он слышит приглушенные звуки улицы, а значит Белый питон куда-то катится. На своей уебской тачке.       И со своим уебским голосом.       — А какое это тебе дело до моего язычка, а, Каччан?.. Я тебе отсасывать не буду, даже можешь не рассчитывать, милый. К тому же сейчас я в деньгах и не нуждаюсь совсем.       Оттолкнувшись рукой от стола, он раскручивается и чуть ли не растекается по креслу. Телефонный разговор делает все до странного интимнее, но скорее всего виноват сам Изуку. Его темная, тихая комната. Его одиночество, подкрепленное жужжанием рефрижератора.       Вчера ему не хватило сил устроить постирушку, а сегодня все выглядит таким ленивым. Но на самом деле больным. Боли Изуку не боится, но она ему не нравится на уровне более глубоком, чем тот же Белый питон.       Каждый раз кажется, что она делает его слабее.       Слабым Изуку быть не собирается. Ни-ког-да.       — Прямо совсем?.. Ну-ну, мальчик, врать не хорошо. Эйджиро нарыл для меня инфы. Я даже подумываю, чтобы купить тебе мороженое в качестве благодарности. Хотя, за что мне тебя благодарить, я и сам не знаю. Твое имя раскрылось так нелепо… Изуку.       Неприятная дрожь бежит по плечам и бедрам. Собственное имя никогда не вызывало в Изуку отрицательных эмоций, но в воспроизводстве Белого питона оно ему кажется совсем уж неприглядным. Неказистым и гадким.       Словно тот утенок, кажется. Или может кто другой. Сейчас Изуку уже не помнит многого из той литературы, что для него переводила и зачитывала ему вслух Очако, но это и не важно, ведь пересказывать ее ему не придется.       Потому что некому.       Недовольно поджав губки и стараясь лишний раз не двигаться, Изуку молчит несколько секунд. На заднем плане со стороны Белого питона нет ни разговоров, ни музыки. Лишь привычная тишина выбеленного салона и шум улиц — по ту сторону.       Когда под ребрами объявляется иррациональное желание быть там, Изуку не замечает, но гнать его не торопится. Рядом с Белым питоном постоянно внутри такое ощущение цветет, будто бы весь мир — подождет. Весь мир — неважен и мал.       Он там. По ту сторону, где бы вы сами ни были.       Вот какое ощущение цветет внутри, стоит Изуку оказаться рядом с мужчиной. Эта странная тонкая лоза безопасности и защищенности от всего, но не от Белого питона — она цветет у него в трахеях и извивается.       Стоит Белому питону скрыться с глаз, Изуку ее выхаркивает кровавыми, больными комками. И лоза оказывается лишь мерзотным, лживым червем.       А не чем-то возвышенным и приятным.       Но все же и с таким итогом, крутясь на своем ужасающе удобном кресле, Изуку чувствует, что хочет туда. Развалиться на белоснежных сиденьях, голову сложить на коленях этого жалкого, бесполезного мужчины и болтать без умолку о мелочи — новые вкусы мочи, прочитанная недавно манга, звездные сплетни или самые привлекательные айдору*.       Глупо? Да. Поверхностно? Еще бы.       Возможно, от этого именно Изуку боль и не любит — она заставляет его вспоминать о быстротечности жизни и близости смерти. Еще она заставляет его воображать себе многое. Это сравни отсутствию нормальных, достойных развлечений — иногда может показаться, что появляются чувства.       На самом же деле это просто скука. Обычное отсутствие нормальных, достойных развлечений.       Крутясь на своем кресле круг за кругом, Изуку толкается от стола кончиками пальцев. Колесики по полу не едут — все зафиксировано и установлено верно. Никудашеньки Изуку не уедет. Так и будет сидеть: с болью, сладостями и на одном месте.       — Не произноси его так. Это неприятно, Каччан.       Бурчливо пробормотав, Изуку чуть голову в сторону отводит. Теперь еще и бровки хмурит. Белый питон словно бы удивленно выдыхает, а после спрашивает негромко:       — Отчего это вдруг? Как сосать по углам в универе, так тебя все устраивает, а как я тебя по имени, так ты…       — Ох, так вот оно что! Только не говори мне, что это ревность, Каччан, у меня нет ни сил, ни настроения ехать и тебе меж глаз стрелять. — Изуку даже дергается от резкого осознания, но вспышку боли удается спрятать за резко вскинувшимся тоном голоса. Выражение лица, правда, прятать некуда, но и видеть его некому, поэтому он не волнуется. Медленно-медленно оседает назад в кресле, все еще смеясь с болью наперевес. — Только подумай, ну, тебе три десятка лет, а тебя задело, что я сосу и зарабатываю больше тебя?! Это так по-детски, Каччан, ты знаешь. Ничего личного, просто бизнес, милый.       Белый питон коротко взрыкивает, но отвечает не сразу. Изуку развлекается и осторожно вытягивает одну ногу из мудреного переплетения конечностей, которое он устроил на стуле. Он свешивает ее вниз, покачивает ею.       Улыбается самыми уголками губ.       Когда мужчина открывает рот, Изуку буквально слышит, как он потирает переносицу. Надо же.       — Это неправильно, и было бы странно, если бы новости о таком не задевали, мальчик. Я в твоем возрасте подрабатывал в кофейнях или же разгружал фургоны с продуктами свежими, знаешь. По-моему, это всяк приятнее, чем постоянно сглатывать.       — Ох-ох, Каччан, это все зависит от морали, ты знаешь? У меня нет столько сил, чтобы становиться кому-то рабом или прислугой, да к тому же за грошовые подачки. Все это блажь чистой воды, ведь…       Чувствуя, что вот-вот заскрипят чужие зубы, а после полетят головы, Изуку все равно продолжает говорить. И говорит. И говорит. Улыбка соскальзывает с его губ — это тема им не любима.       Ненавидит ли он ее? Нет-нет, что вы, ведь она приносит ему деньги. Однако, он ее все же не любит. И обсуждать с Белым питоном — у которого в зубах застрял этот привкус порицания, неодобрения или может этой поганой, мерзотной жалости — Изуку ее уж точно не собирается.       Ни-ког-да.       — Можно подумать, ты занимаешься чем-то другим, мальчик. Ты гребанная дешевая шлюха, и, спорить готов, напоминание об этом ты постоянно находишь где-нибудь у себя в рюкзаке или может между страницами тетради, я, блять, не знаю и мне посрать, они никогда не станут ценить тебя, потому что ты сосешь, ты, сука, это понимаешь?! Ты сранная шлюха, Декаданс!       Белый питон расходится не на шутку, а у Изуку глаза так сильно округляются. Неужели… Ой-ой, неужели эта ядовитая змеюка разочаровалась? Смешно.       Потянувшись вперед рывком и уже на боль даже не оборачиваясь, Изуку спрыгивает на пол и руку свободную в кулак сжимает. Его голос впервые становится по-настоящему грубым и яростным.       — Я работаю так, как хочу, и тем, кем хочу, милый. Если тебе завидно, то можешь зад себе вылизать, от меня ты нихрена не дождешься все равно. Пока мне нужны будут деньги, я буду их зарабатывать, и уж лучше тут, держа других за яйца, чем за барной стойкой, улыбаясь тем, кто польет меня говном и помоями, если только ему не понравится кофе. У тех, кто привык прислуживать, нет понимания к тем, кто привык властвовать. Кач-чан.       — Ты маленький кусок говна, что сейчас, блять, вякнул!       Поджав губы, Изуку кидает трубку мгновенно. Белый питон ни черта не знает и знать не собирается, а Изуку просто оправдываться не станет и все тут. Сенсей не довлеет над ним так уж сильно, чтобы бояться в нормальное место устроиться. Нет-нет.       Все происходящее — выбор Изуку. И было бы слишком глупо делать вид, что это не так.       — У меня от звука твоего голоса стигматы открываются, Каччан… Ну ты и уродец.       Коротко, разочаровано вздохнув, Изуку потирает поясницу — шрамы не ноют и на том спасибо, уж из-за чего-чего, а из-за этого ублюдка Изуку расстраивает не будет, ага — сквозь ткань футболки и смотрит немного хмуро на безжизненно тихий телефон в ладони. Белый питон его уже не слышит, но Изуку это и не нужно. Лишнее это уже.       Подняв голову, он оглядывается, трет лицо. Плюхнувшись назад на кресло неспешно, Изуку тянет к себе наушники. Телефон с лёгким стуком опускается на стол, глаза уже перекидываются на экран, и только-только Изуку решает отвлечься на серию, как телефон звонит вновь.       Осадок от чужой неожиданной злобы — никогда не станут ценить его, так Белый питон сказал, ну-ну, дорогуша, это еще посмотреть надо, кого забудут после смерти быстрее — пеплом покрывает его переваривающиеся внутри вкусняшки, и Изуку лишь вскидывает хмурую бровь. Номер на экране все тот же. И снимать трубку откровенно не хочется.       И всё-таки он снимает.       У них с Белым питоном еще многое впереди. И устраивать сейчас настоящий скандал — этакую семейную «сцену» патетики и драмы — без единой на то причины, а затем еще и губки дуть… Это не то что глупо да смешно. Просто лишь недальновидно. Нет ни отношений, нет ни обязательств…       Но у него грудина под футболкой синеет, а ребра исходят пятнами. Возможно, и стоило бы уже скорую вызывать, но Изуку усидчивый и сильный. Он вытянет себя из боли клещами или же за волосы. Синяки сойдут. Белый питон перебесится.       Сенсей умрет.       И все будет в порядке. Все вернется в норму, которой Изуку и не знал никогда.       Поэтому Изуку и снимает трубку. Пустяковая брань и бесполезные ссоры — привилегия отношений. Все эти склочные, грызущиеся парочки, которые только и умеют, что ебаться кроликами… Изуку это не нужно. Так и не вставив наушники в уши, он сползает по креслу и, потянувшись к ручке, поднимает сиденье повыше.       Ноги расслабляются. Стопы покачиваются в воздухе, пока пальцы перебирают пустоту в носочках.       В трубке лишь гулкая тишина и все тот же шум города приглушенный. Мужчина молчит, а Изуку первым не начинает из принципа. Пусть Белый питон скажет свое первое слово в этом новом телефонном разговоре и пусть подберет его так, чтобы оно не стало последним.       Ведь вновь хоть слово слышать об оборванной, словно тряпичный лоскут, теме Изуку не желает. А раз не желает, значит и не услышит.       Мужчина — омерзительный, трусливый, мерзкий и просто обворожительный до черта — подбирает свое первое слово слишком уж умело. В момент Изуку кажется, что он знает о нем самом все. И уже не первый год.       Но мгновение истончается, ощущение странное и ненужное исчезает, и вот на губах Изуку уже довольная, мелкая улыбка.       — Так ты против мороженого или как, мальчик? У меня знаешь ли еще множество дел на сегодня, а ты…       — Ты хочешь приехать?       Изуку даже дергается от неожиданности… Радостной. Удивление и легкий, предвкушающий страх скручиваются в груди, неожиданно распирая его. Как же давно не было в этой квартире гостей!       Покачивая ногами довольнее и чуть увереннее, Изуку вновь отталкивается рукой от стола. Продолжает крутиться на месте. Весь осадок стирается быстро и броско, словно его и не было, просто лишь потому что Белый питон говорит так уверенно:       — Я вообще-то уже на полпути. Все становится намного проще, когда знаешь имя, Декаданс. Так мне купить мороженого?       Изуку заливисто, весело смеется и на мгновение рот рукой прикрывает. Он помнит, что никто его не видит и что притворятся не нужно, но это, кажется, уже и не притворство. Его сердце бьется так сильно и гулко: не потому что это Белый питон, а потому что на стенах его квартирки появится чья-то чужая тень.       Тень кого-то нового. Другого. Не лишнего.       Один Изуку тут истинно задыхается.       Уже чувствуя, как весь организм вскидывается неожиданной энергией и эта жажда двигаться, что-то делать, немного прибраться… Жажда его под собой подгребает. Сразу Изуку не сдается, сжимая пальцами подлокотник.       И не шепча. Лишь бормоча так неверяще тихо:       — Так значит… Я могу поставить чайник, Каччан?       — Да, думаю, можешь поставить чайник.       В ответ ему прилетает усмешка довольная — незаметно хитрая, ох, Изуку-Изуку, у них ведь всегда с собой стволы-пушки, стальные яйца и ложь, все это ложь, малыш — и Изуку как потоком мощным ветра со стула сносит. Он скользит носками по полу, въезжает в кухню, тут же начинает набирать воды в чайник.       И уже ничего не отвечает. Просто висит на линии, слыша, как по ту сторону Белый питон что-то Эйджиро говорит, затем дверь машины — этой вычурной, сраной тачки, когда-нибудь Изуку подорвет ее ради смеха, но сейчас он так слепо верит, что к нему правда идут гости, ох, Изуку-Изуку — открывается и звуки улицы становятся ощутимее. Они тянут свои мерзкие, вонючие пальцы к чужому динамику, пытаются забраться в телефон Белого питона и помешать, оборвать их разговор, заполнив собой все место.       А Изуку не позволяет. Довольно себе лыбится, ставит чайник, разворачивается к Очако. Одними губами шепчет ей так чертовски радостно:       «У нас будут гости, детка. Я тебя познакомлю, уверен, вы сможете подружится.»       Казалось бы предвкушение бурлит внутри него и только лишь двоится с каждой секундой все больше, но Изуку себя не сдерживает. Насвистывает тихонечко, радостно. А глаз не может от закрытого рефрижератора оторвать.       Его квартирка Белому питону вряд ли придется по вкусу, но за это Изуку не переживает вовсе. Как и за свою девочку впрочем.       Мужчина ведь, как-никак, якудза. А еще он взрослый. И статный. И умный.       Ладно-ладно, Белый питон просто премерзкий мудила, но все же внутри у него свернулся клубочком тот, второй конец этой бездарной их с Изуку связи. Даже если он и удивится, кричать не станет. Ведь, говоря открыто, есть ли разница: хранить труп в холодильнике или, забив голыми руками, сбрасывать в порту?       — Так какой там, говоришь, у тебя этаж?       Изуку смеется вновь. Отступив от столешницы, он довольно крутится на месте. Дышать полной грудью сложно, поэтому он старается не торопиться, но двигаться ему теперь словно бы легче. И совсем не больно.       К нему ведь вот-вот заявятся гости!       — Ты сказал, что все узнал, Каччан, ну! Я не буду тебе подсказывать, дурашка.       Белый питон лишь фыркает неопределенно, но вместо того, чтобы ответить, лишь отдает кому-то по ту сторону линии приказы. Изуку думает, сказать мужчине, чтобы не смел тащить в его квартирку своих мордоворотов, но все-таки не говорит ни единого слова. Уж лучше пусть Белый питон придет, ступит на порог, а после все его подчиненные под его грозным взглядом развернутся и попрутся прочь.       Взглядом, который разгорится, потому что так того захочет Изуку. Точнее Изуку будет тем, кто его разгореться заставит.       — Мы могли посмотреть что-нибудь знаешь, милый. Или просто…обсудить. Думаю, ты согласен, есть несколько интересных моментов. Их стоило бы обговорить до того, как ты решишь действовать необдуманно или сунешь в меня свой член.       Только сейчас неожиданно вспомнив, какая мусорка творится у него на столе, Изуку подхватывает ведро и зажимает трубку у уха плечом. Кончик носа трет ребром ладони. По ту сторону он слышит топот нескольких пар ног, но его это не волнует вовсе.       Его план и его влияние на Белого питона одинаково безупречны.       Ах, и еще у него несколько заряженных пушек есть, ну точно.       — Я не задержусь, мальчик. Но нам действительно нужно кое-что обсудить. Откроешь сам?       Только Изуку успевает последние крошки стряхнуть в мусорку, как тут же звучит этот вопрос. Он ставит его на пол так резко, что то чуть не падает, а сам уже бежит к двери. Смотрит в глазок.       И каменеет.       Пальцами немного дрожащими открывает верхний замок, нижний и после цепочку снимает. К крошке-Беретте даже не тянется. Его рот так удивленно приоткрывается. Скорее даже непонятливо.       Глаза стекленеют.       Даже не осознавая, как долго он на самом деле молчит, Изуку все же слышит первые признаки чужого нетерпения. Белый питон только сказать что-то хочет — точно хочет, даже откашливается чутка — как Изуку выходит на пустую лестничную клетку и пораженно бормочет:       — Каччан?..       Вокруг никого. Несколько соседних дверей закрыты и молчаливы. Однако, Белому питону его ответа недостаточно, естественно, но большего он не требует. Рыком отдает приказ, а затем слышится тихий грохот.       Глушитель делает свое дело.       — Выламывай нахуй, Эйдж.       Изуку слышит этот рык в трубке, и на этом рыке весь его мир просто замыкается. По кругу. Одна и та же фраза отдается у Изуку в ушах, когда его, наконец, огорошивает.       Дернувшись назад, он захлопывает дверь, рывками закрывает ее на все замки, а цепочку на место возвращает не сразу. Руки дрожат. Пальцы тоже.       Такие шутки ему не нравятся.       Ругнувшись негромко, Изуку оставляет все так — поправит позже, нахуй это — и бежит к компьютерам. Электрический чайник на кухне с щелчком выключается, а он уже падает в кресло. И разворачивается к мониторам.       — Вот и все, Декаданс. Ждал гостей — так встречай.       В голосе Белого питона столько яда, что на весь мир хватило бы, но Изуку этого почти и не слышит. Не слышит грохота выламываемой двери. Не слышит довольный окрик Эйджиро, что отдает свои грозные приказы.       Его пальцы по клавишам буквально порхают, а мышка в ладони отдается щелчками без устали. Уже через мгновение все мониторы гаснут и тут же разгораются вновь.       Вид с камеры, что ровнехонько в главной, полностью пустой гостиной, раскрывается от угла до угла. Мордовороты Белого питона врываются в его маленькую квартирку, где Изуку провел всю свою жизнь. Здесь он играл, здесь он кушал, здесь он слушал мамины сказки.       Здесь он плакал от боли в спине, видя, как мать пытается безуспешно оттереть кровавое пятно с пола в его спаленке. Здесь он плакал, чувствуя, как много лет спустя тело его же матери остывает прямо на его руках.       Пятно из спальни так никуда и не делось. А вот его слезы все-таки высохли.       Так Изуку казалось еще задолго до того, как на экране в его пустую, давно неиспользуемую квартирку вломились, кажется, шестеро. Белый питон зашел в нее последним и в первое мгновение он был горделивым засранцем. А затем его лицо вытянулось.       — Ты! Маленький никчемный уродец! Ну ничего, только мне, блять, попадись, я тебе зад надеру, сука!       Не имея сил удержаться, Изуку заливается смехом. Откидывается на кресле и, чуть ли не скрипя от боли, хватается за живот. А остановиться все не может. Его не удивляет, что Белый питон нашел адрес именно этой квартиры, ведь она действительно принадлежала Изуку.       Та же, в которой он жил на самом деле, была зарегистрирована на имя некоего Фумикаге Токоями. И его уже пять лет как никто не стал бы искать. Потому что в живых его не было. По крайней мере так было написано во всех его документах.       Ой.       Развесело смеясь и слушая жуткую ругань в свой адрес, Изуку видит, как мужчина срывается и швыряет мобильник в стену, а затем заливает еще сильнее. Живот уже болит и не только от синяков: Изуку совсем не привык настолько сильно и долго смеяться.       Разъяренный Белый питон выглядит совсем смешно. В особенности, когда дает Эйджиро ногой под зад. Тот, кажется, даже пытается ввязаться в драку, но другие его быстро оттаскивают.       И Изуку смеется до какого-то определенного момента: пока не понимает, что действительно и не только в первые несколько секунд порадовался, ведь к нему собирался заглянуть Белый питон. Сам Белый питон. Он видит, как на экране мужчина беснуется, буйствует и матерится беззвучно: Изуку всегда отключает звук на остальных мониторах, если на одном смотрит какое-нибудь аниме. То, между прочим, так и не погасло и все еще крутится. Первая серия, вторая, дальше — спешл.       Его веселость заканчивается. Проходит резко, как будто и не было. Со странной грустью в уголках губ Изуку глядит на Белого питона. Хмурится. Только сейчас оторвав телефон, все еще прижатый к уху, он набирает другой номер. И садится удобнее.       Грудь взвывает искрометной болью, а Белый питон злится, что не нашел его, но не знает, что вчера Изуку опять проник к нему в логово. Теперь это место уже скорее пора начать называть проходным двором, но все-таки это не столь критично.       Вчера проникнув туда за пару часов до рассвета — якудзам ведь тоже нужно спать, они всего лишь люди с большим количеством власти, всего лишь люди — он все-таки вскрыл сейф с помощью еще давненько украденных отпечатков Белого питона, но это не принесло ему ничего. Расстроился ли Изуку?.. Не то чтобы, но ему определенно пришлось удерживать себя, чтобы не сорваться и не разыскать поганую змеюку. Собственное бессилие казалось фатальным и слишком грубым — в сейфе кроме бесполезных денег и бумажек ничего не было.       И Падпараджи не было.       Где еще она могла быть, Изуку и знать не знал. Но остаться без нее — остаться в лапах Сенсея и вновь гипнотизировать взглядом одну лишь точку на стене, на семь сантиметров выше пола, только бы абстрагироваться от крови, стекающей по спине, и этого ощущения лопающейся от ударов хлыста кожи — означало лишиться всего.       Лишиться свободы. Не воли, но просто свободы.       Просто воздуха.       Слушая гудки и смотря, как Белый питон все еще срывается на Эйджиро, Изуку ощущается ярко и явственно — в лунке нижнего века у него собирается влага. Он не знает, что именно задевает его так безотчетно сильно, а стоит мужчине взять трубку, говорит:       — Это было очень грубо, Каччан.       И всхлипывает.       Белый питон держит в руке тот самый телефон, что одиноко лежал на полу посреди комнаты, и недоуменно замирает. Хмурится, даже не собираясь, видимо, остывать.       — Что ты, блять, лопочешь, уебище?! По-твоему это, сука, дохрена весело или что! Ох, да ты там, наверное, дохуя собой доволен, да?! Ничего-ничего, только мне, блять, попадись еще раз!..       Изуку мотает головой и пальцами утирает влагу с щеки. Слеза его все-таки скатывается, нижняя губа так странно дрожит. Он щекой чувствует, какие неприятные и шершавые его пальцы, но на это даже не отвлекается.       Лишь колени к груди подтягивает. Снова вздрагивает. Всхлипывает.       У него грудина болит, потому что оказывается, когда с помощью крюка на другое здание перелетаешь, есть вероятность в него всем туловищем вписаться. С размаху. На скорости.       А еще у него Белый питон болит. До того, как на него начнут по-настоящему орать, Изуку лопочет:       — Я… Я говорю, что это было грубо, Каччан. Мне так не нравится. Ты сказал, что придешь на чай, но ты… Ты же сказал!       С непримиримым выражением недовольного, задетого до глубины души ребенка, Изуку смотрит на экран. Довольно быстро квартира пустеет — некоторые уходят просто наружу, другие обходят соседние квартиры, спрашивают, вызнают. Система подчинения в этом клане работает отлажено и красиво.       Пока Белый питон отнимает от уха телефон и с секунду пялится на экран — все еще пытаясь понять, шутит ли Изуку — Эйджиро по-тихому сваливает, чтобы контролировать чужую работу и дальше. Попасть под раздачу вновь ему совсем не хочется.       — Ты… Декаданс, ты там ревешь что ли?! Ты совсем дурак или что? Я же…       Изуку, никогда не отрывающийся от экрана, если там творится что-то важное и интересное, неожиданно жмурится и головой дергает. Срывается в странный, трагичный не крик, но выговор.       Он никогда не признается себе, что уже видит в мужчине что-то родное и близкое, потому что признаваться тут не в чем. У Изуку нет никакого объективного объяснения, лишь субъективные эмоции и чувства, которые трудно переваримы.       И сейчас его эмоция — грусть. Не тоска, не печаль, но резкая, безотчетная и при этом слишком отчетливая грусть, потому что он был не прочь показать обмудку свою квартирку. Он бы познакомил его с Очако, а еще приготовил бы ему что-нибудь. Съедобное и честно не отравленное. Белый питон никогда не признался бы, что ему понравилось, но Изуку ведь шарился на кухне уже не первый год. И не обманывался, зная, что готовит отменно.       Вначале он ведь даже не воспринял это всерьез, а когда мужчина обмолвился только о чайнике, об этом бездарном, глупом чайник — вздрогнул невидимо. Уже тогда это началось, уже тогда его зацепило… Зацепило то, чего не существовало. И внутри просто раскрылась эта грусть. Вновь раскрылась/показалась/объявилась, словно останавливая их интимную игру в прятки.       Она начала преследовать его еще после смерти матери, но с появлением Очако все как-то сгладилось. Когда же Очако не стало, стены словно бы заново начали источать ее, цветами плохопахнущими, и поэтому Изуку дома находиться ненавидел буквально.       Вслух никогда не признавался — был слишком тактичным, чтобы обижать свою девочку.       — Ты сказал, что придешь, но ты чертов старый пиздун! Ты не мужчина, потому что мужчина всегда держит свое слово! У нас был уговор, но его нарушение — полная херня по сравнению с твоим нынешним поступком! Я!.. Я даже чайник поставил. И… Я ведь поставил…его.       Изуку дует губы, утирает щеку мокрую о подтянутое к груди колено. Так ему не нравится. Черт с ней со сделкой, в ней ведь все равно никакого толка нет, да никогда и не было. Она была лишь предлогом того, зачем Изуку якобы за Белым питоном туда-сюда таскается.       Хотя нет. Еще она была отсрочкой его, Изуку, смертельного приговора.       Ведь если Белый питон не собирался его убить под конец, то он был кретином конченным. А он таковым не был. Только если на девяносто девять из ста, конечно.       Но цифры — бесполезная шелуха. Мужчина согласился на поставленный чайник, а Изуку после вчерашнего двигаться совсем не просто. И все равно он пошел, он поставил, он шепнул Очако, что впервые за год у него, наконец, будет гость и…       Кто знает, может Белый питон остался бы на ночь. У Изуку был чертовски удобный футон, как бы.       И вместо всего этого, мужчина наврал ему.       А так Изуку очень и очень не нравилось.       — Эй… Да ладно тебе, мальчик. Ты же… Черт побери, по-твоему это все игра какая-то или что, ну? В каком мире ты вообще живешь?! Я — якудза, ты это понимаешь или нет! Ты требуешь от меня… Я же… Блять, Декаданс.       На экранах мониторов Белый питон вздыхает и трет переносицу. Долго, немного заебанно. Изуку бурчит в трубку, но пока что ее не кладет. Он умеет добиваться того, чего ему хочется.       Или же просто хочет всегда этого так сильно, пока в итоге вселенная не пошлет его, устав противиться, и не осуществит это.       — Иди в жопу.       Поджав под себя даже пальчики ног, Изуку шмыгает носом, но постепенно ему удается успокоиться. Вновь утерев влажные щеки пальцами — на самом деле просто размазывая по коже слезы да и только — он все еще хмурится и дует губы. Смотрит на то, как мужчина выпрямляется, руку одну в карман брюк засовывает. А затем осматривается.       И только сейчас находит одинокую, даже не скрывающуюся камеру в углу, под потолком. Подходит к ней ближе, вновь открывая в рот. В этот раз все также безуспешно.       — Слушай, ну, ты же и сам понимаешь, что мы…       — Отвали. Ты меня расстроил, дурак. Даже слушать тебя не хочу.       Изуку звучит недовольно и даже притворяться не пытается. Все еще смотря на экран, он смотрит мужчине прямо в глаза — рассматривать его уже смысла нет, Изуку ведь видел его в живую. И даже не раз.       Белый питон вздыхает и перекатывается с пяток на носки. Потом оглядывается, даже отступает назад немного, проверяя не стоит ли кто в прихожей. Но, видимо, там никого нет, раз уже через мгновение Изуку слышит:       — Если я закажу еды, ты же сможешь взломать там что-нибудь, чтобы ее тебе привезли? Я все оплачу.       У Изуку вздрагивает уголок губ, а затем те, все еще поджатые, изображают немного смущенную улыбку. Отвечает он, конечно же, не сразу, а когда отвечает, его голос звучит уже много довольнее.       — Я могу взломать все, что захочу, Каччан. А еще я хочу донбури со свининой и хотто кээки*. Надеюсь, ты не думаешь шутить, потому что у меня нет на это денег, и будет очень неловко, когда еду доставят.       Все еще пошмыгивая, Изуку собственными глазами наблюдает, как губы Белого питона в довольной усмешке разъезжаются. Мысль о том, что все его камеры записывают отснятое на отдельный жесткий диск, делает Изуку тепло, и он сам улыбается шире.       — Смотри-ка, сразу оживился, ну! Не думал, что тебя так просто совратить едой, мальчик.       Изуку неожиданно заливисто смеется и, потянувшись рукой к столу, отталкивается от него вместе с креслом. Отворачивается, крутясь быстрее обычного, да глаза прикрывает. Вся комната пропадает и остается только Белый питон по ту сторону трубки.       Слыша, как он дышит и как медленно валит из квартиры, Изуку носик хмурит. Затем чешет кончик. Бормочет не очень громко, но все же насмешливо.       Совсем чуть-чуть.       — Никогда бы не подумал, что такие старперы, как ты, совращают едой. Хотя… Больше ведь нечем, да, Каччан?       Из-за того, что его голос звучит смущенно и приглушенно, Белый питон в ответ лишь смеется. Еще, кажется, говорит, какой Изуку несносный. Просто не выносимый. И умолкает. Изуку понимает, что не хочет отключаться уже секунд через пять.       Оставшиеся двадцать до следующей фразы мужчины лишь сидит, тихо-тихо дышит в трубку и вырисовывает указательным пальцем завитушку на голени, сбоку. Затем слышит:       — И да, мальчик. Я зайду. В следующий раз точно зайду. Понял?       Слыша, как хлопает дверь его дорогущего автомобиля, Изуку жмурится и голову в плечи довольно вжимает. Еще никто и никогда не предлагал заказать ему еды и не переносил его истерики так спокойно. Еще никто не держал перед ним свое слово.       Да и вообще… Опустив голос до шепота, Изуку так и не открывает глаз, но отвечает. После трубку сбрасывает. Ему почти жаль, что в конце этого придурка придется убить.       Да-да, почти.       — Я поставлю чайник, Каччан.